Октябрьское небо над Шотландией было ослепительным; через два дня будет отмечаться Хеллоуин. Как правило, природа в это время уже становится мрачной, но в этом году деревья еще украшала золотая листва. Мортону всегда нравился канун праздника, так как, помимо прочего, он, как все считали, был добропорядочным членом пресвитерианской церкви Шотландии. Он подозвал Эрскина и предложил сесть так, чтобы ему были видны деревья за окнами дома Мортона в Далките.

Мортон бесстрастно взглянул на сидящего напротив регента. Длиннолицему Эрскину еще двенадцать лет предстояло управлять Шотландией, пока принцу не исполнится восемнадцать. Казалось, опасность восстановления Марии на троне уже миновала; заговор Ридольфи настроил Елизавету против нее. Теперь уже сама Елизавета старалась отдалить от себя Марию, ей придется платить намного больше того, что имел граф Нортумберленд, – в золоте.

– Дорогой Эрскин, вы выглядите слабым и не очень здоровым. Вы уверены, что совсем поправились после малярии? – заботливо спросил Мортон и налил ему вина.

Эрскин кашлянул.

– Не совсем. Да еще скоро зима, а в Стерлинге такие сквозняки. – Он вновь закашлялся.

– Я думал, вы к этому времени уже освоитесь и привыкнете. Мне казалось, здесь все как следует законопачено.

– Да нет, ветер повсюду так и гуляет. – Он передернул плечами. – Единственное спасение – оставаться в постели, под одеялом. Наш посланник в Дании прислал замечательное нижнее белье, которое действительно согревает, хотя и щекочет кожу.

– Дания… Рад, что хоть что-то пришло оттуда. Ненавижу короля Фредерика! Почему он не выдает нам Босуэлла?

– Надо кончать все эти уловки с «судебным процессом» и попробовать элементарный подкуп, – сказал Эрскин.

Он уставился на стоящее перед ним блюдо из голубиных грудок с можжевельником и жареным седлом кролика, затем наклонился и попробовал. Они обедали вдвоем.

Мортон улыбнулся. Это было всего лишь начало.

– Да, но для этого нам нужны деньги. Насколько вы этого хотите? Сможете ли вы ради этого согласиться на казнь?

– Вы имеете в виду убийство? – уточнил Эрскин, медленно пережевывая пищу.

– Нет, законную казнь. – Мортон отпил большой глоток французского вина из Гаскони. – Казнь матери короля.

– Марии? – Эрскин отложил вилку в сторону и уставился на Мортона.

– Англичане готовы отдать ее в наши руки для свершения правосудия. Кажется, суматоха и беспокойство, связанные с ее содержанием, измотали им нервы. Они – или, скорее, Сесил – заплатят нам, лишь бы мы взяли ее обратно.

– И сколько? – звенящим голосом спросил Эрскин. – А что, если это всего лишь трюк, чтобы восстановить ее на троне?

«Он не согласится на это, – подумал Мортон. – У него расшатались нервы, и он очень устал».

– Я пока еще не знаю. Вопрос в том, согласны ли вы?

– Я не готов ответить. – Он покачал головой. – Нокс слишком быстро слабеет. Он уже не может ходить без посторонней помощи. А что мы будем делать, когда он покинет нас навсегда?

– Тогда сделайте его последние дни счастливыми. – Мортон попытался скрыть нетерпение, звучащее в его голосе. – Не следует упускать случай, пока у англичан не изменилось настроение. Елизавета страшно возмущена заговорами своей кузины. Но, как всякая женщина, она может достаточно быстро изменить свое мнение.

– Я не могу на это согласиться, – наконец изрек Эрскин. – Чудовищное преступление – убить помазанника Божьего. Я не возьму такой грех на душу.

«Кажется, и Елизавета тоже. Господи, какие же трусы нас окружают! Он не может оставаться регентом оставшиеся двенадцать лет, – подумал Мортон. – Он сделает из нас робких девушек и беззубых евнухов. У руля Шотландии должна стоять сила, бессилие ей ни к чему».

– Можете называть это как угодно, – продолжал Эрскин. – Я бы назвал некоторые из наших деяний тиранией и грехом.

Это уже настораживало.

– Уж не собираетесь ли вы вернуться в ваш фамильный монастырь в Инчмахом, Эрскин? Почему вдруг такая смена позиции? – спросил Мортон язвительным тоном.

