«15 июля 1579 года от Рождества Христова

День святого Суизина. Существует поверье, что если в этот день идет дождь, то погода будет дождливой в течение сорока дней. По преданию, шли проливные дожди, когда мощи этого святого в 971 году были перенесены вопреки его воле. В этих местах существует немало подобных поверий. Энтони Бабингтон поведал мне сегодня утром это предание, когда все проснулись от шума проливного дождя.

В сезон дождей случаются сильные ливни. Небо чернеет, гремит гром, выпадает столько влаги, что земля не в силах впитать ее. Вода мощными потоками устремляется в овраги и превращает дороги в болота. Здесь, в поместье Шеффилд, где мы живем летом, звук дождевых капель, барабанящих по листьям гигантских дубов в парке, напоминает удары дротиков по щитам римских воинов.

Энтони пришел попрощаться со мной. Еще один человек покидает меня, человек, к которому я питала симпатию.

– Я уезжаю в Лондон. Как вы знаете, я получил довольно большое наследство. Но, всемилостивейшая государыня, я никогда не откажусь от своих принципов, никогда не брошу вас и не изменю святой вере. Вообще-то я присматриваю себе жену-католичку. Уже пора.

Я взглянула на него. Он был еще более прекрасен, чем в детские годы. Любая женщина найдет его привлекательным. Поскольку его отец умер, он имеет больше свободы в выборе невесты, чем большинство молодых людей.

– Я буду скучать по тебе, Энтони, – сказала я. – Но меня утешает то, что ты останешься верен нашей церкви. Соблюдать эту верность становится все труднее и труднее.

– Да, но, кроме того… я мог бы активно помогать, – промолвил он. – Есть планы…

– Тише, Энтони, – прошептала я. – Не впутывайся в это дело. Не сейчас.

Мне хотелось, чтобы он хотя бы немного пожил хорошей жизнью, прежде чем начать рисковать собой.

Он выглядел разочарованным. Если он думал, что я буду приветствовать его планы, то он ошибался. Становится все опаснее заниматься такими делами. Со времени моего прибытия в Англию положение католиков стало еще более трудным. Елизавета, очевидно, надеялась, что, как только находившиеся в почтенном возрасте священники вымрут, католицизм исчезнет вместе с ними. Но наиболее ревностные в своей вере изгнанники учредили в Дуэ католическую семинарию, чтобы готовить там новых священников. С 1575 года они стали тайно проникать в Англию, и неожиданно многие тайные католики, которые покорно посещали английскую церковь, перестали присутствовать на службах, а молодые люди начали переходить в католическую веру. Священники-вероотступники тайно ходили из дома в дом, служили мессу, исповедовали своих прихожан, произносили проповеди. Старые католические семейства вроде семьи Энтони создали целую тайную сеть домов, где могли укрываться эти священники. Это дало даже толчок к процветанию таких профессий, как плотники и каменщики, которые занимались строительством хитроумных убежищ для священников. Как и любая запретная вещь, католицизм стал привлекательным для мятежной, жаждущей приключений молодежи. Особенно сильным влияние католической религии было в Оксфорде.

Я знаю Энтони. Мне известно, что он тянется к этому делу и, возможно, видит себя лидером преследуемых английских католиков, хочет защитить их, руководить ими, давать им деньги. Он честолюбив, он хотел бы стать вожаком, а не просто приверженцем. Он внимательно смотрел на меня.

– Я собираюсь изучать право, – наконец произнес он.

– Хорошо, Энтони. Это принесет тебе большую пользу.

– Скоро придут иезуиты, – заявил он. – Они не изменят. Они возьмут руководство на себя, и тогда не надо будет больше трусливо прятаться и скрываться. О нет! Это не в их правилах.

