– Ненавижу Татбери, – сказал секретарь Клод Но, энергично потирая руки, чтобы согреть их.

– Из всех моих тюрем эта – самая худшая, – согласилась Мария.

«Если бы они захотели сделать мою жизнь совершенно невыносимой, приблизить мою смерть или превратить меня в калеку, то лучшего способа они не могли бы изобрести, – думала она. – Но я не могу допустить и мысли в подобном их злонамеренном замысле; просто не могу поверить в такую дьявольскую жестокость этих людей. Их жестокость или ее?»

– Я не могу работать в таком холоде. – Но отложил перо в сторону.

Февральские ветры завывали над замком, который возвышался на сто футов над равниной и со всех сторон был открыт ветрам. На сей раз Марию разместили в деревянном оштукатуренном здании, когда-то служившем охотничьим домиком для дворян, приезжавших в Нидвуд-Форест на отдых; его называли «сторожкой». Теперь же в его стенах и оконных переплетах зияли дыры. К тому же он примыкал к земляным сооружениям крепостного вала, и с этой стороны был полностью закрыт для солнечных лучей. Поэтому в домике было так сыро, что вся мебель покрылась плесенью.

Двор замка был грязным, единственное подобие какого-то сада находилось вблизи конюшен и было огорожено забором. Конюшни напоминали свинарник. В воздухе витало зловоние от экскрементов, выбрасываемых за стены замка. Испарения от болот у подножия холма служили причиной частых эпидемий.

– Тогда закончим на сегодня, – сказала Мария. – Мне думается, что пора готовиться к побегу из Лангсайда. Надо бы вспомнить детали нашего бегства из Дандреннана, хотя я ужасно не люблю даже в мыслях возвращаться к этому.

Из маленькой прихожей они перешли в большую комнату, где стоял трон Марии в виде кресла с высокой спинкой и сломанными перекладинами. Хотя у нее теперь не было возможности давать кому-либо аудиенции, это кресло изображало трон, на случай, если вдруг прибудут посланцы от Елизаветы, Якова или французского посла. Что, если они вдруг появятся?

В этот момент распахнулась дверь и вошел сэр Эмиас Паулет, позвякивая пряжками на сверкающих туфлях. Он остановился, явно недовольный присутствием Марии.

– Добрый день, мадам, – сказал он и кивнул секретарю Но. Затем ловко обошел трон и начал стаскивать балдахин из старой ткани зеленого цвета с вышитым на ней девизом «В моем конце – мое начало». Ткань с глухим звуком упала вниз, накрыв собой весь трон.

– Остановитесь! Что вы делаете? – вскричала Мария.

Она ринулась к нему быстрее, чем можно было от нее ожидать. Подняв бровь, он холодно взглянул на нее:

– Оказывается, мадам, вы можете передвигаться довольно быстро, если захотите. – Он начал комкать ткань и тянуть ее к себе.

– Не трогайте! – закричала она. – Положите на место, я приказываю вам!

Он замер и издал короткий, язвительный смешок:

– Вы мне приказываете? Но вы – не моя королева. Я не присягал вам.

– Это так, вы не мой подданный, но подданные других монархов обязаны относиться ко всем правителям с должным уважением.

– Откуда вы это взяли? – засмеялся он. – Из какой-нибудь устаревшей книги о благородстве рыцарей Франции, которой вы так трогательно преданны?

– Из книги об общечеловеческом достоинстве. По какому праву вы снимаете этот символ моей королевской власти?!

– Начнем с того, что иметь его вам никогда и не позволялось, поэтому я вправе забрать его, – заявил Паулет. – На этот счет не было никаких распоряжений, а все, что официально не разрешено, считается запрещенным.

– Нет, – внезапно возразил Но. – Вы исказили установленную норму: все, что не запрещено, не подлежит запрету.

– А ты помолчи, слуга! – рявкнул Паулет. – Ты тявкаешь, как одна из собак твоей хозяйки. А теперь, мадам, предъявите мне разрешение королевы Елизаветы, и я водворю на место всю эту мишуру. – Он сунул балдахин под мышку.

– Как я могу получить что-либо от королевы Елизаветы, если я не имею права писать письма? Вы и ваш дружок Уолсингем перекрыли мне каналы связи с внешним миром. Я не могу ни отправлять, ни получать письма! – закричала Мария. – И прошу вас, сэр, не уничтожайте эту реликвию. Она принадлежала еще моей матери!

