Обе женщины стояли на крыше небольшой прямоугольной башни, построенной на окраине громадного охотничьего угодья, и любовались осенним сельским пейзажем. Охота только началась. Снизу доносился лай гончих – эти специфические приятные звуки, звуки осени и гона зверя по первому морозцу. У Шрусбери были прекрасные собаки, и сегодня все его своры были наготове. Среди них были и длинноногие гончие вроде шотландских борзых для охоты на оленей и зайцев, и более мелкие собаки, например бассеты и бладхаунды, выслеживающие зверя по следу. Лай собак становился все громче и нетерпеливее, как бы призывая к началу охоты, хотя псари пытались сдерживать их порыв.

Носившиеся у ног Марии ее собственные маленькие терьеры и спаниели вторили лаю своих более крупных собратьев.

– Нет, мои миленькие, вам нельзя к ним, – сказала Мария, наклоняясь к собакам и пытаясь успокоить их. – Вы должны оставаться здесь с нами и только наблюдать за происходящим. Вы такие маленькие, что вас можно перепутать с зайцами и затравить. – Она подняла и погладила скайтерьера. – Знаю, что у тебя острое чутье; главный псарь говорит, что ты можешь взять след двухчасовой давности. Но дело в том, мой дружок, что я не хочу потерять тебя.

Она нежно прижала его к себе. Это был единственный оставшийся в живых песик из тех, что леди Босуэлл послала ей почти десять лет тому назад. Мария назвала его Армагеддон потому, что это имя казалось длинным и комичным для такого свирепого малыша, и еще потому, что сам Босуэлл был прежде всего бойцом, стремившимся к своей последней битве. Конечно, имя собаки сократили до Геддон, что звучало вполне нейтрально.

– Смотрите! Шрусбери зовет нас, – сказала стоявшая с ней на крыше ее компаньонка Мария Сетон.

Они перегнулись через поручни и посмотрели вниз. Шрусбери, на своей лошади, которую обычно использовал для охоты, махал им рукой и кричал:

– Когда вернемся с охоты, мы зайдем к вам!

Мария в ответ махнула рукой в знак того, что поняла его. Охотники часто возвращались в башню после охоты, чтобы отдохнуть и рассказать о своих приключениях. Шрусбери недавно выстроил эту трехэтажную башню – модную принадлежность охотничьих парков – и украсил ее потолки замечательной лепниной – цветами Франции, Англии и Шотландии. Над каминами были развешаны семейные гербы, оконные стекла украшали геральдические знаки.

Пришпорив лошадей, охотники перешли на галоп. Яркое солнце играло на сверкающих боках лошадей, перед которыми неслись разгоряченные собаки.

Мария Сетон наблюдала за тем, как ее госпожа с завистью следила за охотниками. Были и такие времена, когда Марии Стюарт дозволялось охотиться. Однако до Тайного совета дошли слухи о том, что во время охоты Мария слишком далеко отъезжает от группы. Шрусбери строго указали за потерю бдительности, а Марию лишили привилегии охотиться. Но сейчас это не имело значения: из-за плохого самочувствия Мария просто не могла ездить верхом. Летом бывали такие дни, когда Марию приходилось носить на носилках, и она проводила время, всего лишь сидя возле пруда с домашними утками. Но Сетон знала, что Марии невыносимо было слышать лай собак, видеть их охотничий азарт и знать при этом, что она не может участвовать в охоте. В стареющем и малоподвижном теле ее сердце по-прежнему оставалось сильным и молодым.

«Что касается меня, – думала Сетон, – мои пальцы и спина тоже почти не гнутся, и я не могу больше наклоняться и носить тяжести».

Мария стояла на фоне освещенных солнцем золотистых деревьев парка и чистого, ярко-голубого неба. Неожиданно Сетон вспомнила, что уже видела это раньше, но где?

– Как идут вам эти цвета, – заметила Сетон. – Эти жемчужные тона похожи на краски, которыми обычно рисовал вас Клуэ.

Да, именно тогда это и было.

– Клуэ, – усмехнулась Мария. – Давно же это было. У тебя память ученого. – Она вздохнула и махнула рукой в сторону парка. Охотники почти скрылись из виду, но все еще был слышен лай собак. – Эти естественные тона прекраснее любых красок.

– Давайте принесем скамейку и посидим!