– Энтони, я думаю, иезуиты не придут, – сказала я. – Новый папа Григорий XIII своими неправильными действиями в Ирландии пробудил у англичан чувство патриотизма. Какой же глупый, невероятно глупый план – вытеснить англичан! Это навсегда лишило священнослужителей права заявлять в свою защиту, что их действия не имеют политической окраски, и привело к тому, что англичане считают их злонамеренными иностранными агентами в своей стране.

– Папа Григорий по крайней мере отменил буллу об отлучении Елизаветы. Хотя бы это должно было порадовать их, – заметил Энтони.

– Нет, в результате стало только хуже, – сказала я.

Энтони выглядел озадаченным (наверное, его политические взгляды были слишком наивными), и мне пришлось объяснить ему:

– В своем „Разъяснении“ папа заявляет, что булла не носит обязательного характера, за исключением случая, когда станет возможным ее публичное выполнение. Иными словами, все подданные католического вероисповедания могут делать вид, что повинуются, пока не прибудет армия, чтобы свергнуть Елизавету.

– Вот как! – В его словах слышалось пренебрежение.

– Да, когда католик дает клятву верности, это теперь ничего не значит – он просто ждет подходящего момента.

„Разъяснение“ папы сделало нас всех скрытыми лицемерами и предателями.

– Но не вас, – заявил он. – Как королева может быть предателем?

– Я имела в виду всех католиков. Энтони, будь осторожен!

Он стремительно удалился, улыбаясь и даже смеясь. Он молод и жаждет приключений.

Мне хотелось напомнить ему о казни Катберта Мейна два года тому назад и еще двух католических священников – в прошлом году. Это были первые мученики, отдавшие свою жизнь за веру при королеве Елизавете. Боюсь, они будут не последними.

22 июля 1579 года от от Р. Х.

По-прежнему идет дождь, как и все предыдущие семь дней. Земля настолько пропиталась влагой, что стало трудно ездить на лошадях. Возникли трудности с доставкой почты.

Я жалела, что не напомнила Энтони и о других вещах, например о все более воинственной позиции короля Филиппа. Недавно он выпустил прокламацию, в которой обвинял Вильгельма Оранского в организации беспорядков в христианском мире в целом и в Нидерландах в частности и даже благословил его убийство. Сначала в Шотландии был убит лорд Джеймс, затем Колиньи – во Франции, а теперь вот Филипп призывает убить Вильгельма. Это действительно превращает католиков в убийц, которых боятся протестанты. Уже погибли два их наиболее преданных делу Реформации лидера. Неудивительно, что Елизавета напугана и что ее подданные стараются защитить ее.

Это означает, что меня все более считают „змеей, пригретой на груди“, врагом среди своих. Так называет меня Уолсингем. Но ведь они же сами упорствуют в том, чтобы держать меня здесь, среди них, хотя я умоляла их освободить и отпустить меня.

15 октября 1580 года от Рождества Христова

Неужели я так давно делала последнюю запись в своей маленькой книжке? Когда мне подарили ее после приезда в Англию, я думала, что ее хватит всего лишь на год. Но оказалось, что писала я главным образом письма, а теперь, когда мне больше не приходится писать письма, у меня нет никакого желания писать вообще, тем более что болят и немеют руки.

Эти письма – сколько же их было? Если бы их собрать вместе, они могли бы составить несколько томов. Печально и одновременно забавно; все они были на одну и ту же тему. Во всех письмах содержится крик, мольба пленницы, обращение ко всем, кто мог бы ей помочь, только об одном – посодействовать ее освобождению. Используется все: и мольбы, и сентиментальность, и обращение к чувству справедливости, к голосу крови, к милосердию, и угрозы отомстить сейчас или в будущем. Здесь и отчаянные обещания, и предложения выполнить любое условие. Но в конечном счете ответ всегда был отрицательным. И поэтому мне, пожалуй, было бы лучше просто фиксировать на бумаге свои мысли и чувства для себя и для потомства, чем употреблять громадные усилия в попытке достучаться до равнодушных сердец.

