Гилберт Гиффорд стоял на палубе торгового судна, которое, несмотря на шторм, шло из Франции в Англию. Соленый морской ветер обдувал его лицо. Судно взлетало на волнах, многие пассажиры страдали от морской болезни, но Гиффорд всегда гордился тем, что не подвержен ей. Он мог есть пищу с запашком, пить испорченное пиво и при этом никогда не жаловался на желудок. Это благословение Божье, думал ренегат-католик. «Да, Господь Бог одарил меня многими благостями», – думал он, пытаясь пересчитать их. Первое и самое главное – это его происхождение от древнего и благородного семейства из Стаффордшира. И все его родственники – изворотливый брат Джордж и вспыльчивый дядя Уильям… Все они, живя постоянно в изгнании, в Париже, где у них была своя лавка, слыли активными членами группировки, мечтавшей о возвращении Англии в лоно святой церкви. Да, у человека должна быть цель в жизни. Не важно, как далека она до осуществления.

Он, Гилберт, всю жизнь заигрывал со святой церковью. Какая тяжелая участь – чувствовать себя призванным и все еще оставаться непризванным! В конце концов, после поездки в Рим он был посвящен в Реймсе в сан дьякона. Но одеяние священника ему не годилось. Тем временем его дядя Уильям оказался втянутым в отвратительную грызню между черным духовенством и иезуитами, причем все участники борьбы хотели одного – спасти Англию. Гилберт поспешил в Париж и предложил свои услуги черным священникам, которые, как осы на сладкое, слетались к немногочисленному посольству королевы Шотландии. Это было место заговоров и грандиозных проектов. Он быстро втерся в доверие к посольскому шифровальщику Томасу Моргану и его помощнику Чарльзу Паджету. Как оказалось, такая жизнь более интересна и волнующа, чем чтение молитв. И это было второе благословение Божье: он нашел дело по душе.

Работа действительно ему очень нравилась. Шифры, интриги, провозимые контрабандой деньги, опасности. Бедного старого Моргана оставили в дураках. Один из убийц, некий доктор Парри, был арестован в Англии еще до того, как попытался убить королеву Елизавету. И вот теперь Морган томится в Бастилии. Но тюремное заключение оказалось не слишком суровым, так что он почти сразу же возобновил свою заговорщическую деятельность, которой теперь руководил из тюрьмы. Заговоры, очевидно, вошли в его плоть и кровь. Без них жизнь казалась ему скучной и однообразной. Даже Гилберт в разгар событий вместе со своим дядей и неким солдатом Сэвиджем был вовлечен в заговор с целью убийства королевы. Но заговор не удался.

Томас Морган по-прежнему был твердо убежден в том, что королева Шотландии должна быть освобождена, а Англия – вновь стать католической страной. Теперь Гилберт вез от него письма к Марии в качестве доверенного курьера и посланца, пытаясь восстановить каналы связи с Марией. Уже несколько месяцев она была лишена возможности вести переписку, точнее, с тех пор, как ее перевели под надзор Паулета. Но ведь должен же найтись способ перехитрить его, с помощью местных католиков вновь наладить переписку. Гилберт знал этих людей с детства и пользовался их доверием.

На несколько месяцев это могло бы стать весьма увлекательным занятием, пока оно не надоест ему. Он был благодарен судьбе, что не посвящен в полный сан священника, ибо приезд в Англию любого католического священника считался равнозначным государственной измене. Да, пламя войны постепенно разгоралось; даже веротерпимая Елизавета приняла ряд суровых мер по защите национальной религии.

А действительно ли он радел за возвращение Англии в лоно католической церкви? Действительно ли он был искренне привержен этой идее? Он не раз задавался этим вопросом, стоя на палубе и прижимаясь к борту, пока судно швыряло в штормовом море то вверх, то вниз, подобно тому как необъезженная лошадь подбрасывает наездника.

Да, пожалуй, это было бы неплохо… Неплохо бы вернуться к старым временам.

