– Пока жива эта злодейка, – тихо сказал худой темноволосый мужчина, – ее величество королева Елизавета не может спокойно сидеть на троне, а мы, ее верные слуги, не в состоянии поручиться за свою собственную жизнь.

Он поднял миниатюрный портрет королевы Марии и показал его своему собеседнику с таким видом, как будто это был зловещий талисман.

– Но, сэр Уолсингем, наша всемилостивейшая королева отказывается видеть правду, – ответил Томас Филиппес, главный агент Уолсингема.

Внешность Филиппеса походила на плавящееся сало: его волосы и кожа, в том числе и на лице, были сальными, лицо испещрено оспинами. Уолсингем взял другой миниатюрный портрет в такой же рамке и даже того же художника, Николаса Хилларда, и сравнил их.

– Она видит правду, – сказал он. – Но ее девиз – Video et tacco, «Вижу и молчу». Она знает правду со времен злодейского заговора Ридольфи, а это было уже четырнадцать лет тому назад. Парламент потребовал тогда смертной казни для Марии, и парламент был прав. Но королева не согласилась. – Он внимательно вглядывался в оба портрета. – В них все же есть определенное сходство, фамильное сходство.

Уолсингем вздохнул и откинулся в кресле. Он сидел в лондонской штаб-квартире, центре своей мощной системы шпионажа и безопасности, работающей на благо ее величества. Система была суровой, но действенной, как и сам Уолсингем.

– Желаете вина? – предложил Уолсингем, но таким тоном, что Филиппес поспешил отказаться.

Филиппес оглядел комнату. Он был близорук. Возможно, потому, что в течение многих лет читал запоем книги и дешифровал шифры и коды. Он, как в тумане, смутно видел выстроившиеся вдоль стены ряды ящиков с наклейками: «Испания», «Франция», «Италия», «Германия», «Шотландия», «Нидерланды», «Византия», «Африка». В каждом ящике хранились донесения агентов из этих стран, их было около пятидесяти. Шпионов удалось внедрить даже в парижское посольство самой королевы Шотландии, а последние десять лет Уолсингем имел информаторов и среди тех, кто прислуживал и Марии во время ее пребывания в Англии. На ящике с их донесениями была сделана надпись «Змея» – прозвище, которое он дал Марии. В самой Англии агенты и информаторы Уолсингема действовали повсюду: в портах, в лондонских тавернах, в иностранных посольствах. Над ящиками, оправленный в рамку, висел девиз: «Самый искусный добытчик секретов». Так называл его старый учитель Сесил. Уолсингем гордился этим больше, чем посвящением в рыцарское достоинство в 1577 году за успехи на ниве шпионажа. Ниже висел другой девиз: «Знание никогда не бывает дорогим». Он хотел бы убедить в этом королеву, однако, несмотря на ассигнования, ему приходилось оплачивать большую часть расходов из собственного кармана. Все же он не жаловался на это. Знание, с одной стороны, и забота о безопасности королевы – с другой, никогда не были слишком дорогими.

– Есть только один способ заставить королеву действовать, – наконец сказал Уолсингем. – Должны быть найдены доказательства, абсолютно надежные доказательства, причем в письменном виде, что Мария Стюарт участвует в заговоре с целью убийства Елизаветы. Тогда Марию можно было бы судить, а когда ей вынесут приговор…

– Но так уже было с герцогом Норфолкским, – напомнил ему Филиппес. Он отбросил с потного лба тонкую прядь сальных соломенных волос. – Королева не сразу разрешила привести приговор в исполнение. Она согласилась на его казнь только для того, чтобы спасти королеву Шотландии. Его просто принесли в жертву. Но ради кого она принесет в жертву Марию? Ей больше некого защищать.

– Ради самой себя, Филиппес, ради себя. – Сложив ладони лодочкой, Уолсингем поднес их ко рту и продолжал бормотать в них. – Она не пожертвует шотландской королевой до тех пор, пока на карту не будет поставлена ее собственная жизнь или трон. Вот почему нам необходимо убедить ее в том, что сейчас именно такой момент.

– Прошу прощения, я плохо расслышал вас.

– Я сказал, – Уолсингем убрал ладони ото рта, – что только в том случае, если она будет убеждена в намерении Марии убить ее, Елизавета решится покончить с ней.

Филиппес сделал гримасу.

– Вы сказали «покончить»?

– Да, казнь есть убийство с соблюдением ритуалов. Своего рода светский вариант ненавистной мессы.

Филиппес бросил на патрона быстрый взгляд. Уолсингем собирался разразиться обличительной речью по поводу католицизма, и его надо было отвлечь. Дело не в том, что Филиппес не согласен с ним. Просто ему и прежде приходилось много раз слышать эти слова. Его хозяин был одержим этой идеей.

– Люди пытались покончить с опасностью, грозившей Елизавете, но сама Елизавета еще раз защитила Марию, – с раздражением повышая голос, заявил он.