Но нет. Продолжать молчать было невозможно, ибо во мне жила надежда, что на этот раз, может быть… Постепенно я забыла, какая она, жизнь на свободе, а не в заточении. Прошло тринадцать лет с тех пор, как меня привезли в Лохливен. Мне говорят, что я утратила связь с внешним миром, который так быстро меняется, и что я живу в прошлом, среди мертвых идей и мертвых людей. Возможно, это и так, хотя мне кажется, что я все больше и больше живу в царстве вечности, во времени, которое еще только настанет. Когда я наконец преодолею страх перед Смертью, ничто больше не будет меня здесь удерживать. Но пока еще я к этому не готова, я все еще представляю себе Смерть в облике грубого офицера, который арестовывает и увозит меня (подобно тому, как это сделали англичане), отрывая меня от тех немногих вещей, которые я все еще считала для себя дорогими.

Возмездие, воздаяние, расплата. За что мне все эти страдания? Когда впервые передо мной открылись тюремные ворота – а они все одинаковы, будь то в Лохливене, Карлайле, Татбери, Уингфилде или Шеффилде, – я думала, что это возмездие. Так я считала тогда. Но ныне наказание, возмездие, страдания, результаты неудач – можно называть эти вещи какими угодно словами, – растянулись во времени слишком надолго, они несоизмеримо больше, чем сами дела. Поэтому я неустанно спрашиваю себя: почему? За что?

Шотландия иногда кажется мне чудесным сном, даже сейчас она представляется мне прекрасной, в какой-то туманной дымке. Говорят, что по прошествии времени все видится четче, но Шотландия по прошествии лет кажется мне еще более нереальной и расплывчатой. Она была моим суровым испытанием, и я не выдержала его.

Шотландия, конечно, по-прежнему существует и все еще считается опасным местом. Недавно там появилось нечто новое, что привело лордов в состояние паники. Яков подрастает, ему уже 14 лет, и у него появилась самостоятельность в суждениях. Им не так легко управлять. Яков привлек на свою сторону французского кузена Эсме Стюарта, восстав против своих опекунов. Говорят, что семейство Гизов послало Эсме для того, чтобы „совратить“ Якова. Возможно, так оно и было. И произошел еще один заговор и переворот, в результате чего граф Мортон был смещен с поста регента и предстал перед судом. Но за что? За гибель Дарнли.

Для казни Мортона была использована его любимая машина под названием „девица“, которая отрубала жертве голову. Ее называли „девицей“, потому, что, как говорили в народе, „хотя она и лежала под многими мужчинами, никому пока не удалось овладеть ею“. Уверяют, что в работе она надежнее палача. Вот так окончил свою жизнь этот гнусный человек, мой враг Мортон.

Теперь, когда Яков освободился от него, я, пожалуй, смогу сблизиться с сыном. Все эти годы нам не позволяли общаться. Но теперь-то он, уж конечно, послушает свою мать. У меня есть предложение, которое может нам обоим принести пользу.

11 июня 1582 года от Рождества Христова

Мне уже пятый десяток. Как это печально! Я не первая, кто изумляется, неожиданно оказавшись „старухой“. Но когда мне было 15, 20 или 25 лет, я думала, что юность вечна.

Николас Хиллард недавно приехал в Шеффилд, чтобы нарисовать миниатюрные портреты Шрусбери и членов его семьи. Сделал он и мой портрет, который я возненавидела. Изображенная на нем женщина была пародией на портрет девочки, выполненный художником Клуэ много лет тому назад во Франции. Черты лица те же, но расплывшиеся, как перезревшая груша. Я часто видела такие груши на деревянных тарелках для фруктов. Они еще сохраняли свою форму, но были настолько мягки, что слегка сплющивались под собственной тяжестью. Кожица груш была несколько вздутой! Между прочим, в таком состоянии они были наиболее вкусными, если их есть сразу. На следующий день они неизбежно превращались в кисель. Только подумать, как я выгляжу! И все же, если взглянуть на себя в зеркало, придется признать, что художник точно передал черты моего лица. Говоря по правде, он даже немного приукрасил меня. В действительности мой подбородок полнее, а нос острее, чем на портрете.