«Но, признайся, тебя это в самом деле заботит? – вопрошал он себя. – Имеет ли для тебя значение, на каком языке звучит хоровое церковное пение – на латинском или английском? Боле того, имеет ли для тебя значение название – „Тайная вечеря“ или „Причастие“? Думаешь ли ты об этом, творя молитву?» – «Не думаю, – ответил он себе. – Но мне нравится трудиться ради самой идеи; это более увлекательно, чем чинить обувь или ухаживать за больными».

Впереди показался берег Англии. Осталось совсем недолго.

Судно, минуя Дувр, пришвартовалось в Рае, небольшом порту в графстве Сассекс. Здесь было много отмелей, песчаных банок и скрытых течений. Но все прошло благополучно. Гилберт собрал свои вещи и бодро ступил на берег. Багаж у него был небольшой, чтобы не привлекать внимания и избежать обыска. Главное для него – письма.

Проходя мимо причалов и товарных складов, он вдруг почувствовал чью-то руку у себя на плече.

– Вы не прошли таможенного досмотра, – услышал он и, обернувшись, увидел офицера королевской службы. – Пройдите со мной, сэр!

– Прошу прощения, – вежливо сказал Гилберт, – но я не видел таможенного поста, да и капитан судна не делал никаких объявлений относительно досмотра, к тому же у меня нет никакого груза. Я всего лишь пассажир.

– Пассажир? Вы прибыли по делу?

– Нет, просто блудный сын, возвращающийся домой. – Он попытался отшутиться: – Я вдруг так затосковал по дому, и к тому же моя мать…

– Откуда вы возвращаетесь?

На этот вопрос однозначного ответа у него не было. Нидерланды, как и Франция, давали убежище изгнанникам. А если назвать Испанию, то вызовет подозрение.

– Из Парижа, – наконец сказал он.

Причин пребывания в Париже можно было найти множество: учеба, служба при французском дворе, женщины, положение свободного художника и тому подобное.

– Предъявите ваш паспорт.

Гилберт охотно сделал это. С паспортом у него все было в порядке, никаких подделок.

– Подписано неким Уолсингемом, – заметил таможенник.

– Но в паспорте не говорится, каков род его занятий, – заметил его напарник. – Как долго вы были в Париже? – спросил он Гилберта.

Не дожидаясь ответа, они стали обыскивать его. Прежде всего они схватили сумку с личными вещами. Письма были спрятаны под подкладкой в сумме. Таможенники нащупали небольшое утолщение и, вспоров подкладку, обнаружили письма.

– Вот это да! Для шотландской королевы. Будет лучше, если ты, дружок, расскажешь все секретарю Уолсингему.

Хотя была еще середина короткого декабрьского дня, Уолсингем уже зажег свечу на столе и теперь не мигая смотрел на Гилберта. Желтый свет свечи подчеркивал болезненный цвет лица Уолсингема. Он оценивающим взглядом изучал Гилберта. При этом двигались только его глаза, голова же оставалась неподвижной.

Это произвело должное впечатление. Гилберт занервничал и начал переминаться с ноги на ногу.

«Действительно, этот человек выглядит как настоящий испанец, – подумал Гилберт. – Такой же темнолицый, мрачный. И все же совершенно спокойный и выдержанный. Говорят, что король Филипп Испанский выглядит точно так же. Тихий, спокойный, умеющий всегда держать себя в руках. Почему он молчит?» – подумал Гилберт.

Уолсингем продолжал не отрываясь разглядывать Гилберта. С улицы доносились выкрики уличных торговцев.

– Так, значит, ты шпионишь в пользу Моргана и шотландской королевы, – спокойным, ровным голосом сказал Уолсингем.

– Нет, я не шпион! Я возвращаюсь домой, в Стаффордшир, и Морган просто попросил меня передать письмо. – Он попытался изобразить улыбку, желая этим показать, что он всего лишь простой деревенский парень, которому ничего не известно.

– Чепуха! – Голос Уолсингема был резким. – Ты не возвращаешься домой. Ты не был здесь уже восемь лет, и поэтому тебя теперь нельзя считать своим. – Ты – солдат удачи, человек, у которого больше нет родины.

– Нет, я…

– Современный человек, стоящий вне борьбы. Кому ты привержен, Гилберт? Католической церкви? Своей семье? Думаю, что нет. Полагаю, что ты привержен единственному человеку – Гилберту Гиффорду. Разве я не прав? – Уолсингем по-прежнему в упор глядел на него.