– Если теперь вы лишены возможности писать письма, то это потому, что в прошлом вы их писали слишком много. Подстрекательские письма, угрожающие королеве Елизавете и английскому королевству. Заговорщические, папистские письма! – Он плюнул на деревянный, не застеленный коврами крашеный пол. – Вы только и знали, что отправлять вашим союзникам-католикам в Европе дрянные послания, содержавшие призывы к вторжению в Англию. Отныне ограничьтесь писанием мемуаров с помощью вашего терпеливого секретаря-француза. Это все, что я вам разрешаю.

– Но мне должно быть позволено написать королеве. Даже самый ничтожный подданный в стране имеет право написать королеве, – настаивала Мария.

– О, теперь вы претендуете на права подданных? Не хотите ли этим сказать, что вы тоже ее подданная?

– Нет, конечно нет! Однако как вы находчивы!

– Тогда вы должны смириться со своей изоляцией от внешнего мира и с наказанием.

– Наказанием? В чем я виновна? – воскликнула она.

Он с отвращением тряхнул головой.

– О, мадам! Вы сами отлично знаете.

Затем он повернулся и вышел из комнаты. Она не давала ему разрешения уйти, но ведь он не считал, что должен ей повиноваться, скорее – наоборот.

Едва за ним захлопнулась дверь, Мария повернулась к Но:

– Запишите, пусть когда-нибудь об этом узнают и другие. И пусть судят об этом сами!

Но буквально трясло от гнева.

– Этот ничтожный человек низкого происхождения! С отъездом из поместья они даже перестали делать вид, что вы здесь гостья; этот человек – тюремщик. Он сторожит вас в замке, который ему не принадлежит, он получает приказы даже не от королевы, а от ее главного секретаря, следуя правилам, которые установил Уолсингем.

– Да. Вы помните тот день, когда Паулет прочитал их нам? Никакого общения между домочадцами двух хозяйств. Мои слуги не могут выходить за стены замка. Мой кучер и прачки не имеют права выезжать за ворота без стражников Паулета. Я могу разговаривать с кем-либо из окружения Паулета только в его присутствии. Не разрешается отправлять или получать почту, кроме как через французское посольство и при условии ее предварительного просмотра Паулетом. Он вскрывает адресованные мне лично письма, и я получаю их со взломанными печатями. Это наглость, Но, оскорбление и наглость!

– Это новый мир, мир избранных Богом, – сказал Но. – Он превращает ничтожных людишек в тиранов.

Мария все еще дрожала от гнева.

– Мой великолепный балдахин! Это же моя королевская эмблема!

– Они не могут отнять у вас ваше королевское достоинство и величие, мадам. Вот почему они так боятся этих символов королевской власти.

В течение почти двух месяцев Мария и ее поредевшая челядь находились под жестокой пятой сэра Эмиаса Паулета. Она никогда не могла себе представить, что ей придется страдать не только от бытовых неудобств и болезней, но и от изощренной злобы тюремщика-пуританина. Несомненно, ее передали в руки Паулета потому, что считали его неподвластным ее чарам. Всю свою жизнь она умела располагать к себе людей. Только Нокс не любил ее и находил скучной и неприятной. А сейчас дух Нокса как бы переселился в другое тело, и вот теперь такая же ненависть, казалось, исходила от Паулета. Через пять недель после приезда умерла старая мадам Ралле. Ей было почти восемьдесят лет, холод и сырость доконали ее. Мария со скорбью наблюдала за ее отпеванием в церквушке Святой Марии возле Татбери. Когда-то это был небольшой монастырь бенедиктинцев, основанный первым владельцем Татбери вскоре после смерти Вильгельма Завоевателя. Но Генрих VIII покончил с монахами, поэтому старую служанку, француженку-католичку, отпевали в англиканской церкви, где лицемерный Паулет читал Священное Писание. Он потребовал собственного присутствия на этой церемонии и внимательно наблюдал за всеми, надеясь обнаружить курьеров в момент передачи тайных писем.

Но мысли Марии в этот день были не о внешнем мире, а о постепенно таявшем ее собственном мирке. «Они один за другим покидают меня, – думала она. – Я совсем одна в этом мире».

Глядя, как опускают в могилу простой деревянный гроб, она еще раз порадовалась тому, что отправила Сетон прочь из этого холодного мрака, напоминающего круги ада в «Божественной комедии» Данте.

В марте Паулет нанес ей визит.

– Мадам, – строго сказал он, – мне неприятно констатировать, что вы вновь нарушили мои правила. Я имею в виду эту вашу папистскую привычку раздавать милостыню в Страстную неделю. Мне сказали, что вы раздали шерстяную одежду и ткань сорока двум бедным женщинам вашего возраста и, очевидно посчитав, что этого недостаточно, еще и восемнадцати бедным мальчикам в честь Якова. Как будто сам Яков занимался бы такой суеверной чепухой! Теперь, поскольку вы до сих пор настаиваете на том, что все, что не запрещено, – разрешено, позвольте добавить к прочим пунктам запретов еще один: больше никаких подаяний!