Женщина сорока лет. Она смотрится как самодовольная жеманница, ведьма, сладострастная людоедка, алчущая молодых мужчин. Так выглядела Дженет Битон, любовница Босуэлла, и даже элегантная Диана де Пуатье с юным Генрихом II. Обе женщины были примерно на 20 лет старше своих любовников. Я читаю сейчас „Рассказ батской ткачихи“ Чосера о смешливой распутнице, которая признается в том, что в очередной раз вышла замуж в сорок лет за двадцатилетнего парня, потому что

Звезда моя велит неугомонно

Не подавлять того, к чему мы склонны,

И гостя доброго всегда с охотой

Пускаю я в Венерины ворота[17].

Я со стыдом пишу эти слова, а вот Чосер так не стесняется.

Если бы у меня были такие наклонности, как у батской ткачихи, я бы позвала к себе Энтони Бабингтона, хотя он для меня всегда был ребенком. Но, восхищаясь мной, Энтони никогда не глядел на меня похотливым взглядом. И я слышала, что, приехав в Лондон, он счастливо женился на девушке-католичке и занял хорошее положение при королевском дворе. Позже он совершил поездку во Францию и, как уведомили меня, вошел в контакт с моим представителем в Париже Томасом Морганом. Я думаю, что он по-прежнему ищет приключений, и молюсь о том, чтобы он не стал жертвой авантюристов или негодяев.

Но чтение рассказа о батской ткачихе напомнило мне о поразительном и комичном любовном увлечении Елизаветы маленьким Франсуа, сыном Екатерины Медичи. Разница в возрасте между ними 22 года! Франсуа, которому было всего 6 лет, когда я покинула Францию, приехал в Англию, чтобы ухаживать за Елизаветой. Судя по сообщениям, он произвел на нее впечатление. Кажется, он единственный из многих претендентов, кто пересек Ла-Манш и прибыл собственной персоной для того, чтобы добиваться руки Елизаветы. Итак, она находит его очаровательным, несмотря на его маленький рост, оспины на лице и склонность к истерикам. Она зовет его Лягушонком и носит золотую заколку в виде лягушки с глазами из изумрудов. Елизавета постоянно виснет на нем и громко вздыхает.

Роберт Дадли не рад этому, но ему теперь не приходится жаловаться. Сам он тайно женился на Леттис, дочери лорда Моллиса… Королева была в ярости, когда узнала об этом от секретаря Лягушонка Франсуа. Ее верный Робин устал наконец ждать и спустя 17 лет покинул свой пост при ней. Одни говорят, что она подумывает о свадьбе с французом как бы в отместку Роберту, тогда как другие считают это своего рода компенсацией. Она скоро выйдет из того возраста, когда можно рожать детей. Видимо, поэтому она хватается за эту возможность как за свой последний шанс. Конечно, в своих отношениях с Франсуа она вряд ли хочет уподобиться батской ткачихе. Но ее Тайный совет и половина королевства внезапно утратили уверенность в том, что они желали бы таких же перемен в положении королевы-девственницы, какие произошли в жизни Роберта Дадли. Двадцать с лишним лет они всячески пытались выдать Елизавету замуж, а теперь, когда она, кажется, готова к этому, пришли в ужас.

А я? Если она выйдет замуж и родит ребенка, то мой сын лишится прав на наследование трона. Но я не могу завидовать ее свадьбе, хотя я сама никогда больше не выйду замуж. Я умру вдовой Босуэлла, таково мое желание.