– Всего лишь размышляю. Именно этого нам не хватает.

– А, тогда ясно. Забудьте об английском предложении. Как поживает маленький король?

Свет, проникавший в окно, отражался в бокале, и в его лучах французское вино было совершенно прозрачным. И тут в голову Мортону пришла мысль.

– Настоящий умница. Спокойный, старательный и послушный. Абсолютно не похож ни на одного из родителей, если, конечно, не скрывает своей подлинной натуры. У него есть любимица обезьянка, – неожиданно вспомнил Мортон. – Он называет ее своей маленькой проказницей и позволяет лазать по себе. Обезьянку совсем еще крошечной подарил ему моряк. Она единственное существо, которое он любит.

– Его мать пыталась прислать ему пони, но мы не позволили, – вспомнил Мортон. – Надеюсь, он по-прежнему ненавидит ее?

– Да. Уж Бьюкенен заботится об этом.

– Хорошо. Все же он может однажды попытаться освободить ее.

– Нет, вряд ли, – ответил Эрскин. – Думаю, он будет дорожить своим троном и не захочет уступить его кому бы то ни было. Так что вся эта ненависть к Марии, возможно, окажется ненужной. – Он печально посмотрел на Мортона.

«А он изменился! – подумал Мортон. – Он вырабатывает для себя какой-то новый курс. На последующие двенадцать лет? Нет!»

Сменив тему, они обсудили сплетни о Хаттоне, новом фаворите Елизаветы, о переводе «Комментариев Цезаря», книги, только что напечатанной в Англии, о протесте, который заявил русский царь Иван Грозный в связи с кровопролитием во время Варфоломеевской ночи. Дрейк с благословения Елизаветы на днях отправился пиратствовать к берегам Испании. В Лондоне открылась Королевская биржа; по словам очевидцев, она была великолепна. В битве при Лепанто армия Филиппа нанесла поражение турецкой армии под предвадительством Али-паши. Это было великолепное морское сражение. Флот Сулеймана был уничтожен, при этом было освобождено десять тысяч галерных рабов, все они были христианами. К несчастью, такая победа дала Филиппу возможность бросить все силы на уничтожение еще одного своего врага – еретиков.

– Мы живем в замечательное время, – сказал Эрскин.

Он взглянул на сладости, которые только что принес и поставил перед ним на стол сам Мортон. Там было что-то с миндалем и корицей.

– Обычное деревенское угощение, – сказал Мортон. – Это творог с привкусом лимона. Иногда немного горчит, но таким он и должен быть. Мой повар говорит, что местное население ест его, чтобы набраться сил на зиму.

Они взяли ложки и начали есть творог.

«Вкус своеобразный, чувствуется лимон и что-то еще, – подумал Эрскин. – Похоже на пижму».

Вскоре обед был закончен, и он отбыл, ибо ему предстояло проделать сорок пять миль до Стерлинга.

– Чудесный день, и я могу насладиться закатом, – сказал Эрскин. – Когда стемнеет, я сделаю остановку в Линлитгоу.

Но он не успел доехать до этого места – дикая боль в желудке заставила его остановиться. Ему пришлось воспользоваться посторонней помощью, чтобы слезть с лошади. Его доставили на постоялый двор, где он обычно останавливался. Ночью ему стало хуже, и под утро он умер. Эрскин был вторым регентом, умершим в Линлитгоу.

Его преемником стал Мортон.

Сразу же после Дня Всех Святых погода резко изменилась. Над Шотландией проносились шторм за штормом, сопровождаемые ледяным колючим дождем и сильным ветром. С океана накатывались огромные волны, которые с силой ударялись о берег и замок Ферт-оф-Форт и неслись дальше, заполняя водой лиманы, узкие заливы и устья рек; их брызги высоко вздымались в воздух. Последние листья облетали с деревьев и уносились потоками воды.

Превозмогая сильную боль, Нокс 9 ноября поднялся на кафедру в церкви Святого Джайлза и передал обязанности священника своему преемнику. Однако голос проповедника был настолько слаб, что его речь могли услышать лишь те, кто стоял в нескольких шагах от кафедры. Совсем обессиленному, ему помогли спуститься вниз. Все прихожане следовали за ним, пока он с трудом шел до своего дома.

Он пригласил нескольких друзей на ужин и настоял на том, чтобы провести этот вечер вместе с ними за столом.