Они уселись рядом на скамейку, накрытую вышитой диванной подушкой. Обе Марии были одеты в черное, их темные платья притягивали солнечные лучи и приятно согревали. Профиль Марии по-прежнему был четким и миловидным и с годами совсем не изменился. Сетон видела этот профиль и раньше, еще до того, как сформировалась переносица – Мария была в детстве курносой, – и позже, когда во Франции Мария превратилась в красавицу с лебединой шеей. Она вспомнила ее и зрелой женщиной, и была свидетельницей того, как лицо стало исчезать за вуалями, – жизнь в изгнании наложила неизгладимый след на внешний облик королевы. Но сегодня освещенная солнцем Мария все еще выглядела очень красивой.

«Я верю, – думала Сетон, – что Мария способна внушить любовь мужчине, если бы нашелся такой, ее достойный. Но она уже больше никого и никогда не встретит».

– Ты помнишь дубы в окрестностях Шамбора? – спросила Мария. – И как примерно в это же время года мы ворошили под ними листву, отыскивая крупные желуди, из которых делали чайные чашечки для кукол?

– Да, тогда весь мир казался прекрасным… Я всегда буду помнить это.

– Если бы можно было вернуть то время!

– Вы жалеете о том, что уехали оттуда?

– Нет. Дело не в этом. Я хочу, чтобы мне позволили вернуться. И когда-нибудь так и будет.

Как странно, что Мария говорит об этом с такой уверенностью.

– Отчего вы так уверены в этом?

– Оттого что такова моя воля, выраженная в завещании. Я просила похоронить меня в Реймсе, рядом с могилами матери и дяди. Но боюсь, мне не придется насладиться этим путешествием!

Как спокойно произнесла она эти слова!

– Прошу вас, не говорите так! – вскричала Сетон.

– А ты будешь там, чтобы встретить меня, – продолжала Мария.

– Что вы имеете в виду? – испуганно спросила Сетон.

– Это значит, дорогая Сетон, моя любимейшая компаньонка, что я отсылаю тебя назад во Францию. И это совершится до наступления зимы.

– Нет, нет! Я ни за что не покину вас!

Мария повернулась и взглянула на нее. И в глубине ее глаз светилась такая грусть, что Сетон стало понятно значение слов: «Глаза – зеркало души».

– Ведь я твоя королева, не так ли? – сказала Мария. – Если я приказываю, ты должна ехать.

Сетон бросилась на колени и обхватила ноги Марии.

– Тогда не приказывайте мне! Не отсылайте меня!

Мария потрепала Сетон по плечу. Ткань одежды нагрелась от солнца.

– Я хочу, чтобы ты поехала в аббатство Сен-Пьер. Моя старая тетка Рене все еще настоятельница там, и она примет тебя. Сетон, дорогая Сетон, ты такая же больная и немощная, как и я. Я должна освободить тебя от твоих обязанностей. Ты ведь теперь даже не в состоянии делать мне прическу. И скоро все узнают, что у меня седые волосы!

– Если вы в силах оставаться здесь и дольше, то смогу и я, – проговорила Сетон. – Как я могу, оставив вас, уехать туда, куда так давно мечтаете поехать вы сами?

– Если уедешь ты, мне будет казаться, что уехала я сама. И кроме того, Сетон, я не остаюсь здесь. Меня переводят в Татбери. Я не могу позволить тебе ехать туда со мной. Моя совесть никогда не позволит этого. Ты только подумай – вернуться во Францию, увидеть наших старых друзей и родственников… увидеть своего дорогого брата… ах, он ведь тоже много страдал!

– Да, это так.

Лорд Сетон был ранен, попал в плен под Лангсайдом, а потом отправился в изгнание во Францию. Там он жил в такой нужде, что ему пришлось работать возчиком.

– Только не говори мне, что не хочешь встретиться с ним!

– Но еще больше я хочу остаться с вами!

– Но у тебя нет права выбора. Я приказываю тебе уехать, причем уехать до наступления зимы, иначе ты не сможешь уехать. – Она нежно приподняла ладонями лицо Сетон. – Мы всегда были близкими друзьями. Ты всю жизнь была мне верной подругой, и даже наши матери дружили: твоя мать приехала во Францию вместе с моей, – две француженки, вышедшие замуж за шотландцев. Теперь же ты должна увезти мое сердце обратно во Францию – ведь, если ты поедешь, мне будет казаться, что и я уехала тоже.

Сетон разразилась рыданиями, безудержные слезы текли по ее щекам.