– Да. – Уолсингем неподвижно сидел, глядя в пространство. Он глубоко задумался. – Клятва верности, которую подписали тысячи лояльных английских подданных, обещая защищать Елизавету ценой своей жизни и незамедлительно убить Марию, если кто-нибудь попытается причинить ущерб Елизавете в пользу Марии. Клятва также предполагала, что, случись нечто подобное, шотландская королева перестанет существовать одновременно с Елизаветой. Кто бы стал устраивать заговоры от имени Марии? Мотивы таких заговоров устранялись бы в зародыше. Но Елизавета сказала «нет»! Почему? Никого нельзя наказывать за грехи другого человека! – Он с возмущением воздел руки к небу. – Как будто нас не наказывают ежедневно за чужие грехи!

– Я могу понять это, поскольку сама Елизавета до того, как взошла на трон, зависела от милостей других людей. Но как отнестись к тому, что она даже не позволила лишить королеву Шотландии права на наследование престола? Я не могу понять этого. Она же в действительности никогда не хотела, чтобы Мария наследовала ей! Ведь это католичка и отъявленная заговорщица! Так почему бы не убрать ее?

Уолсингем покачал головой.

– Я не знаю, – тихо сказал он. – Я не знаю. Это великая тайна. После раскрытия заговора Ридольфи она начала переговоры с шотландцами, чтобы отправить Марию назад к Мортону, где ей воздали бы по заслугам, но затем изменила свое намерение.

– А теперь самого бедного Мортона постигла такая же участь. Ну что ж, парламент примет решение, когда соберется на сессию. На сей раз парламентарии настроены решительно и дадут бой как иезуитам, так и королеве Марии.

– Постепенно все встанет на свои места. Оставшиеся предатели из числа лордов-католиков вроде Паже и Арундела выкурены. Паже бежал в Париж и присоединился там к сторонникам королевы Шотландии. – Он невесело рассмеялся. – Кто предал один раз, тот предаст и дважды.

– Что вы имеете в виду? – возбужденно спросил Филиппес.

– Паже переметнулся на нашу сторону, – ответил Уолсингем. – Он шлет мне донесения. – Он встал, открыл ящик с наклейкой «Париж – Змея», вытащил оттуда листок бумаги и передал его Филиппесу.

– Но это написано шифром, – с удивлением заметил Филиппес.

– Думаю, нет такого шифра, который вы не смогли бы прочитать. Пожалуй, вам и сны-то снятся зашифрованные!

– Это легкий шифр, им обычно пользуются дети, – сказал Филиппес. – Я могу расшифровать его прямо сейчас.

– Давайте! – Уолсингем откинулся назад, внимательно наблюдая за ним.

– «Я просматриваю все депеши, и в них сейчас нет ничего важного. Семейство Гизов усиленно занимается тем, что грабит вдовью часть наследства Марии. Теперь, когда ее дядя, кардинал, умер, нет никого, кто бы защищал ее интересы». – Он вернул листок Уолсингему.

Тот улыбнулся.

– Очень хорошо, очень хорошо! И так быстро! Да вы действительно оправдываете то, что о вас говорят мои враги. Но не переходите на их сторону! Это кончится для вас плохо. Да, как вы узнали из донесения, доходы шотландской королевы существенно сократились. Французы устали поддерживать трех вдовствующих королев – вдов Генриха II, Франциска II и Карла IX. Екатерина Медичи жаловалась, сетует по поводу того, что шотландской королеве принадлежат лучшие земельные владения во Франции. Поэтому Екатерина заменила ее богатые земли в Турени на менее плодородные в других местах. В результате доход Марии уменьшился наполовину. Это серьезно подорвало ее способность финансировать заговоры, не говоря уже о показной раздаче милостыни здесь, в Англии. События развиваются в благоприятном для нас направлении, Филиппес, да, в благоприятном для нас направлении.

– Можем ли мы поговорить откровенно? – спросил Филиппес. – Я не решаюсь сказать то, что думаю.

– Между нами не должно быть недомолвок. Они могут быть уместны между мужем и женой, между любовниками, между матерью и ребенком, но никогда – между шефом шпионов и его агентом. Говорите, – изрек Уолсингем. – Слушаю вас внимательно.

– Теперь, когда совершенно ясно, что у королевы Елизаветы не будет ребенка, который мог бы наследовать трон, поскольку у французского Лягушонка ничего не получилось, возникает вопрос, кто будет наследником?

– Яков Шотландский, – ответил Уолсингем. – Он протестант, выказывает Елизавете знаки внимания и даже готов игнорировать незавидную участь своей матери. Королеве Елизавете будет наследовать король Яков.

– Или, как иногда говорят в народе, королю Елизавете наследует королева Яков, – хихикнул Филиппес.

Уолсингем посуровел.

– Не надо шутить, когда речь идет о ее величестве. Но что касается Якова, то да, он проявляет печальную для Стюартов склонность брать себе фаворитов из числа мужчин. – Он подмигнул. – По крайней мере, этот вмешивающийся во все французский кузен вышел из игры. Еще один удар для Гизов. Я уже сказал вам, что события развиваются в благоприятном для нас направлении.

– Но что, если Яков согласится править совместно с матерью?