– Откройте еще одну бочку вина, – приказал он дребезжащим голосом Маргарет, которую он иногда ласково называл Марджори.

– Нет, – возразил один из гостей. – В ней больше ста галлонов, нам столько не выпить. Сохрани ее для более торжественного случая.

На что Нокс ответил:

– Пожалуйста, пейте и не стесняйтесь, я не собираюсь хранить ее. Мне осталось жить не так долго. – Он потянулся к Маргарет и похлопал ее по руке.

После ужина он лег в постель.

– Не могу читать, – пожаловался он жене. – Не могу сосредоточиться на тексте. Пожалуйста, прошу тебя, почитай мне начиная с семнадцатой главы Евангелие от Иоанна. Ты же знаешь, это именно то место, которое привело меня к моей вере.

– Ч-что ты имеешь в виду? – Она не воспринимала это как его прощание. Ему еще не было и шестидесяти, и его непонятное заболевание – слабость, паралич, кашель – не было похоже на симптомы какой-то особой болезни.

– Я хочу сказать, что именно эти слова позвали меня за собой, ибо были произнесены самим Господом.

– Джон, почему ты не позовешь лекаря? – воскликнула она.

– Можешь позвать, если хочешь, – сказал он мягко. – Я не стану пренебрегать обычными методами лечения, но знаю, что Господь скоро всему положит конец. Все мои трубы уже отзвучали. Другие зовут меня к вечному покою. – Он снова похлопал ее по руке. – А теперь читай, прошу тебя.

– «Я прославил Тебя на земле, совершил дело, которое Ты поручил мне исполнить. Я открыл имя Твое человекам, которых Ты дал Мне от мира. Я о них молю: когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое: тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели».

– Все это суета, – пробормотал он.

Сколько людей прошло за этими окнами, спеша во дворец Холируд и обратно. В ушах звенели громкие возгласы тех дней, когда одиннадцать лет назад королева официально въехала в Эдинбург; она проехала под этими окнами, украшенная драгоценностями, серый плащ густыми складками прикрывал бока ее лошади.

– Сын погибели, – шептал он.

Несносная Мария. Он не смог уберечь ее. Она катилась вниз, разрушая, прелюбодействуя, погрязая в пороках и убийствах. И нет пока конца этому.

– Иезавель… – вздохнул он. – Собаки идут пить твою кровь, как я и предсказывал.

– Джон, не изводи себя воспоминаниями о ней, – сказала Маргарет. – Подумай о наших детях! Наши маленькие дочурки – подумай лучше о них, а не о ней!

– Я думаю о Шотландии, дорогая жена, и обо всем, что с ней связано.

Шотландия была в опасности. Несмотря на бегство злосчастной королевы, несмотря на триумф новой шотландской церкви, несмотря на признание Елизаветой Якова VI, страна, казалось, находилась в тисках беззакония и беспорядка. За последние четыре года умерли три регента, и не было никого, кто смог бы осуществить на практике декреты правительства. Нет больше отрядов Босуэлла, с помощью которых можно было охранять границу между Англией и Шотландией, где вновь обрели свободу разбойники. Все больше свирепствовали кланы ненавистников – Гамильтоны и Ленноксы, Стюарты, Дугласы и Гордоны. Мейтленд и Керколди все еще удерживали Эдинбургский замок и обстреливали пушечными ядрами беззащитное городское население, хотя другие лорды, сохранившие лояльность королеве – Аргайл, Хантли, Гамильтон, – ушли из города.

Тесно прижавшись друг к другу, у кровати стояли Марта, Маргарита и Елизавета, три его маленькие дочки.

– Папа! – позвала шестилетняя Марта и тихонько подергала его за бороду.

– Можешь немного подровнять ее, если хочешь, – сказал он. Они часто играли с дочкой в эту игру, ей очень хотелось подровнять бороду отца. Иногда он позволял ей сделать это, но однажды девочка все испортила, и ему пришлось вести службу в церкви Святого Джайлза с неровно торчащей в разные стороны бородой. – Сегодня тебе не обязательно подстригать ее ровно.

– А это что? – спросила четырехлетняя Маргарита и показала на аккуратно сложенные вдоль стены доски.

– Нет, ты не должен! – воскликнула ее мать.

– А почему я не должен говорить ей об этом? Из этого, моя маленькая, мне сделают гроб. Я попросил моего друга Баннатайна начать готовить его.

Маргарита, старшая дочь, заплакала.