– Да, конечно, я привержен самому себе, но не только. Я привержен еще и великим делам!

– Например, королеве Шотландии?

– Не могу сказать, что я особенно привержен ей. Я только помогал восстановить ее связи с внешним миром, – заявил Гилберт.

– Ты, наверное, удивишься, узнав, что я тоже очень хочу восстановления ее связей с внешним миром? – сказал Уолсингем.

– Еще бы! – засмеялся Гилберт. – Ведь именно вы в первую очередь хотите заткнуть ей рот, чтобы лишить возможности устраивать дальнейшие заговоры. Именно по вашему приказу она изолирована от внешнего мира.

– Да, но сейчас я нахожу, что она, пожалуй, слишком надежно изолирована. Ты меня понимаешь, Гилберт?

– Да… да… понимаю.

– Тебе ведь известно, какое наказание полагается за доставку таких писем, не так ли? Смертная казнь. – Уолсингем развел руками. – Хочешь ли ты умереть за леди, сидящую взаперти в Татбери?

– А если нет?

Уолсингем впервые за все время улыбнулся.

– Значит, ты склонен думать. «А если нет?»

– Конечно.

В этот момент раздался стук в дверь, и вошел человек с подносом в руках.

– Рождественские дары, сэр, – сказал он, ставя на стол серебряный поднос с пирожными и засахаренными фруктами.

– Я люблю рождественскую еду, хотя мне и не нравятся языческие излишества во время празднеств, – сказал Уолсингем, посасывая имбирный сахар. – Угощайся. – Он пододвинул поднос к Гилберту.

Гилберт заставил себя взять один кусочек, но во рту так пересохло, что он не мог его проглотить.

– Итак, Гилберт, я бы хотел, чтобы ты сотрудничал с нами. Будешь работать на меня. У меня отличные агенты. Тебе придется выполнять работу, которой ты сможешь гордиться. Полагаю, ты вполне справишься. Твое задание будет совсем простым: продолжай делать то, для чего ты был сюда послан. Доставляй письма, устанавливай контакты! Забирай письма для отправки. Только обо всем докладывай мне! Обо всем! В этом будет состоять твоя работа. Ну как, согласен?

– О да!

Как будто между виселицей и шпионажем мог быть выбор.

– И еще, Гилберт, на случай, если ты попытаешься обмануть меня, я все равно узнаю об этом. Ты тогда горько пожалеешь и будешь думать, что лучше бы тебе было сейчас пройти через полагающееся за твои деяния наказание. Двойной агент, пытающийся предать еще раз, нигде не найдет пощады.

– Да, сэр.

– И будь поблизости! Скоро ты мне понадобишься, – сказал Уолсингем.

В ту ночь после ужина Уолсингем удалился с Филиппе-сом во внутреннюю комнату своего дома, у дверей которой стояла охрана. За ними одну за другой закрыли три двери подряд. Кроме того, Уолсингем завел хитрое устройство из колесиков с зубчиками, которое задавало металлические шумы и глухие звуки, на фоне которых, вздумай кто-нибудь подслушивать, разобрать голоса было бы очень трудно. Бездействие давно тяготило его, и он жаждал этой встречи. Он надеялся, что она сулит новые дела и события.

– У нас теперь есть новый агент, Филиппес, – сказал хозяин дома. – Я имел сегодня удовольствие пригласить его в нашу высокую компанию. Это человек, которого мы давно ищем: данные ему рекомендации безупречны и абсолютно надежны для другой стороны. Ему не нужно ничего сочинять, потому что у него и так все в порядке: человек из хорошо известной семьи местных католиков, был активен в католических кругах за границей, рекомендован самим Томасом Морганом! И все же его католики находятся в оппозиции к местным иезуитам, что дает ему прекрасный предлог для сотрудничества с нами.

– Как его имя? – спросил Филиппес. Он сощурил свои и без того узкие глаза.