Что же касается Якова, то я предложила, чтобы мы с ним правили с разрешения Ассоциации. Это предложение сейчас активно рассматривается. Тем самым будет подтверждено его право на королевство, а я получу свободу. На мой взгляд, у меня есть реальный шанс на то, что это предложение будет одобрено. В результате все наконец будут довольны. Мои старые враги в Шотландии все мертвы: лорд Джеймс, Мортон, Леннокс, Нокс. Отныне не должно быть никаких препятствий для моего возвращения на родину. Англичане наверняка облегченно вздохнут, когда отпустят меня. Держать меня здесь становится все более неразумным. Какова бы ни была причина моего заточения, она давно изжила себя, и вместо покоя и безопасности для моих врагов оно порождает только волнения и заговоры. Не моя вина, что отношения между протестантами и католиками настолько ухудшились. Но так уж случилось, и потому мое пребывание здесь одинаково опасно и для меня, и для моих тюремщиков. Я не в силах помешать безумцам строить планы и плести интриги, вовлекая в них и меня. Я стала заложницей моих собственных друзей и сторонников, и я буду жестоко наказана за их планы и намерения.

И вот свершилось: кто-то в ответ на призыв короля Филиппа попытался убить Вильгельма Оранского, главу протестантов в Нидерландах. К счастью, он остался жив, но теперь есть опасения за жизнь Елизаветы, которая является еще одним лидером протестантского мира. Кардинал Комо, исполняющий обязанности министра иностранных дел папы, в письменной форме заявил о том, что любой, кто убьет Елизавету, совершит благое дело. По его словам, „эта преступная англичанка является заклятым врагом истинной веры. Она наносит такой ущерб католичеству, что, несомненно, любой, кто лишит ее жизни с похвальным намерением послужить Богу, не только не навлечет на себя греха, но, более того, совершит благородный подвиг, особенно принимая во внимание буллу об отлучении, провозглашенную светлейшей памяти Пием V“. Итак, папский престол дал согласие на убийство, как посмотрит на это Христос?

В качестве ответной меры на послание кардинала английский парламент принял ряд жестких законов против католиков: переход из англиканской церкви в католическую считается государственной изменой, служение мессы или присутствие на ней наказуется крупным штрафом и тюремным заключением сроком на один год, а также подвергается штрафу каждый, кто уклоняется от посещения англиканских богослужений.

И все же иезуиты продолжают прибывать с континента, в борьбе за веру рискуя своей жизнью, и моей тоже. Они тайно наладили печатание книг и памфлетов и их распространение. Однажды несколько сот экземпляров такой крамолы были розданы в Оксфорде во время официальной церковной службы. А недавно они добрались до Шеффилда, и я имела огромное счастье встретиться с одним из них, отцом Сэмери. Хотя он не мог оставаться дольше, каким блаженством было провести с ним целый день! И все-таки я очень боюсь за него и его товарищей. Храни их Господь!

Вот в такой обстановке и было начато „Святое Дело“ – начато, конечно, только на словах. А подразумевает оно ни больше ни меньше как возвращение Англии в католичество. „Святое Дело“ возглавляют на этот раз мои родственники, де Гизы, в нем также принимают участие папа Григорий, король Филипп и опальные англичане-католики. Их утопический замысел состоит в том, чтобы, выйдя из Нидерландов, высадиться в Англии с пятью тысячами испанских наемников, возглавляемых моим родственником герцогом де Гизом. В Англии к ним присоединятся двадцать тысяч преследуемых за веру англичан, и они все вместе освободят меня. Обо всех этих планах мне известно через моего тайного посыльного Фрэнсиса Трокмортона, племянника Николаса. Кто я такая, чтобы противиться им? Они обещают освободить меня, и, если двери моей тюрьмы распахнутся, неужели я откажусь выйти из нее? Или мне уподобиться святому Павлу и остаться в оковах? Нет, я не сделаю этого. Ведь святой Павел был брошен в темницу за то, во что верил и что проповедовал. А я? Оказалась в заточении безо всякой причины, без малейших на то оснований. Но если так угодно Богу, я подчинюсь. И если так угодно Богу, никакая сила на земле не поможет освободить меня.