Девятнадцатого пришел Мортон. Новый регент был суров, и казалось, что за последние несколько месяцев он сильно постарел. Некогда ярко-рыжая борода слегка поблекла, и в ней то здесь, то там проглядывали белые ниточки. В темных глазах таилась тревога, и он старался не смотреть на Нокса.

Нокс вспомнил, каким он был в первые дни Ковенанта лордов Конгрегации. Мортон был с самого начала стойким сторонником и, не в пример другим, никогда не колебался.

Тогда он был в самом центре событий и с тех пор неуклонно преуспевал. И вот пришло вознаграждение: он получил самый высокий в Шотландии пост.

– Оставьте нас, – попросил Нокс присутствующих, и они тотчас же вышли из комнаты. Нокс сделал знак Мортону нагнуться. – Ты знаешь что-нибудь об убийстве Дарнли? – спросил он. – Ты должен сказать мне правду.

Мортон колебался. Будет ли ложь, сказанная проповеднику, считаться более тяжким грехом, чем ложь, сказанная другому человеку? Имеет ли Нокс право отпускать грехи? Сможет ли он отличить правду от лжи? Ведь он обладает даром пророчества.

– Я… я знаю, что кое-кто хотел избавить общество от этого человека, – наконец вымолвил он. – Но я отказался поддерживать этих людей. Стыдно сказать, но сделал я это не из жалости к королю, а из-за боязни за самого себя. Мне тогда только-только позволили вернуться в Шотландию после убийства Риччо, и я не хотел впутываться во что-нибудь еще.

Хватка Нокса на запястье Мортона несколько ослабла.

– Можешь позвать теперь и остальных.

Лорд Бойд, Дэвид Линдсей и новый священник Святого Джайлза вернулись к постели умирающего. Нокс попытался сесть, и Бойд подложил ему под спину валик.

– Меня беспокоит, что эти лорды все еще находятся в Эдинбургском замке, а это с каждым днем усиливает панику и беспорядок на улицах города, – сказал он дрожащим голосом. – Перед смертью я прошу вас, поезжайте к Керколди в замок и скажите ему от моего имени: если он не раскается в своем отречении от лордов, он умрет жалкой смертью, так как ни скалистые горы, в защиту которых он так свято верит, ни благоразумие Мейтленда, которого он считает чуть ли не полубогом, ни помощь иностранцев, на которую он тщетно надеется, не принесут им избавления. Он будет уничтожен. – Неожиданно он сел абсолютно прямо, голос его окреп. – Его вырвут из его гнезда, чтобы подвергнуть наказанию, и на восходе солнца он бесславно окончит свои дни на виселице, если только срочно не обратится к Богу и не искусит свою вину. – Его голос стал тише. – Душа человека дорога мне, и я не должен дать ей погибнуть, если есть возможность ее уберечь.

– А как насчет его компаньона Мейтленда? – спросил Мортон.

– Он безбожник, причем убежденный. Спасти его нет никакой надежды. – Нокс, задыхаясь, снова откинулся на подушки.

Двадцать четвертого ноября вечером дом стонал под порывами ураганного ветра. Нокс без движения лежал в постели. Рядом находились жена, врач и друзья, которым он вверил свою семью. Читались вечерние молитвы, и Нокс пошевелился.

– Вы слышите молитвы? – спросил врач.

– Молю Бога, чтобы все так слышали молитвы, как я, и очень благодарен Господу за этот божественный звук, – улыбнулся Нокс и умер.

Два дня спустя Мортон возглавлял похоронную процессию, Нокса похоронили в только что сколоченном гробу в саду церкви Святого Джайлза. Когда гроб опускали в могилу, Мортон сказал:

– Здесь покоится человек, который никого не боялся и не льстил ни одному смертному.

В своем завещании Нокс обратился к «папистам и неблагодарному человечеству», заявив, что, поскольку они не воспринимают его советы, он отдает их на суд Божий, «на суд Того, Кто в сердцах у всех». Что же касается земных вещей, то он оставил их семье.

В феврале 1573 года Мортону удалось провести переговоры с Хантли и Гамильтонами, и они наконец согласились признать Якова VI королем, а Мортона – регентом. Их примеру последовал Аргайл. Лишь забаррикадировавшиеся в Эдинбургском замке Мейтленд и Керколди стойко продолжали поддерживать Марию. Со времени смерти Дарнли все ее сторонники один за другим либо умерли, либо перешли на сторону противника.

