Закончив послеполуденную трапезу, Мария занялась вышиванием и стала чуть слышно, про себя, напевать. Стоял май, и это была, пожалуй, самая теплая и удивительная весна из тех, что она помнила. Буйная зелень в одночасье покрыла землю, словно томилась под спудом в ее недрах не месяцы, а долгие годы: ветви деревьев выстрелили залпом крошечных листьев, ирисы и нарциссы выскочили из-под земли и взорвались цветами, и всего за одну ночь сквозь слежавшуюся за зиму прошлогоднюю траву проросла новая, образуя бархатистый ковер.
Мария не смогла устоять перед всепоглощающим чувством весны и обновления. Она должна сегодня побывать на природе и отдать дань этому удивительному чуду, которое Господь каждый год дарует всему живущему на земле.
В Четсуорте было много приятных мест для отдыха, но Мария облюбовала одно – обнесенную рвом одинокую беседку – и так часто бывала в ней, что называть ее стали не иначе как «Беседка королевы Марии». Как чудесно будет посидеть там сегодня на вышитой подушечке складного стула, наслаждаясь свежим ветром вечно юной весны!
Мария не забыла взять с собой широкополую шляпу. Как хорошо, что можно снова воспользоваться ею. Когда долгой и пасмурной зимой эта шляпа висит на крючке, она напоминает ей пришельца из других миров; только она одна и напоминает о том, что холодам и мраку предшествовало яркое лето.
«Надежда – это та же соломенная шляпа, висящая рядом с окном, разрисованным морозом», – подумала Мария.
Она собиралась направиться в свою любимую беседку, но вокруг все так цвело и благоухало, что Мария невольно задержалась. Кусты крыжовника были усыпаны цветами, ожила виноградная лоза, а жимолость выпустила крошечные беленькие цветочки, источающие тонкий аромат, который невозможно повторить в духах.
Мария закрыла глаза и отыскала куст жимолости, ориентируясь только по запаху. Аромат был такой сильный, пьянящий и всепроникающий, что, казалось, он не только наполняет ее тело, но и окутывает волшебством все вокруг.
Мария протянула руку, сорвала нежный, в форме колокольчика цветочек и поднесла его к губам. Сладость нектара слилась с тонкостью аромата и превратилась в нежный дурман.
Пчел тоже, по-видимому, привлекала жимолость. Мария удивилась, как много их кружилось вокруг каждого цветка. Монотонное, убаюкивающее жужжание пронизывало воздух – это была колыбельная весны.
Мария не слышала шагов Шрусбери и заметила его, когда он оказался почти совсем рядом. «Как не к месту он здесь, – первое, что пришло ей в голову. – Такой потертый и мрачный на фоне этого яркого дня. Только звери, в отличие от людей, легко вписываются в любое время года».
– Добрый день, дорогой Шрусбери, – произнесла Мария.
Она улыбнулась в надежде на ответную любезность. Но он приближался к ней с угрюмым видом и плотно сжатыми губами.
Затем он вдруг уставился на куст жимолости, как будто хотел разглядеть в нем нечто, спрятанное в глубине. Мария невольно последовала за его взглядом, но увидела только прелестную бабочку с черно-голубыми крыльями, перелетающую с цветка на цветок.
– Я получил известие, которое огорчит вас, – наконец произнес Шрусбери.
Мария сразу поняла, что он собирается ей сказать, и хотела упредить его: «Нет, нет, не говорите, я этого не вынесу». Но промолчала, а бабочка все порхала над кустом.
– Граф Босуэлл умер, – решительно и угрюмо договорил Шрусбери.
Она видела, как он протянул было к ней руки, чтобы поддержать, успокоить, утешить, но не стал этого делать и сразу же опустил их. Ему не дозволялось притрагиваться к ней.
– Сегодня утром я получил известие от Сесила. Король Фредерик сообщил им, как только его уведомили тюремные власти Драгсхольма… – снова заговорил Шрусбери.
Все, казалось, замерло, оцепенело под простертой кем-то ледяной рукой. Даже легкая бабочка, дрогнув напоследок крыльями, тихо опустилась и затаилась среди цветов. Время исчезло, жизнь обратилась в нечто.
– Как он… умер? – выговорила наконец Мария.
«Я уже произносила эти слова, это уже было раньше, – думала она. – Я спрашивала: каким образом… где он был смертельно ранен? И мальчик рассказал мне, и тогда я тоже умерла. Это было в Джедбурге много лет назад. Но он тогда не умер, нет, тогда по воле провидения его вернули мне, вернули, и началась наша истинная любовь… Может быть, судьба снова вернет мне его? Или тогда был всего лишь сон?»
– Он тихо скончался, моя госпожа, – ответил Шрусбери. – Тихо, – повторил он, – во сне. Когда стража принесла ему еду, он лежал, раскинувшись на постели, и на лице его застыла улыбка.
– Благодарю Тебя, Господи, – несколько раз кряду повторила Мария. – Он скончался от какой-нибудь болезни? – чуть слышно спросила она.
