– Розы, розы для всех!

Бабингтон вытащил из серебряной чаши дюжину роз и начал раздавать их всем сидящим за столом. Он взял темно-красную розу и воткнул ее в свои кудри. Может ли быть что-нибудь восхитительнее, чем розы в июне? Он был взволнован. Возможно, на него подействовал убаюкивающий, напоенный ароматами воздух, овевавший его, пока он с корзиной роз шел в таверну, или, может быть, эти неясные потаенные звуки, окружавшие его повсюду на лондонских улицах, – казалось, после зимнего заточения все желания и тайны выплескивались наружу. Или, возможно, это было обещанием какого-то большого предприятия или важной миссии, которые ему предстояло осуществить. А возможно, все было гораздо проще: ведь на дворе июнь, ему всего двадцать пять лет, и он богат…

– У роз восхитительный запах, – сказал Чарльз Тилни. Он закрыл глаза и вдохнул.

– Столь же приятный, как и запах надушенных перчаток королевы? – спросил Бабингтон. Тилни был одним из самых постоянных поклонников при дворе Елизаветы.

– Какой именно королевы? Нашей истинной королевы или узурпаторши – ее конкурентки? – спросил Тилни.

– Тсс! – засмеялся Бабингтон. – Кругом могут быть шпионы. Давайте в целях безопасности называть ее сокращенно УК – то есть «узурпаторша-конкурентка». – Он поднял бокал с вином. Молодое вино, только что доставленное из Франции, было красновато-розового цвета. Оно впитало в себя и солнечные лучи, и капли дождя. – Выпьем за то, чего все мы желаем, и выпьем с большим удовольствием, – сказал он, пуская графинчик по кругу.

– Перчатки УК имеют очень нежный запах. Она не выносит крепких духов. Что же касается нашей королевы, то о ней я просто ничего не знаю, – признался Тилни.

– Зато я знаю. Скажу тебе, что другого существа, подобного ей, на свете нет, – заметил Бабингтон. – Ее запах – как благоухание мечты. – Он вздохнул и, закрыв глаза, предался воспоминаниям.

Вокруг него за столом сидели все близкие друзья, какие только были у него в Лондоне, люди, готовые, как и он, на великие дела, из которых главное – вызволение королевы из неволи. И более того, готовые посадить королеву Марию на трон, которого она заслуживала. Бабингтон тихо засмеялся и сказал:

– Я должен кое-что показать вам. Работа уже закончена.

Он вытащил из кожаного мешка портрет и отступил от стола, чтобы всем было лучше видно. На портрете была изображена вся их компания в парадных одеждах с Бабингтоном в центре. Над ними по-латыни было написано: «Они вместе со мной в опасном предприятии».

– Правда, сходство удивительное? Что вы скажете? Не так ли? – спросил Бабингтон.

– Конечно, но разве разумно выставлять этот портрет на публичное обозрение?

Чидиок Тичборн оглянулся через плечо на людей, переполнявших таверну.

– Но какой в этом может быть вред? Никто и не догадается о смысле портрета.

– Давайте споем песню сапожника, – сказал Тилни. – Я начну: «Ах, мы, сапожники, так весело гуляем…»

– «Забыли мы про зависть, и нет у нас тоски…» – подхватил Джером Беллами.

– «Хоть трудимся мы мало и много отдыхаем…» – продолжил Роберт Гейдж.

– «И все-таки доходы наши очень велики», – пропел Джон Траверс.

– Расскажи мне поподробнее, – шепнул Тиборн, пока все пели.

– По дороге домой, – ответил Бабингтон. – О, теперь моя очередь петь? «За все веселье в прошлом и радостные песни…»

Поздним вечером, когда таверна почти опустела, Бабингтон и его друзья в последний раз пустили графин по кругу и вывалились в темноту ночи. Они шли группами по три или четыре человека. Бабингтон и Чидиок, которые жили рядом, замыкали шествие. Улицы не были пустынными, Лондон никогда не спал. В такую теплую ночь люди устремлялись из домов на улицы, как моль на огонек горящей свечи. Бабингтон и Чидиок сосредоточенно шагали вперед, стараясь не слышать доносившегося из темноты зазывного шепота. Кошельки с деньгами висели у них на груди под рубашкой. Но искушение замедлить шаг и насладиться прелестью ночи было слишком велико.

Они прошли по Бишопсгейт-стрит, миновали церковный дворик и оказались возле больницы Святой Марии Вифлеемской для душевнобольных.

– Иногда мне кажется, что однажды я могу оказаться в этом доме, – сказал Бабингтон, глядя на кирпичную ограду больницы.