– Он не согласится. Яков, как и все истинные Стюарты, хочет сидеть на троне один. Он ничего не выиграет, если согласится на совместное правление с матерью. Она будет только мешать ему, как мешает Елизавете и всем остальным. Филиппес, для нее больше нет места. А знаете, что уготовано тому, для кого больше нет места? – Он открыл один из ящиков, вытащил какое-то старое письмо: – Оно уже устарело, и его содержание больше не имеет никакого значения. – И он выбросил его в окно. Письмо упало на землю, и три лошади на улице одна за другой втоптали его в грязь. – Вот что происходит. Все очень просто. Мы должны содержать наши ящики в чистоте и очищать от мусора, Филиппес. – Он встал и открыл другой ящик. – Я люблю порядок. У всех этих ящиков есть замки, а ключи, скажем так, в единственном экземпляре. Мастера, сделавшие их… исчезли. На окнах решетки, и в эту комнату ведет только одна дверь. Я никогда не оставляю ее открытой, никогда, даже на мгновение, как будто это клетка с ядовитыми змеями. О секундной небрежности можно будет сожалеть всю жизнь. Вы понимаете меня, Филиппес?

– Да.

– Я имею в виду, что содержимое ящиков представляет ценность и надежно хранится. В них содержатся сведения, которые помогут мне скомпрометировать и уничтожить шотландскую королеву. – Он поставил один из ящиков на стол. Открыв крышку, вынул из него туфлю на высоком каблуке, бутылку, молитвенник, большой кусок материи и аккуратно разложил все это на столе. – Несколько лет назад, точнее, в 1575 году, мне представилась возможность: один лондонский житель по имени Генри Кокин под угрозой пыток раскрыл все способы тайной переписки королевы Шотландии. Всего лишь одной угрозы было достаточно, чтобы он открыл мне все ее ухищрения. Всякие глупые трюки, вроде тех, что вы сейчас видите. – Он взял туфлю и поцарапал середину каблука. Взору открылось потайное отверстие, прикрытое круглой затычкой. – Вот еще! – Он вытащил пробку из пузатой бутылки и продемонстрировал еще один тайник. – Этот способ посложнее, так как содержимое тайника необходимо уберечь от попадания вина. – Уолсингем похлопал ладонью по куску ткани. – Здесь использованы симпатические чернила. Как бы в помощь мне, Мария написала инструкции, как ими пользоваться, для всех, с кем состоит в переписке. – Он покачал головой. – Она испытывала определенное удовольствие от всего этого. Я полагаю, что это занятие было для нее сродни вязанию и помогало, не скучая, коротать время.

– Где вы все это достали? – спросил Филиппес.

– В разных местах, – ответил Уолсингем. – Масштабы ее переписки ошеломляющи. Естественно, чем больше она писала, тем больше можно было перехватить. Туфля досталась нам в результате попытки связаться с графиней Нортумберленд во время восстания на севере. Ткань пересылалась через французского посланника, который был уверен, что везет обычный подарок. Бутылка была у одного иезуита, который по прибытии в Дувр выдавал себя за торговца вином из Бордо. А когда в ее свите был еще Энтони Бабингтон, шифров была такая масса, как нарциссов на склоне холма ранней весной. Теперь Энтони уехал и занимается организацией заговоров в Париже, о чем нам немедленно доносит Паже.

– Вам бы нужен большой сундук для хранения всего этого, – заметил Филиппес.

– Да нет. Я наконец придумал, как мне уничтожить ее, – заявил Уолсингем. – Знаете ли вы тридцать пятый псалом? «…Ибо они без вины скрыли для меня яму – сеть свою, без вины выкопали ее для души моей. Да придет на него гибель неожиданная, и сеть его, которую он скрыл для меня, да уловит его самого; да впадет в нее на погибель». – Уолсингем указал на лежащие на столе вещи. – Вот как мы поймаем ее. Наживкой для нее станут все каналы связи. Затем мы откроем их, причем один Мария будет считать абсолютно надежным. Для этого мы используем все способы тайной переписки: тайники, шифры и так далее. Каждая депеша, которую Мария будет получать или отправлять, будет попадать к нам в руки. Рано или поздно созреет заговор. И когда она в письменном виде изъявит согласие на участие в нем… – Он несколько раз дернул головой из стороны в сторону, словно пытаясь ослабить петлю на шее.

– Стало быть, заговор будет ненастоящим?

– Необязательно. Он может быть и настоящим. Конечно, если мы будем знать о нем с самого начала, он не будет представлять для нас угрозы. – Он начал складывать вещи снова в ящик. – Заговор Трокмортона показал нам, насколько свободно Мария могла отправлять и получать письма. Шрусбери был слишком мягок в обращении с ней. Настало время заменить его кем-нибудь из наших убежденных сторонников. И вот тогда она действительно окажется в заточении. Она будет заперта, как принцесса в башне, и не сможет получать никаких писем. – Он вздохнул. – Можно представить себе, в каком она будет отчаянии сначала… и как затем обрадуется, когда «секретная» переписка возобновится. – Он впервые за этот день рассмеялся. – Уверен, это будет самый счастливый день в ее жизни. И в нашей тоже.