– Нет, никто этого не знал.
– Его уже похоронили?
«Опять те же слова, – думала Мария, – те же самые слова и те же вопросы. Но теперь я должна услышать другой ответ, конечно, он будет другой. Его должны переправить сюда, чтобы я могла навещать его могилу».
Голос Шрусбери прервал ее мысли:
– Да, он уже похоронен в маленькой часовне неподалеку от Драгсхольма.
Мария вскрикнула. Он ушел навсегда, его у нее отобрали. Она не только не смогла его похоронить, она никогда не увидит его могилы.
Мария разразилась такими рыданиями, что сердце Шрусбери не выдержало. Презрев протокол, он обнял Марию за плечи, сдерживая содрогающееся от рыданий тело. Он пытался ее утешить, как мог.
– Успокойтесь, моя госпожа. Граф Босуэлл страдал. С ним хорошо обращались, его хорошо кормили, и за ним хорошо ухаживали. Он был совсем рядом с любимым им морем. Он и похоронен там, где слышен рокот волн. Он всегда будет слышать вечную песню морской стихии.
«15 мая 1578 года от Рождества Христова
Вот я сижу, сжимая в руке перо и не отводя взора от листа бумаги. Мысли готовы облечься в слова, но не спешат этого сделать. Написать их на бумаге – это значит воплотить их, сделать реальными, а не написать – значит хранить их каждый миг в своей памяти. Если я запишу все, что помню, станет ли легче моя ноша? Или я испытаю двойной гнет оттого, что воспоминания отныне примут две разные формы? Одиннадцать лет назад, день в день, венчалась с графом Босуэллом. Мы прожили вместе, как муж и жена, всего один месяц, а затем нас разлучили, раскидали по разным тюрьмам и странам без законных на то причин, лишь только за то, что мы были теми, кем были. Разлука длилась десять лет и одиннадцать месяцев. Мы поклялись хранить друг другу верность до самой смерти, и она пришла за тобой. Теперь мы расстались навек.
Мой господин, мой муж и любовь моя, Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, мертв.
Наконец я нашла в себе силы написать это. Но боль не ушла, и легче не стало.
Известие принес мне Шрусбери два дня назад. Он пришел и сказал мне все сам. Он был очень добр, и я видела, как он страдает от выпавшей на его долю печальной обязанности, но все-таки он нашел в себе мужество выполнить ее, и я ему благодарна за это.
Известие достоверное, из Дании пришло подтверждение. Шрусбери сказал, что Босуэлл не оставил личных вещей и вообще ничего, что могло быть передано мне по завещанию. Он также сказал, что Босуэлл не испытывал мучений, а умер во сне.
Как могло такое случиться, чтобы он умер во сне? Я не могу представить себе, что он проявил такую слабость. Я всегда думала, что он встретит смерть лицом к лицу, как подобает воину. Но смерть – хитрая бестия, она застает нас врасплох. Она испытывает наслаждение, обманывая нас в конце жизни, который мы представляли себе совсем иным. По ее милости воины заканчивают свой жизненный путь в мирном сне, доверчивые гибнут от чашки с ядом или от ножа в спину, силачи разом теряют здоровье, а люди слова молчаливо нарушают его. Мученики верят в смелые слова и в героический пример, но часто их лишают этой веры, и тогда они погибают в позорной безвестности или вынуждены каяться в своих заблуждениях и отрекаться от того, что было смыслом их жизни.
Босуэлл умер.
Может ли он видеть меня сейчас? Возможно, он поблизости, где-то в этой комнате и наблюдает за мной? Вдруг его душа, освободившись от тюремных оков, прилетела сюда? Ох, как хорошо, если бы это было так!
Когда Шрусбери сообщил мне об этом, я почувствовала, как холод медленно сковал меня, парализуя все тело. Меня бил озноб, хотя в тот весенний день было совсем тепло.
У смерти ледяная хватка, она подобна жестокой стуже, пальцы как сосульки, и руки холодные как лед. Я добралась кое-как до постели и долго лежала с открытыми глазами и дрожа от холода.
Нечто подобное я испытала давным-давно в Джедбурге, когда моя жизнь потеряла всякий смысл. Тогда я точно так же лежала в постели, скованная холодом, не в состоянии пошевелиться, слабея с каждым моментом. Лучше бы мне было умереть тогда в Джедбурге!
Но Господь пощадил меня за все мои страдания. После этого я была счастлива лишь несколько раз, когда рядом находился Босуэлл. Теперь он ушел из жизни, и мы никогда больше не увидимся на этой земле.
Видит ли он меня сейчас? Увижу ли я его вновь, когда отойду в иной мир? Полуденное солнце, стоящее в зените, не отбрасывает тень на тот участок земли, который я вижу из окна. Смерть выглядит особенно жестокой при ярком свете дня. В сумерках или в полночь я, наверное, напишу еще, но сейчас я больше не в состоянии терпеть эту пытку.