15 августа 1584 года от Рождества Христова

Праздник Успения Святой Девы Марии. Вчера я покинула Бакстон, и боюсь, что навсегда. Меня внезапно охватило чувство – какой-то внутренний голос подсказывал мне, – что все скоро переменится – что бы это могло значить? Уж не мою ли смерть? В Бакстоне я шесть недель принимала лечебные ванны, нежилась в теплой целебной воде, размягчая свои скованные ревматизмом руки и ноги. Теперь я точно знаю, что никогда не излечусь, лишь на время перестану страдать от болей. Весь день в Бакстоне был занят процедурами, а поздно вечером я возвращалась в свои комнаты в доме Шрусбери и растирала суставы специальным составом из оливкового масла, смешанного с ромашкой и розовой водой. Приятное тепло медленно разливалось по всему телу, и я спокойно засыпала. Мария Сетон, которая всегда находилась при мне, тоже страдала тяжелым ревматизмом и, пользуясь случаем, тоже принимала ванны.

В Бакстоне я часто сидела у окна, глядя на пустынную улицу, потому что с моим появлением мало кому разрешалось ходить по ней, разве что изредка промелькнет какой-нибудь соглядатай или посыльный. По одной только этой причине я не смогу оставаться здесь надолго, так же как не смогу, не мучаясь угрызениями совести, занимать весь этот дом.

И вчера вечером, когда я, как обычно, сидела у окна, меня охватило острое желание написать на стекле прощальную записку.

Я сняла с шеи бриллиант, подаренный мне герцогом Норфолком, и нацарапала на стекле: „Прощай, Бакстон, славный своими целебными водами, тебя я не увижу больше никогда“. Я полюбила Бакстон, но могу сказать ему „прощай“. Я научилась прощаться со всем, что мне дорого или что приносит мне радость. Теперь, сказала я своим английским тюремщикам, у меня осталось только то, что вам не удастся отобрать, – моя королевская кровь и моя католическая вера – именно из-за них вы держите меня в заточении.

Возвращаясь обратно в поместье Шеффилд, я глядела по сторонам, убеждаясь в том, что красота земли в разгаре лета заключается в ее совершенстве и спокойствии. Я вспомнила, как во Франции в праздник Успения в сельской местности всегда устраивались процессии. Образ Святой Девы Марии плыл над полями, как корабль. Ничего подобного в Англии нет. Когда мы проезжали через обширный парк, окружавший со всех сторон поместье, которое первоначально представляло собой охотничий домик и летнюю резиденцию, тени, отбрасываемые могучими дубами, казалось, несли желанную прохладу и восстанавливали силы, подобно воде из глубокого колодца, который так и манил остановиться и немного отдохнуть. Но, конечно, это было запрещено. Мы должны были сразу же проехать мимо высокой кирпичной сторожки у ворот и далее, нигде не задерживаясь, отправиться прямо в свои апартаменты.

Мне было разрешено отдохнуть, а моим служанкам – распаковать вещи, и только потом мне сообщили неприятную и зловещую новость. Убит Вильгельм Оранский. Он был застрелен в своем собственном доме в Делфте уроженцем Бургундии, агентом короля Филиппа.

Как сказал Шрусбери, „застрелен на отвратительно близком расстоянии“.

– Мне больно это слышать, – ответила я.

– Иного мнения ваши родственники де Гизы, – возразил Шрусбери, – и папа, и иезуиты, шныряющие вокруг, и, конечно, сам Филипп Испанский. А это все ваши друзья.

– Они мне не друзья, – заметила я.