– Не надо плакать, лучше молись, – сказала Мария. – Я не могу видеть твоих слез. Вся моя жизнь до сегодняшнего дня была сплошным расставанием, но теперь впервые я делаю это по своей воле. Когда ты вернешься во Францию, окажешься в безопасности, окруженная любовью и заботой, тогда ты скажешь мне спасибо. А у меня будет право гордиться добрым делом, которое я сделала. – Она вздохнула. – Ты знаешь, что они теперь пытаются мне помешать даже раздавать милостыню? Но это не имеет значения. Мои доходы настолько истощились, что я уже почти не в состоянии выделять деньги на подаяния. Франция не та, что прежде. «И восстал в Египте новый царь, который не знал Иосифа». Все правители, которых мы знали, уже умерли, и сейчас власть в руках тех, кто были детьми в нашу бытность во Франции. Подумать только: маленький Генрих стал королем, а другой маленький Генрих – теперь герцог де Гиз. Они меня не помнят, как и я их. Мое представительство превратилось теперь просто в группу изгнанников, и сейчас не осталось ни одного видного представителя Франции, который бы занимался моими делами. Вот почему они идут из рук вон плохо. К тому же с течением времени мои претензии там, во Франции, стали казаться странными. Ведь прошло более двадцати лет, как я уехала оттуда.

– Подумать только – мы покинули страну еще до начала религиозных войн, – сказала Сетон. – Боюсь, Франция теперь совершенно разорена. Нет, даже если я и вернусь туда, все равно это уже будет не та Франция, которую мы любили.

– Это ушло навсегда…

Геддон заскулил и положил лапы на платье Марии.

– Что, тебе тоже грустно? Ах ты мой старый умный песик! – Она потрепала его по голове и почесала за ушами, которые до сих пор, по истечении стольких лет, вызывали у нее чувство умиления. – Ну давай, успокой меня!

Геддон лизнул ей руку и завилял хвостиком.

– У собак хватает ума не скорбеть и не предаваться меланхолии, – заметила Сетон. – Вот почему надо всегда иметь собак. А в монастыре есть собаки?

– Думаю, да. У них всегда были собаки. Впрочем, все могло теперь измениться.

Они глядели, как солнце, посылая последние лучи, скрывалось за верхушками деревьев. Над горизонтом повисла тихая золотистая дымка. В конце уходящего дня она навевала мир и покой. Мария крепко сжала руку Сетон. Они сидели молча.

В наступающих сумерках до них доносился отдаленный лай собак. Они знали, что это возвращаются охотники. Как правило, охотники подъезжали к башне, чтобы расседлать лошадей и отнести дичь на кухню.

Мария поднялась и увидела приближающиеся горящие факелы. Несмотря на усталость, охотники пели песни и балагурили. На шестах несли три оленьи туши. Рядом, высунув языки, бежали собаки.

– Ваше величество!

Узнав голос Шрусбери, Мария как-то внутренне успокоилась и ответила:

– Слушаю вас, мой дорогой лорд Шрусбери.

– Мы собираемся передохнуть и освежиться внизу, – сказал он. – Прошу вас, прикажите затопить камины и присоединяйтесь к нам.

– С удовольствием, – ответила она и повернулась к Сетон: – Боюсь, мне понадобится целый час, чтобы спуститься. Так что давай-ка спускаться вместе.

На первом этаже уже потрескивал огонь, освещая висевший над камином герб Шрусбери: борзые, поддерживающие фамильный графский щит. Отблески огня подчеркивали красоту потолка с его изящной лепниной. Это напоминало Марии большой охотничий замок во Франции, но только в миниатюре.

Шрусбери снял шляпу и стал ею обмахиваться.

– Здесь так тепло, – сказал он.

– Хорошо ли прошла охота? – спросила Мария.

Он ответил, тщательно подбирая слова, как будто боясь, что в ее вопросе скрывается просьба:

– Да, мы взяли двух взрослых оленей и одну лань. – Он выпил бокал красного вина и закусил печеными яблоками. – Собаки потрудились хорошо, особенно гончие и борзые. Между прочим, ваш маленький терьер хорош для охоты на барсуков. Надо когда-нибудь проверить его в деле. – Он оглянулся вокруг, будто ища поддержки.

– Боюсь, терьер стал слишком стар, – сказала Мария. – Ему это не под силу, как, впрочем, и его хозяйке.

В гостиной присутствовали один из сыновей Шрусбери и несколько дворян – соседей. Они, как всегда, во все глаза глядели на Марию, стараясь запомнить каждую деталь, о которой потом можно будет рассказывать.