Все слуги спят. Я зажгла свечу у изголовья кровати. Я пишу в постели, что довольно трудно само по себе, но не хочу вылезать из-под одеяла. Я чувствую себя в безопасности только здесь, в постели. Окно открыто, и я ощущаю проникающий в комнату холодный ветерок. Итак, теперь смерть уже вошла в дом, наступил ее час. Мне следует приветствовать ее и петь ей „Гимн смерти“ Ронсара. Если я так поступлю, будет ли она милостива ко мне? Разрешит ли она моему возлюбленному быть рядом со мной, освободит ли его от своей мертвой хватки?
Смерть – самый страшный тюремщик, которого не подкупить, не уговорить, его сердце никогда не смягчится… О, Смерть, даруй хотя бы один миг… Я уже однажды почти уступила его, но ты потом вернула его мне. Сделай это снова!
Я чувствую его присутствие в этой комнате, он звал меня, молил меня подняться с постели и последовать за ним. Но когда я почувствовала это, то испугалась, как никогда в жизни. Я говорила себе, что это всего лишь Босуэлл, Босуэлл, который никогда не причинит мне зла, не сделает ничего худого, но Смерть, возможно, превратила его в нечто иное, а этого я не могла выдержать. И я ждала, обхватив колени руками, пытаясь либо набраться смелости и подчиниться его зову, либо обрести чувство здравого смысла, признать все это плодом моего воображения и успокоиться. Но я не могла сделать ни того ни другого. Он был здесь, он звал меня, но я вся заледенела от страха и не могла сдвинуться с места. Я ничего не видела, не видела никакого движения. Его присутствие обращалось напрямую к моему сознанию.
Босуэлл, я не смогла. Прости меня за это. Я всего лишь простая смертная и потому испугалась».
Мария тихо закрыла тетрадь. Она была напугана, ужасно напугана. Ее сердце сильно колотилось даже после того, как она перестала писать. Она думала, эта работа успокоит ее. До некоторой степени так оно и было. Но эта комната и ужасная темнота давили на Марию. Все это напоминало ей могилу. Она не хотела оставаться в постели, где ее мучили либо ночные кошмары, либо бессонница.
Она медленно и осторожно подошла к креслу у камина, где Мария Сетон обычно оставляла для нее шаль. Шаль была на месте. Мария закуталась в нее и подошла к дверям, ведущим в смежную комнату. Босые ноги ступали по половицам совсем неслышно, а пол был не настолько холодный, чтобы возвращаться к кровати в поисках шлепанцев. Она решила пройти в свою часовню и помолиться. Там темнота не будет столь устрашающей.
Когда она вошла в соседнюю комнату, то с удивлением увидела полоску света из-под двери, ведущей в следующее помещение, и услышала едва слышные мужские голоса. Мария была уверена, что все спят. Неужели в эту теплую весеннюю ночь стражникам не до сна?
Она прежде всего не хотела, чтобы они ее увидели, ей так хотелось побыть одной! Она на цыпочках прокралась к выходу и вдруг услышала слово: Босуэлл.
Мария замерла на месте, ей показалось, что на нее обрушилась гора. Его имя, одно лишь его имя, казалось, сокрушало все вокруг. Как будто никто, кроме нее, не имел права произносить это имя.
«Как они смеют?» – мелькнула в голове гневная мысль.
– Сообщили, что несколько дней тому назад он умер, – послышался знакомый голос.
– И кто же это обнаружил?
– Какой-то мальчик, который меняет соломенную подстилку. Они так изолировали его в этой тюрьме, что к нему никто даже не мог подойти. – Это был Бабингтон, голос Энтони Бабингтона! – Босуэлл совсем потерял разум, и его держали на цепи, как животное. Но я думаю, что главное – это темнота. Каково это – прожить пять лет закованным в цепи и в темноте!
– Откуда ты знаешь?
– У меня есть приятель, которые помогает Сесилу с его корреспонденцией. Об этом при дворе известно всем, только королева Мария ничего не знает. Бедная женщина! Кто осмелился бы переполнить чашу ее страданий? – промолвил Бабингтон. – Шрусбери солгал, сказав, что Босуэлл тихо скончался в постели. Пусть она так и думает.
– Но что случилось с ним на самом деле? – настырно добивался кто-то.
– Говорю же вам: они нашли его мертвым. В сидячей позе и уже совершенно остывшим! Но сошел он с ума еще задолго до этого. Говорят, – голос стал звучать тихо и доверительно, – что вначале он боролся, пытался снести столб, к которому был прикован, но это было в самом начале, а в конце концов он был полностью сломлен и просто тихо сидел, весь заросший волосами и по уши в нечистотах…
Мария бросилась назад в свои комнаты, обхватив голову руками, будто таким образом можно было избавиться от боли и от услышанных слов.
– О, любовь моя, я не в силах перенести это известие. – Опустошенная свалившимся на нее горем, Мария безутешно рыдала. – Я не могу. Я не могу. Почему я не умерла вместо тебя? Любовь моя, жизнь моя, душа моя единственная!