Уолсингем медленно шел в свою главную канцелярию, куда любой человек с улицы мог обратиться за паспортом или лицензией на ввоз товара и где рассматривались многочисленные проблемы законопослушных подданных королевы Елизаветы. У него было три помощника, трудившиеся с утра до вечера. Одно помещение было целиком отведено под хранение документации. Все, к чему прикасался Уолсингем, содержалось в чистоте и порядке. Он очень гордился этим помещением; ведь даже у парламента не было постоянного хранилища для документов. «Подумать только!» – говорил он себе, глядя на парламентских клерков, мечущихся с бумагами в руках в поисках места для их безопасного хранения. Теперь, в разгар лета, проходя по лондонским улицам, он молился о том, чтобы не было вспышки чумы, как это часто происходило в жаркое время года. В это лето, когда они так близки к успеху, не нужно бы никаких эпидемий. Все составные части операции складывались в единое целое, подобно тому как из отдельных продуктов получается готовое блюдо. Оставалось лишь выждать подходящий момент…

Забитые мусором и отбросами водосточные канавы источали зловоние. Жаркое июльское солнце способствовало процессу гниения. Неудивительно, что этим летом королевский двор покинул Лондон. Над дохлыми крысами и отбросами роились мухи. Он отвернулся и зашагал быстрее, едва увернувшись от тяжело груженной телеги, которая своими деревянными колесами давила эти гниющие отбросы, усиливая и без того весьма ощутимую вонь. Он был рад, что оказался наконец в канцелярии, в этом прибежище чистоты и порядка. Три клерка уже сидели за столами и почтительно приветствовали шефа. Он кивнул им и прошел в дальнюю комнату.

Он изучал соглашение с судовладельцами из Бордо о максимальном тоннаже, когда кто-то постучал и неуверенно открыл дверь.

– Войдите, – сказал Уолсингем, недовольный тем, что его прервали. Но его недовольство исчезло, когда он увидел вошедшего. Он попытался сохранить бесстрастное выражение лица.

– Доброе утро, сэр! Меня зовут Энтони Бабингтон, – улыбнулся ему человек с правильными чертами лица, с черными кудрями и в модной шляпе.

– Слушаю вас. Чем могу служить?

– Сэр, у меня в будущем возникнет потребность поехать за границу, поэтому я заранее хочу получить паспорт. Ваши помощники сказали, чтобы я обратился прямо к вам.

– И с чем связана эта потребность в туманном будущем? Прошу садиться! – Он указал на удобное кресло.

– Мне по делам часто приходится бывать во Франции, вернее, в Париже.

– По каким именно делам?

– Мне не очень легко признаться вам в этом, сэр. – Он взглянул на Уолсингема снизу вверх своими голубыми, как небо над Эгейским морем, глазами. – Я часто бываю при дворе, и вопросы одежды имеют для меня большое значение. Я также люблю привозить ее величеству новости о модах и маленькие безделушки, которые ей нравятся.

– Что, например?

– Ну, перчатки, духи, томики стихов в кожаных переплетах…

– Значит, вы ездите во Францию для того, чтобы приобретать такие вещички? Этим ли должна заниматься сейчас английская молодежь? Скажите мне, почему вы не в Голландии, почему вы не воюете там вместе с другими согражданами вашего поколения? Там сейчас сэр Филипп Сидней и юный Кристофер Марло из Эссекса. Разве это не почетнее, чем оставаться при дворе и совершать поездки во Францию и обратно для покупки дамских безделушек? – Он сам удивился своей вспышке гнева. – Вы напоминаете комнатную собачку, вроде той, что королева Шотландская держит у себя под юбкой.

Бабингтон пожал плечами:

– Не всем дано быть солдатами. Мы можем воевать и в других сферах. Кстати, вот вы, сэр. Лучший пример этого. – Он смотрел прямо в глаза Уолсингема.

– Я настоятельно советую вам принять во внимание мои слова, – сказал Уолсингем.

«Но в этой словесной дуэли мне, конечно, хотелось бы, чтобы ты проигнорировал их, как ты и намерен сделать, маленький зеленый хвастунишка».

– И все же, сэр, я хотел бы вернуться к моей просьбе о выдаче паспорта.

– На какое время?

– Ну, скажем, на конец лета и осень, – ответил Бабингтон, бросив небрежный взгляд по сторонам.

– Понятно. Но сейчас я не могу удовлетворить вашу просьбу. Зайдите еще раз через две-три недели и обратитесь к Роберту Пули.

– Полагаю, вы должны пересмотреть ваше решение. Возможно, я смогу помочь вам, – сказал Бабингтон.

– Каким образом?

– Как вы сказали, есть и другие поля сражений. Я мог бы для вас шпионить.

– Каким же образом?

– Как вы пожелаете. Я католик. Меня там принимают…

Уолсингем был шокирован и сам удивился своему состоянию. Никто так не поражал его последние десять лет.

– У меня есть подходы к Моргану и в Бастилии, к Паджету и Битону в посольстве королевы Шотландии в Париже, к Мендосе…

– У меня там уже есть агенты. Что именно можете сделать вы, чего не могут они?

Бабингтон смутился.

– Я думал, вы будете рады моему предложению.

– Ну, ну. Шпионы бывают разные. Чванливые люди хуже шпионов, потому что они выдают себя. Я подумаю над вашим предложением, но вы должны написать мне в подробностях, как конкретно вы собираетесь выполнять свои обязанности. Многие себя предлагают, но немногих выбирают. Не думаете ли вы, что мои пятьдесят три агента, разбросанные по всему миру, завоевали авторитет и мое доверие тем, что просто шлялись по улицам? – Он тихо засмеялся.