– Почему, разве у тебя с головой не все в порядке? – спросил Чидиок. – Иногда ты бываешь чрезмерно резок. Насколько я понимаю, ты очень нервный, но не безумный.

– Трудно сказать, – ответил Бабингтон упавшим голосом. – Иногда меня преследуют мысли, которые непонятно откуда берутся. Тогда я говорю: «Изыди, сатана!» – Он слабо улыбнулся.

– Сатана… ты говоришь прямо как пуританин. Они всегда упоминают сатану.

Бабингтон и Чидиок обогнули кирпичную ограду больницы и вышли к постоялому двору под названием «Дельфин». Большинство постояльцев уже отправились спать, но из соседствующей с ним таверны еще доносился слабый шум.

– Я постоянно чувствую его присутствие, – сказал Бабингтон. – Говорят, что он может принимать весьма приятный облик. Иногда я даже слышу его голос… – Он замолчал, заметив, что Чидиок не спускает с него глаз. – Ну, я имею в виду, в воображении.

Теперь они шли мимо акведука. Даже в такой поздний час возле него толпились люди, набирая воду в кувшины. Звуки плещущейся воды были приятными, ласкающими слух. Люди набирали воду в ладони, плескали ее на лицо и шею.

– Ты думаешь, что все это – дело рук… сатаны? – спросил Чидиок. – Я должен тебе признаться, что и сам испытываю странное чувство.

Они молча шли дальше, мимо постоялых дворов, мимо купеческих домов и наконец вышли к великолепному жилищу Бабингтона с чудным садом и лужайкой для игры в шары. Неожиданно у себя за спиной они услышали чьи-то шаги, которые то замедлялись, едва они останавливались, то ускорялись, когда они убыстряли шаг. Но, оглядевшись вокруг, они никого не увидели. Бабингтон приказал открыть ворота дома, и они вошли во двор.

– Пошли в сад, – сказал Бабингтон.

Они услышали, как где-то невдалеке часы пробили два раза.

– Уже очень поздно, – заметил Чидиок.

– Но это совсем не чувствуется, разве не так? – спросил Бабингтон. Похоже, в эту ночь время проделывало какие-то фокусы. – Да ладно тебе! Можешь остаться у меня на ночь!

Он, смеясь, направился к видневшимся в темноте кипарисам и по мраморным ступеням спустился в свой изысканный сад. В глубине сада слышались всплески фонтана, напоминавшие журчание горного потока. Чидиок следовал за ним, разглядывая молчаливые мраморные статуи греческих богов и богинь, затаившихся в тисовых зарослях и взиравших оттуда на двух мужчин.

Чидиок схватил Бабингтона за руку.

– Почему? – спросил он. – Почему ты хочешь пойти на это? Посмотри, что у тебя есть! – Он указал на уходящую вдаль садовую дорожку и на величественный дом. – Ты так молод, богат, у тебя красивая жена. Почему бы тебе не довольствоваться этим? Зачем тебе эти опасные игры? Я не верю, что ты настолько религиозен. Ведь если бы это было так, ты должен бы стать священником. А ведь ты так любишь эту свою жизнь! Зачем же отказываться от нее?

– А я не отказываюсь. Ты пишешь слишком много стихов и потому всегда думаешь о потерях и печалях. Взять хотя бы эту твою поэму о герое, который умирает молодым…

– Моя «Элегия»? – спросил Чидиок. – «Моя юность прошла, хоть я еще не стар. Я видел мир, но мир меня не видел. И нить уже разорвана, хоть из нее пока не вышло пряжи. И я живу, но жизнь мою не пряла богиня человеческой судьбы. Я и сейчас живу, но все же жизнь уже прошла».

– Звучит очень печально, – заметил Бабингтон.

– Тебе стоит хорошенько подумать. Почему ты так поступаешь? Ради нее, королевы? Или ради него, сатаны?

– Конечно, ради нее. Ты знаешь, что я всегда любил ее. – Он задержал дыхание и прислушался. Было совершенно тихо. – Я как раз вчера получил от нее письмо, от нее самой. Она спрашивает, как мои дела и тому подобное. И вчера же у меня был разговор со священником Боллардом. Он готов сделать дело – отправить на тот свет узурпаторшу-конкурентку. Он и с ним еще шесть человек. Ты, я думаю, хотел бы быть одним из них? Ведь ты же бываешь рядом с королевой.

– Одним из них? – переспросил Чидиок каким-то потухшим голосом.

– Я собираюсь посвятить ее в наш план. Без ее благословения он неосуществим. Но если она благословит его – все будет в порядке.