Графу Шрусбери Тайный совет сделал выговор за то, что слишком многое позволяет высокопоставленной пленнице. «Ну, теперь уже все скоро кончится, – думал он с облегчением. – Пятнадцать лет заточения для нас обоих подходят наконец-то к концу».

– Мадам, – тихо сказал он, держа бокал с вином у самых губ. – Насколько я слышал, вы нас покидаете и переходите под опеку некоего другого лица.

– Кто же он?

Интересно, кто бы это мог быть? Кто мог бы заменить Шрусбери? Ведь это должен быть знатный, богатый и политически благонадежный человек. Роберт Дадли? Сесил?

– Сэр Эмиас Паулет, – ответил Шрусбери.

– Кто? – Мария никогда не слышала этого имени.

– Достойный джентльмен и хороший друг сэра Фрэнсиса Уолсингема.

– И он – такого же вероисповедания, как и сэр Фрэнсис?

Мария знала, что Уолсингем принадлежал к становившимся все более известными пуританам, этой воинственной, суровой ветви протестантизма, которую не любил даже сам гениальный Мартин Лютер. Пуритане были духовными детьми Джона Нокса.

– Да, и даже еще более ревностный, – ответил Шрусбери, и у Марии упало сердце.

После того как охотники уехали и наступила ночь, Мария и Сетон отправились в свои комнаты. Камины были разожжены, холод постепенно отступал. Старый священник отец Прео уже ожидал их, чтобы произнести молитву, завершавшую этот день. Собрались все ее домочадцы, и в конце молитвы Мария добавила:

– И да хранит нас Бог, когда мы расстанемся.

Потом к ней с озадаченным видом подошли несколько человек, чтобы спросить, что она имела в виду.

– Я только что узнала, что меня переводят под покровительством нового… хозяина. Возможно, мне предложат сократить число сопровождающих меня лиц. Я прошу вас иметь это в виду и быть готовыми, если это случится, – заявила Мария.

И она удалилась в свою комнату, прежде чем они успели задать ей вопросы. Ей не хотелось говорить ни на эту тему, ни о чем-либо еще. Решение отправить Сетон во Францию лишило ее последних сил. Сетон, как всегда, помогала Марии готовиться ко сну. Прежде чем лечь, Мария открыла свою маленькую шкатулку с миниатюрами и стала вынимать их, поднося одну за другой поближе к свече.

Среди них были портреты Франциска, ее матери, Дарнли, каким он был в те времена, когда впервые приехал в Шотландию, и она сразу вспомнила встречу в окутанном туманом холодном саду и причину своей любви к нему. Была здесь и миниатюра матери Дарнли, которую Мария никогда не видела. На других миниатюрах можно было увидеть плоское лицо Екатерины Медичи и детское личико инфанта Якова. А вот и портрет… Елизаветы.

«Лицо, которое я никогда не увижу, – думала она. – Никогда в жизни. И все же, если бы я могла встретиться с ней… Нет, уже хватит размышлять на эту тему, – сказала она себе. – Достаточно. Пора забыть об этом».

Она завернула миниатюры, убрала их в шкатулку, медленно подошла к распятию, по обеим сторонам которого стояли два подсвечника, опустилась на колени и начала истово молиться.

Мария помнила, когда впервые увидела это распятие. Это было в той комнате в Сен-Пьере, где она молилась и решала мучительный для себя вопрос, возвращаться ли ей в Шотландию.

«Мне было так больно тогда, – думала она. – Мне казалось, что все страдания мира соединились и сконцентрировались в смерти Франциска. Увы, я не знала тогда, что это было лишь началом моих горестей и бед. Потом меня посетила моя тетя Рене, и она тогда долго говорила со мной. И все вдруг для меня прояснилось, стало понятным и встало на свои места».

Мария взглянула на Сетон, которая тихо сидела, читая.

«Да, правильно, что она поедет во Францию. Хорошо, что есть еще безопасное место, которое я могу предложить моим слугам. Благодарю Тебя, Боже, за то, что Ты сохранил жизнь тетушке Рене. Сейчас ей шестьдесят два года. Да пребудет она в добром здравии и послужит Тебе еще многие-многие годы».

Она оглядела комнату, которая служила ей домом почти пятнадцать лет – дольше, чем какое-либо другое место. Знакомые вещи успокаивали душу.

«Боже, да ведь я прожила под присмотром Шрусбери дольше, чем во Франции! – осознала она вдруг. – И вот теперь этому тоже приходит конец. Я готова ко всему. Но боюсь, все перемены в моей жизни – только к худшему».