– Гилберт Гиффорд. – Уолсингем сделал паузу, желая увидеть реакцию Филиппеса на это имя. – Теперь можно осуществить и остальную часть плана. Пора вновь открыть «почтовое отделение» королевы Шотландии. Она будет переведена из Татбери в Чартли, и это будет означать перемены к лучшему – во всяком случае, в том, что касается ее переписки. Мы сможем читать ее письма, создавая при этом видимость их надежной доставки. Она любит «тайнопись». Пусть занимается этим делом. Давайте доставим ей удовольствие! Пусть ее письма проходят через… дайте подумать! Что-нибудь такое интересное? Вот! Пивная бочка! Пусть Мария прячет тайные сообщения в непромокаемом пакете в пивную бочку. В Чартли пиво не варят, поэтому приходится возить пивные бочки из ближайшего городка, а потом обратно.

– И каждый раз по одному письму? – спросил Филиппес.

– Естественно. Мы не хотим потока переписки, да и в пивной бочке много не спрячешь.

– Но пивовар? Вдруг он не захочет сотрудничать с нами?

– Это уж ваша забота, Филиппес, чтобы он согласился, – сурово взглянул на помощника Уолсингем. – Я полагаю, что вряд ли кто откажется, если придется выбирать между опасностью навлечь на себя неудовольствие властей и обещанием вознаграждения, а также тем приятным возбуждением, которое вызывает такое дело.

К Новому году Филиппес доложил, что пивовар, пожелавший проходить под кличкой Честный Малый, уже завербован.

– Он похож на собственную пивную бочку, – сказал Филиппес. – И вы не поверите, но его имя Бруно. Как говорят, он похож на медведя. И аппетит у него медвежий: он потребовал большей платы, чем вы назвали.

– И?.. – спросил Уолсингем.

– Я уплатил, конечно. У меня не было выбора…

Уолсингем поморщился. Конечно, Филиппес прав, однако как все это дорого обходится! Королева не возместит ему этих расходов.

– Да, конечно. Теперь, когда с пивоваром все улажено, хотелось бы знать, понравилась ли ему эта идея?

Филиппес громко засмеялся и кивнул.

– Я дал понять ему, что во всей цепочке людей подкуплен только он, он один. Секретарь шотландской королевы, этот французик Но, будет передавать ему пакеты.

– А он будет доставлять их прямо Паулету, который, в свою очередь, будет передавать их вам. Вы будете переводить письма, возвращать их Паулету, а он – пивовару. Затем пивовар, этот Честный Малый, передает их простому, по его мнению, курьеру для отправки во французское посольство. Однако этим курьером будет наш друг и новый коллега Гилберт Гиффорд. Гиффорд вновь передает письма Паулету, а тот – вам.

– Но зачем во второй раз? На это уйдет много времени, и задержка может вызвать подозрения… – Филиппес так рассердился, что все оспины четко проступили на его лице.

– Чтобы убедиться, что пивовар ничего не подложил и не утаил от Паулета и что Честный Малый не ведет двойную игру. И наоборот, чтобы поверить Гилберта, когда письма будут поступать извне. Агентов всегда нужно перепроверять, чтобы убедиться в том, что их продажность не зашла слишком далеко и их не используют другие лица.

Филиппес улыбнулся.

– Вы действительно настоящий мастер, – согласился он. – Никто не смог бы сравниться с вами в этой игре.

Уолсингем позволил себе секундное удовольствие. Если бы Елизавета таким же образом одобряла его действия!

– Благодарю вас. Я все это делаю для ее величества. Информация всегда стоит очень дорого. Мне хотелось бы, чтобы сегодня, чуть позже, вы встретились с нашим Гилбертом Гиффордом. – Он выждал немного и встал, чтобы вновь завести устройство, которое перестало издавать шум. Повернувшись к Филиппесу, он продолжал: – Гиффорд занят в Лондоне, он пытается сблизиться с сотрудниками французского посольства. Секретарь посла де Шерель доверчив. Гилберт старается убедить его в своей безоговорочной преданности королеве Шотландии. Он даст де Шерелю время, чтобы тот мог проверить рекомендации и отзывы о нем. Затем он сообщит де Шерелю об установлении секретной почтовой связи с королевой и предложит доставить ей письма, которые в течение года скапливались во французском посольстве. Де Шерель согласится – и вот, пожалуйста, связь будет налажена. Будет вымощена дорога, по которой шотландская королева быстро помчится к своей гибели.