– Прошу тебя, только ничего не пиши! – воскликнул Чидиок. – А что касается ее благословения, то – поверь мне! – все, к чему она прикасается, обречено на провал. Будто сатана и она – одно и то же!

– Ты просто ищешь оправдания своей трусости. Я найду другого вместо тебя!

– Нет, прошу тебя, я приму участие, только… – Он сделал паузу. – Прошу тебя, действуй очень осторожно!

Энтони Бабингтон в одиночестве сидел в просторном рабочем кабинете, который украшали письменный стол итальянской работы с инкрустациями, кресла, отделанные черным деревом, золотые подсвечники и мраморный бюст Марка Аврелия. Энтони писал письмо своей любимой королеве. На столе стояла фигурка святой Девы Марии, которая с мольбой взирала на Марка Аврелия. Отец Энтони страшно дорожил этой статуэткой из слоновой кости. К тому же она была очень древней. Семейная легенда гласит, что она была заказана в знак благодарности судьбе за то, что семейство уцелело во время эпидемии чумы. Но теперь стране грозит другая чума, думал Бабингтон. Чума ереси или потеря души… Он устал, вино и поздний час сделали свое дело. Он должен написать письмо сейчас, немедленно, пока он один и никто ему не мешает.

Он зажег свечу на столе и смотрел на прекрасное лицо Девы Марии. Озаренное ее светом. Такая красота, растоптана и поругана в наши дни… Все это, бесспорно, должно причинить боль Христу и Богородице.

«Да, вот почему я не могу стоять в стороне. Вот почему эта миссия должна быть осуществлена».

Энтони взял лист превосходной бумаги и начал письмо Марии, королеве Шотландской, незаконно ввергнутой в узилище, истинной королеве Англии.

Он изложил ей все планы так, как описали их Боллард и Сэвидж: произойдет вторжение войск испанского короля, причем сил будет достаточно, чтобы обеспечить победу. К ним присоединятся все истинные католики страны, а это довольно мощная сила. Елизавета должна быть захвачена и убита, в противном случае все предприятие бессмысленно.

«О могущественная и добродетельная королева! Я, вечно преданный Вам слуга, приветствую Вас. Я и мои друзья решили, что пора, даже ценой риска для нашей жизни и имущества, освободить Вас из тюремных оков и уничтожить узурпаторшу-конкурентку. Мы ожидаем Вашего одобрения. Как только мы получим его, мы немедленно начнем действовать, чтобы либо победить, либо погибнуть. Я смиренно прошу Вашего разрешения действовать от Вашего королевского имени и умоляю Вас направлять наши действия.

Для уничтожения узурпаторши, от клятвы верности которой мы освобождены вследствие ее отлучения от церкви, имеется шесть благородных джентльменов. Все они – мои лучшие друзья, которые, будучи преданными делу католической веры и Вашему Величеству, совершат эту трагическую казнь. Полагаю, что с учетом их заслуг и щедрости Вашего Величества, их героическая попытка будет справедливо вознаграждена в том случае, если они уцелеют, или эта награда достанется их наследникам. Я прошу у Вашего Величества разрешения заверить их в этом обещании».

Да, он надеялся, что она даст согласие. Хотя это благородное предприятие действительно было рискованным.

«Я сам во главе десяти джентльменов освобожу Вас из заточения. Мы будем частью более крупной группы из ста человек, которые смогут одолеть гарнизон, охраняющий Вас, и увезти Вас оттуда.

О моя королева, моя повелительница, я с трудом выдерживаю, мне трудно пережить дни, остающиеся до того момента, когда я встречусь с Вами лично и Вы обретете свободу».

Энтони вздохнул. Да, это правда. Каждый момент между настоящим и будущим казался бессмысленным и никчемным.

Начинало светать. Июньские ночи коротки. И тут и там слышалось какое-то шуршание или шелест – словом, все звуки, свидетельствующие о наступлении нового дня.

Через три дома от него находилась резиденция посла датского короля Фредерика II. Он вспомнил слова, омрачившие накануне его радостное настроение. Или на смерть.

«Но ведь рано или поздно все живое неизбежно умирает, – думал он. – А умереть во имя благородной цели – святое дело. Кровь мучеников питает церковь. И все же мне следует, пожалуй, на всякий случай запастись паспортом для выезда из Англии. Если наша попытка не удастся, будет разумнее бежать в безопасное место за границей и заняться подготовкой нового заговора, нежели попасться здесь, подобно кролику, в ловушку. Глупо умирать при первой же неудаче».