И действительно, я не считала их своими друзьями. От них нечего было ждать, кроме пустых слов и обещаний. Я давно стала подозревать, что они не собираются помочь мне. Я была всего лишь пешкой, разменной монетой в их интригах. За ними действительно стояла реальная сила, в первую очередь армия, способная спасти меня, но они не собирались этого делать, потому что моя судьба была им безразлична. А те, кто думал и беспокоился обо мне, – фанатичные сторонники и старые дворянские католические семейства – не имели ни сил, ни возможностей мне помочь. И потому я умру здесь, в Англии, в темнице, охраняемой надежной и безжалостной протестантской стражей.

– И все-таки они ваши друзья! Если не так, почему же вы тогда связаны со всеми их интригами? С заговором Трокмортона, например? – Грустные глаза Шрусбери при этом засверкали.

Да, заговор Трокмортона. Именно так они его называют, по имени моего тайного агента, который был схвачен Фрэнсисом Уолсингемом и подвергнут пыткам. Трокмортон выполнял роль посыльного между мной, испанским послом и всеми заговорщиками в Европе, принимавшими участие в разработке „Святого Дела“.

– Меня только проинформировали об этом, – произнесла я вслух. – Я никого не поддерживала и никому не давала советов.

– Вы должны были поставить в известность королеву Елизавету! Но вы не сделали этого, а это равносильно предательству. Вы слышали о „недонесении о совершенном или готовящемся государственном преступлении“? Это значит иметь сведения об измене и утаить их. Это тяжкое преступление. – Голос Шрусбери постепенно повышался, а его учтивые манеры менялись на глазах.

В последнее время Шрусбери сильно изменился, он выглядел усталым, и он действительно устал, выполняя неблагодарную работу тюремщика. По понятным причинам Шрусбери считал, что я обманула его, устроив „заговор“ прямо у него под носом. Это было щекотливое дело.

– Дорогой друг, не будем закрывать глаза на более широкую проблему, существующую с тех самых пор, как меня стали незаконно держать здесь. Я сказала тогда сэру Фрэнсису Ноллису и продолжаю это говорить: „Если меня здесь будут держать силой, можете не сомневаться, что я, как человек отчаянный, буду сама или с помощью своих друзей предпринимать попытки осуществления моей цели“. Задача пленницы состоит в том, чтобы попытаться обрести свободу, роль тюремщика, наоборот, в том, чтобы воспрепятствовать этому. Но и с учетом задач, стоящих перед каждой из сторон, мы можем по-прежнему оставаться благородными людьми.

– Благородными! И при этом намереваться убить Елизавету!

– Никто и никогда не предлагал убить Елизавету.

– Но тот человек по имени Сомерфилд…

– Сомерфилд был сумасшедший, – ответила я. – Если вы имеете в виду человека, который отправился из Уорикшира, чтобы убить королеву и насадить ее голову на кол, „как того заслуживает порождение змеи и ехидны“. Вам, несомненно, известно, что все правители живут в страхе перед подобным мстителем. Мы все трепещем при одной только мысли об этом.

– Я уверен, что вы трепетали бы меньше, если бы его замысел осуществился. – Шрусбери с вызовом взглянул на меня.

Я была глубоко задета его словами, но старалась не подавать виду. Я, которая потеряла Риччо и Дарнли только потому, что хотела избежать убийства, с трудом вынесла это оскорбление. Убийство ужасно само по себе, каким бы способом оно ни совершалось. Яд, пуля, кинжал – все одинаково отвратительно, даже если от этого зависит твоя победа.

– Вы клевещете на меня, – наконец нашла я силы ответить.

– Вам прекрасно известно, что последует за смертью королевы. – Шрусбери перешел почти на крик. – Не изображайте из себя невинность! Когда королевы не станет, полномочий лишатся все, шерифы и судьи, советники и магистраты, та же участь постигнет лорда-наместника и парламент. Единственный законной властью будет наследник трона, следующий в роду. И это будете вы!