Лорды атаковали замок, но их попытка не увенчалась успехом. В апреле прибыла помощь из Англии: корабли бросили якоря в Лейте, а войска и артиллерия под командованием сэра Уильяма Друри, маршала Бервика высадились на побережье. Одна из пушек была из знаменитых «Семи сестер», захваченных англичанами очень давно, в битве при Флоддене; и вот она снова вернулась в Шотландию, но теперь уже в руках врага.

После неудачных попыток взорвать замок его подвергли обстрелу с пяти позиций. Ядра летели днем и ночью. Самым уязвимым местом в замке было водоснабжение, и осаждающим удалось блокировать один из источников с помощью извести и пшеницы. Второй же колодец существовал до тех пор, пока в результате нападения на башню Дэвида не рухнула ее стена; тогда перестал существовать и этот колодец. Однако замок не сдавался до тех пор, пока англичане не захватили внешние укрепления, защищающие подход к замку с восточной стороны.

Взобравшись на укрепления, Друри крикнул:

– Сдавайтесь! Если вы сдадитесь, всем защитникам, кроме главарей, Мейтленда и Керколди, будет разрешено удалиться с миром. Я сам буду говорить с ними!

Керколди появился на оборонительном валу.

– Каковы ваши условия? – прокричал он.

– Сдаться с честью, отдать себя в руки правосудия, и мы не причиним вам вреда.

После некоторых часов таких переговоров Керколди согласился и даже попытался встретиться с Друри, но не смог пройти через ворота, заваленные грудами камней в результате пушечного выстрела. Поэтому ему пришлось спуститься по стене замка на веревке.

– Нокс так и предсказывал: ему не удастся выйти из замка через ворота, придется спускаться по стене, – шептали люди, наблюдавшие за его действиями.

Находившийся внутри замка Мейтленд с трудом добрался до окна и увидел, что люди Друри схватили Керколди и поволокли его, несмотря на свои обещания.

– Лжецы, – прошептал он. – Им нельзя верить, у этих «людей Божьих» нет правды. – Он с удовольствием бы засмеялся, но на это у него не было сил. Дело в том, что несколько месяцев назад его разбил ползущий паралич, и он почти не чувствовал ног.

– Двадцать девятое мая. В этот день мне предстоит распрощаться с миром. – Он был готов к этому. С большим трудом он достал из шкафчика пузырек. – Прости меня, моя дорогая жена, прекрасная фламандка!

Их совместная жизнь была недолгой, но прошла проверку на терпение и супружескую верность; увы, она совсем не была похожа на жизнь, о которой он мечтал. А мечтал он о жизни в мире, где все молоды, где царят песни и танцы. И уж никак не о жизни, где царят убийства, побеги, болезни.

Он медленно вылил содержимое флакона в бокал, стараясь не пролить ни единой капли драгоценной жидкости.

Извлеченная из жабы желчь была подобно мышьяку, смерть наступала через несколько часов.

Он держал бокал на расстоянии вытянутой руки и разглядывал содержимое на свет. В бокале таилась смерть. Нечто противоположное амброзии, которую пили смертные на горе Олимп и от этого становились бессмертными.

Почему, думал он, мы можем приготовить себе только бокал смерти, а не бокал жизни?

Он опустился на стул и глубоко вздохнул. Там, внизу, слышались крики и беготня. Вскоре они вломятся сюда. Он сжал бокал в руке и закрыл глаза.

– Ты рискуешь опоздать, – говорил он сам себе. – Если ты хозяин своей судьбы, то пей яд. А если хочешь, чтобы они вершили твою судьбу, тогда не делай этого.

Он поднес бокал к губам и хлебнул глоток горькой и вязкой жидкости и почувствовал, как она обожгла горло.

– Прощайте, вы, люди Божьи, – пробормотал он. – Не хочу вашей пощады и жалости. Предпочитаю яд, он более надежен. На него можно положиться.

Керколди повесили на Хай-стрит. Он стоял лицом к замку Холируд, и его конусообразные башни были последним, что он видел. Но когда он умирал, его тело развернулось и он оказался лицом к полуденному солнцу, светившему из-за замка.

– Как и предсказывал Нокс, – бормотали люди, – его повесили в лучах солнца.

Страх сковал их души, и они молчали.

В Шотландии больше не осталось сторонников королевы.