– Но, досточтимый сэр! – ответила Мария. – Мой дух и тело страдают, и я нуждаюсь в молитвах бедных.

– Чепуха! – взревел он. – Прекратите эти абсурдные рассуждения! Вы пытаетесь сделать их своими сообщниками, сделать себя объектом поклонения. Но вам меня не обмануть, как бы вы ни старались задурить голову простолюдинам.

Она почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, но сдержала себя.

– Я собирался идти к вам по другому делу, когда мне доложили о вашем глупом поступке. Что касается другого, то получены два послания, которые заинтересуют вас. – Он передал ей два письма, которые уже были вскрыты. Он не спешил покинуть ее комнату, намереваясь проследить за ее реакцией во время чтения писем.

– Вы можете идти, – сказала она. – Я в силах прочесть их без вашей помощи.

С рассерженным видом он повернулся и вышел.

Она подождала, пока он уйдет, и принялась читать. Первое послание было от французского посла.

«Любезнейшая дочь моя!

Настоящим хочу уведомить Вас о мерах, недавно принятых парламентом, в котором преобладают так называемые пуритане и другие жесткие сторонники всего английского. Как Вам известно, личные советники королевы составили клятвы верности с выражением готовности действовать в ее интересах или умереть за нее в духе старого короля Артура и его рыцарей. Тысячи подданных подписали эту клятву.

Появление клятвы вызвано угрозой заговоров против королевы и несколько истеричной реакцией на убийства за границей. Этот новый закон включен в реестр и называется „Актом о личной безопасности ее величества королевы“. Он дает судьям полномочия расследовать любой заговор и наказывать заговорщиков по собственному усмотрению.

Кроме того, парламент резко обрушился на иезуитов. Любому священнослужителю, посвященному в духовный сан после вступления Елизаветы на престол, дается 40 дней на то, чтобы покинуть Англию, иначе ему будет предъявлено обвинение в государственной измене. Любой мирянин, укрывающий таких священников, считается совершающим уголовное преступление.

Помимо этих печальных событий, которые и без того вызывают большое беспокойство, раскрыт еще один заговор некоего д-ра Уильяма Парри, который утверждает, что его наняли Томас Морган, ваш агент в Париже, и папа римский с целью убийства Елизаветы. У него нашли письмо от папского секретаря кардинала Комо, в котором, в случае успеха замысла, ему была обещана индульгенция. Для выполнения своего дела он прибыл сюда с пулей, которую благословил Рим. В итоге мой король счел нужным арестовать Томаса Моргана и посадить его в Бастилию. А Парри в наказание пройдет всю эту дьявольскую процедуру – повешение, колесование и четвертование. Но граждане были так разгневаны, что требовали более сурового наказания, как будто может быть что-то более суровое.

Сожалею, что мне приходится быть вестником таких печальных новостей.

Да утешит и благословит Вас Бог».

Мария отложила письмо. Ее сердце громко стучало. Она почувствовала, что попала в новую хитрую ловушку. Любой сумасшедший может обвинить ее в причастности к этим диким замыслам. Кажется, лихорадка убийств охватила всю страну.

«Стоит ли читать второе письмо?» – подумала она. Мария вспомнила выражение торжества на лице Паулета. Оба письма, судя по всему, не сулят ей ничего хорошего.

Она дрожащими пальцами вытащила из конверта второе письмо и принялась его читать.

«Высокочтимой и могущественной королеве Елизавете.

После тщательного рассмотрения и изучения вопроса нами было решено, что „ассоциация“, которой желает наша мать и согласно которой мы могли бы править совместно, не является для нас ни приемлемой, ни желательной идеей. Поэтому мы имеем удовольствие заявить, что „ассоциация“ не должно быть учреждена и не должна упоминаться и обсуждаться в дальнейшем.

Яков VI, Божьей милостью король Шотландии.

Официальная копия заверена Сесилом, лордом Бергли и Фрэнсисом Уолсингемом, главным секретарем, 2 марта 1585 г.»

Мария застонала, бумага выпала из ее рук.

Яков, ее сын, полностью отрекся от нее. У него не было даже смелости или сыновней доброты самому написать своей матери. Сейчас Якову почти девятнадцать лет – это возраст Дарнли, когда она встретилась с ним, и Яков, конечно, достойный сын своего отца.