– Тогда придет моя очередь бояться убийцы, – парировала я. – Но неужели вы искренне считаете, что мне дозволят взойти на трон? Конечно нет.

– Значит, вы все-таки думали об этом! – вскричал Шрусбери.

– Конечно. А кто не думал бы об этом? Елизавета не назначает наследника, и риск возрастает день ото дня.

– Из-за того что против нее множатся заговоры? – Шрусбери, как бульдог, вцепился в эту тему.

– Нет, всего лишь из-за того, что каждый прожитый нами день – это подарок Бога. И мы можем лишиться его в любой момент самым естественным путем. Нет ничего постоянного.

– Постоянной останется ставка на убийство, которое быстрее и надежнее обеспечит желаемый результат, чем все эти неуклюжие заговоры с целью „вторжения“, которые раскрываются сами собой. В них вовлекается слишком много участников и курьеров, так много, что это неизбежно становится достоянием гласности, – упрямо заметил Шрусбери.

– Это благодаря вашему Уолсингему и его палачу из Тауэра, – ответила я. – Они схватили Трокмортона вместе со всеми документами, пытали и казнили его. А испанский посол, один из самых активных участников заговора, был выслан Елизаветой. Теперь в Англии нет посла Испании, и во всем, что касается моей переписки, мне приходится полагаться на посла Франции.

– Да, это произошло благодаря Уолсингему! И благодаря ему, как вам, наверное, будет небезынтересно узнать, некий иезуит Крейтон был захвачен голландцами на корабле, направлявшемся в Шотландию. О, сколько же при нем было документов, и все они о „Святом Деле Англии“, все карманы были набиты битком. Когда Крейтона схватили, он порвал все бумаги и выбросил их за борт. И что, вы думаете, произошло? Не иначе, ветер был влюблен в Елизавету: он подхватил все обрывки и швырнул их снова на борт корабля, где их подобрали наши люди. Что вы скажете на это?

– Только то, что ваша метафора, должно быть, верна и вся природа с благоговением взирает на вашу королеву фей, вашу Глориану.

– Как вы смеете произносить богохульные речи о нашей королеве? – Шрусбери был в ярости.

– Елизавета всего лишь смертная женщина, а богохульствовать в отношении смертного невозможно, – продолжала я. – Поэзия – совсем не реальность, а я боюсь, что вы, как и все остальные англичане, не видите между ними грани. Называйте Елизавету как угодно, королевой фей, Глорианой, Астреей, Селеной, Артемидой, если это ублажает вашу душу, но знайте, что она – прежде всего и главным образом – политик, а не божество. А кроме того, – я не могла удержаться от колкости, – разве не богохульство с вашей стороны превращать королеву в языческую богиню и возводить свой собственный культ королевы-девственницы?

– Скоро соберется парламент, – сказал Шрусбери, – и тогда мы решим, как наилучшим образом защитить королеву. Уверяю вас, вам больше не представится благоприятного случая.

– Друг мой, – ответила я, – у меня не было ни одного благоприятного случая с тех пор, как я сошла с корабля в Уоркингтоне, споткнулась и упала. С тех пор я так и не смогла подняться и выпрямиться в полный рост. А теперь, – я постаралась сменить тему разговора, – я уже не могу стоять прямо из-за своего ревматизма. Он, правда, немного поутих, благодаря вашим заботам и разрешению принять курс лечения в Бакстоне.

Шрусбери едва заметно улыбнулся. Ему было неловко, мы так не смогли стать настоящими друзьями. При всем этом я по-прежнему хранила надежду на возможность соединения с Яковом, что было бы для меня единственным достойным способом избавиться от этого мучительного заточения. Но если этого не произойдет, я должна буду терпеть и дальше, значит, на то воля Божья. Он вершит свою волю сюзерена над нами обеими, сюзеренами-сестрами, Елизаветой и мной. Его воля превыше всех наших заговоров, тайных планов и происков Уолсингемов».