– Очень хорошо. – Бабингтон встал и положил руку на шпагу. – Вы еще увидите!

После его ухода Уолсингем чувствовал себя настолько взвинченным, что не мог сосредоточиться на документе о максимальном тоннаже грузов.

«Ну, друг мой, – подумал он. – Ты действительно еще увидишь!»

Близился полдень, жара усиливалась, на городских улицах воцарилась тишина. Покидая контору, Уолсингем пожелал своим секретарям всего доброго. Клерки заперли дверь и пошли обедать в Уайт-Харт. Что касается Уолсингема, то он направился в другую канцелярию, находившуюся в десяти минутах ходьбы отсюда. Пока он шел, осторожно обходя груды гниющего мусора и держа перед носом футлярчик с ароматическим шариком, его не оставляла мысль об этом странном визите. Зачем приходил Бабингтон? Может быть, его мучают угрызения совести или он готов сознаться? Или, почувствовав, что тайна его заговора перестала быть тайной, прощупывал Уолсингема?

Он задавался вопросом: «Кто я в данном случае – я сам наблюдаю или же наблюдают за мной? А может быть, у Бабингтона сдали нервы и он был готов выдать своих друзей-заговорщиков? Неужели он такой ненадежный? Тогда надо действовать быстрее, пока все не развалилось. И паспорт ему нужен на случай бегства. Эти глаза… такие необычные глаза… его взгляд… такой невинный… и такой обманчивый».

Уолсингем тряхнул головой. «Если бы моя вера не мешала мне во всем руководствоваться философией Макиавелли, я бы мог просто фабриковать доказательства и не утруждать себя выяснением мотивов действий Бабингтона». Он со вздохом повернул ключ в замке и вошел в темное помещение. Сначала он осмотрел песок, рассыпанный им у двери; никаких следов не видно. Потом подошел к следующей двери и оглядел прикрепленный к косяку волосок из конского хвоста. Здесь также все было в порядке. Никто не заходил в помещение. Наконец он проверил третью, внутреннюю дверь на предмет отпечатков пальцев на ручке, которую он накануне аккуратно вытер. Никаких следов и здесь. Он провел по ней платком и вошел во внутреннюю комнату. Здесь он чувствовал себя уютнее, чем где-либо в мире. Но иногда он ощущал себя и пленником этой комнаты. Получалось так, что эти ящички и их содержимое определяли его поведение, а не наоборот, будто где-то здесь был большой ящик и с его именем, а сам он действовал в пределах этого темного и замкнутого пространства.

Он распахнул ставни и уселся за стол.

«У меня уже, наверное, мозоли на ягодицах, – подумал он. – Если бы какому-нибудь юноше вздумалось спросить меня, каким непременным качеством должен обладать человек на моем посту, я бы ответил: большим плоским задом, привыкшим к продолжительному сидению на месте.

Бабингтон… он взбудоражил меня своим визитом. Но почему вдруг? Я не хочу, чтобы инициатива ускользнула из моих рук и перешла к нему».

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказал Уолсингем.

Филиппес просунул в дверь голову, размахивая, словно платком, листком бумаги, а затем с важным видом прошествовал к его столу.

– Вот, наконец-то, – сказал Филиппес, кладя перед ним бумагу.

По мере того как Уолсингем читал письмо, усталость его исчезала. Это было пространное письмо Бабингтона шотландской королеве, в котором подробно излагались планы спасения Марии и убийства Елизаветы. Бабингтон! Уолсингем сдержал дыхание и закрыл глаза.

– Ну вот, наконец-то.

– Это оригинал! – Филиппес почтительно передал его Уолсингему. – Я лично доставлю письмо в Чартли. Я не доверю его никакому другому курьеру. Честный Малый должен везти свое пиво в субботу, девятого июля. Так что вечером письмо уже будет у него в руках.

– И дай бог, чтобы она написала ответ.

– Не бойтесь, напишет. Горячность – ее главная черта. Разве она когда-нибудь колебалась, бросаясь очертя голову в опасные авантюры? Ее прежнее поведение в отношении Елизаветы было смелым, дерзким и вызывающим. Вы помните, она отплывала из Франции без паспорта – пусть, мол, она ее схватит и держит у себя. А перед тем как сесть на корабль, произнесла подготовленную заранее горячую речь. Помните ее слова? «Я решилась на это авантюрное предприятие, чем бы оно мне ни грозило. Я верю, что ветер будет нам благоприятствовать и мне не придется ступить на берег Англии; но если все же придется, то я окажусь в руках королевы, которая вольна поступать со мной как хочет. Если она будет столь жестокосердна, что пожелает моей смерти, она может доставить себе такое удовольствие и принести меня в жертву. Кто знает, может быть, гибель будет для меня лучшим исходом, чем жизнь».

И что же? Ветры действительно пригнали ее в Англию. И то, что она так легкомысленно заявила двадцать пять лет назад, теперь и произойдет. Надо всегда следить за своими словами – они имеют тенденцию преследовать нас и сбываться.

– Она всегда была несдержанна на язык, – сказал Уолсингем. – На это мы и можем рассчитывать. – Он с благоговейным трепетом смотрел на письмо. – Целую четверть века ей удавалось ускользать от своей судьбы. Но теперь судьба ее все-таки настигла. Передай письмо – и быстро! И вот еще что, Филиппес… – Он хотел рассказать ему о приходе Бабингтона, но что-то остановило его.

– Слушаю вас, сэр!

– Нет, ничего. – Он еще раз мрачно поглядел на письмо. – Мы с нетерпением будем ждать ее ответа.