Члены парламента собрались в Лондоне; избранные члены палаты общин направились к своему привычному месту встреч в часовне Святого Стефана в Вестминстерском дворце, а лорды – в зал, находящийся в его южной части. Данный парламент состоял в основном из протестантов, лишь небольшая группа принадлежала к тому крылу англиканской церкви, которое теперь называют пуританским. Они пришли с намерением решить наконец-то судьбу шотландской королевы, которую считали пауком, плетущим угодные папе сети заговора в их среде.

В своей вступительной речи господин Белл, спикер палаты общин, так обрисовал проблему:

– Проблема, по поводу которой мы здесь собрались, состоит в том, что, как оказалось, в нашей стране находится персона, которая неподвластна закону.

Затем каждый член парламента поднимался и высказывал свое мнение по этому поводу.

– Никому никогда не было дозволено безнаказанно совершать государственную измену! – кричал Томас Нортон. – Неужели наш закон не в состоянии исправить такое положение? Нам остается сказать лишь одно – необходимо немедленно сделать это.

Господин Питер Уэнтуорт, ярый пуританин, назвал Марию «первой распутницей на земле». Ему вторил господин Леджер, заявивший, что «королева Шотландии – чудовище и груда плоти».

Поднялся еще один пуританин, его голос дрожал, когда он разразился гневной тирадой:

– Если я назову ее дочерью подстрекательства, матерью мятежности, кормилицей непочтительности, служанкой беззакония, сестрой бесстыдства; или если я скажу вам, хотя вы отлично знаете это сами, что она шотландка по национальности, француженка по образованию, папистка по вероисповеданию, Гиз по крови, испанка на деле, распутница в жизни; все это, однако, и близко не будет соответствовать описанию той, чья хитрость запятнала саму землю и отравила воздух. Ее уничтожение будет самым справедливым избавлением из всех, что знала церковь. – Говоря это, он энергично размахивал руками.

– Вы только задумайтесь над ее преступлениями: присвоение себе герба и титула английской королевы, устройство замужества с герцогом Норфолком без ведома королевы, поднятие мятежа на севере. Обращение через Ридольфи за иностранной помощью к папе, испанцам и другим, с тем чтобы потом захватить Англию.

– Содействие появлению папской буллы об отлучении королевы Елизаветы, – добавил кто-то еще.

– Давайте отрубим ей голову и прекратим весь этот шум! – сказал Ричард Галлиз, член парламента от Нью-Виндзора.

– Согласны!

Объединенный комитет обеих палат парламента явился к Елизавете с предложением: либо казнить Марию, либо, по крайней мере, исключить ее из списка наследников трона и издать закон о предании ее суду за измену, если с ее именем будет связан хоть еще один заговор.

Однако Елизавета наотрез отказалась:

– Как я могу убить птицу, которая, спасаясь от ястреба, опустилась у моих ног, прося защиты? Совесть и честь не позволяют мне этого!

Тогда члены парламента высказали ей третье предложение: дать наконец согласие на казнь герцога Норфолка.

Елизавета прогуливалась в полдень по саду в Хэмптон-Корт. Была середина мая. Она любовалась только что распустившимися цветами примулы, водосбора и розами и, конечно же, обошла все грядки с клубникой, ведь это была ее самая любимая ягода. Кристофер Хаттон упомянул как-то, что хотел бы арендовать Холборнское поместье епископа Или, потому что – это была одна из причин – там росла великолепная клубника.

– Тогда я смог бы засыпать вас корзинами с клубникой, – хвастал он.

– Ну уж нет! Сок клубники оставляет пятна, – запротестовала Елизавета. – Да и епископ, насколько мне известно, ни за что не согласится. Если только я сама не попрошу его. – Она улыбнулась Хаттону, и тот чуть не лишился чувств.

Елизавета прибыла в Хэмптон-Корт несколько дней тому назад, а сегодня ближе к вечеру прибыла часть ее свиты. Они приплыли в расцвеченных фонариками лодках, разноцветные огоньки отражались в воде, все были веселы и пели. Ночной воздух был теплым и нежным. Вся компания направилась к внутреннему дворику, и, казалось, никто не спешил разбрестись по своим комнатам. Вокруг беззвучно вились тучи мошкары, привлеченной светом фонариков.

Только Сесил торопливо шагал по дорожке, прихрамывая и опираясь на свою палку. Ему надо было срочно показать кое-что своей королеве, кое-что такое, что может заставить ее наконец-то действовать.

– Мы изъяли это из корреспонденции шотландской королевы, – сказал он, протягивая ей клочок бумаги, когда они остались наедине. – Это письмо к герцогу Альбе – генералу короля Филиппа! Оно было зашифровано, но нам удалось его расшифровать.

Охваченная чувством страха, Елизавета взяла письмо. Поднеся увеличительное стекло к клочку бумаги, она прочитала: «…а моего обожаемого брата Филиппа я умоляю прислать корабли в Шотландию, забрать моего сына и перевезти его в безопасное место. С меня в Англии не спускают глаз, но, несмотря ни на что, у меня здесь есть друзья и союзники. Мои сторонники представляют собой довольно большую силу, меня также поддерживают некоторые лорды, правда, кое-кто из них в данный момент является узником; но, думаю, английская королева не посмеет посягнуть на их жизни».

– Итак, – изрекла она. – Мария полагает, что я «не посмею» тронуть Норфолка! – Она бросила письмо и поддела его носком туфли. – Неужели она не понимает, что он жив благодаря моему милосердию, а не боязни? Может быть, она считает, что я не королевская дочь и лишена королевской смелости? Разве я пощадила бы ее, не будь у меня смелости? – воскликнула она.

Сесил приложил палец к губам.

– Тише, ваше величество. Ее шпионы могут услышать. Да, она достаточно дерзка и самонадеянна. Все требуют ее казни, а кто ее защищает? Вы! Но совершенно ясно, что она этого не ценит. А теперь позвольте напомнить вам, что герцога Норфолка уже судили и приговор вынесен. Если вы не позволите привести приговор в исполнение, то все в королевстве будут думать так же, как и она: что вы просто не осмеливаетесь это сделать. Они будут считать вас слабой, нерешительной, беспомощной, подобно Ричарду II. И что за этим последует? Мятеж, подстрекательство к бунту и тому подобное. Ради спокойствия в стране, моя королева, вы должны привести приговор в исполнение.

Елизавета отрицательно покачала головой.

– Я не позволю толкнуть себя на шаг, который претит моей совести.

– Если вы хотите спасти ее, тогда отдайте им Норфолка. Вот и все. – Подагра причиняла ему страшные мучения, хотелось сесть и вытянуть ногу. – Либо тот, либо другая. Кого вы выбираете?

– Ни ту ни другого!

– Тогда прочтите вот это письмо от Нокса. Уж оно-то подвигнет вас принять решение. Он настаивает на казни для всех, но особенно – для нее. Он говорит… – Сесил вынул бумагу и медленно прочел: – «…Если Вам не удастся удалить корень, то новые ветки, которые казались погибшими, вновь дадут почки! Она подобна самому стойкому дереву, которое вновь и вновь оживает, как бы Вы его ни обрубали. Сколько бы Вы ее ни охраняли, сколько бы ни запугивали, она снова будет предавать и плести интриги. Или же подстрекать к этому других.

– Но ведь должен же быть способ остановить ее, не прибегая к убийству!

– Нет, мадам. Послушайте дальше, что пишет Нокс: «Вырубите топором корень зла. Пока жива шотландская королева, и корона английской королевы, и ее жизнь будут в опасности!»

– Нокс преувеличивает. – Елизавету била дрожь. – Я думала, он смертельно болен.

– Нет, он тоже пока жив.

В этот момент раздался стук в дверь. Принесли корзинку с запиской, адресованной Глориане, прекрасной богине.

– Полагаю, оно не от Нокса! – сказала Елизавета, разворачивая письмо.

Письмо было от Хаттона:

«Драгоценнейшая, прекраснейшая богиня! Хочу, чтобы Вы отведали этой прелести. Несомненно, Вы слаще и нежнее, чем они. Ах! Я теряю рассудок при одной лишь мысли о том, как Вы будете наслаждаться ими».

Она протянула записку Сесилу. Его брови все выше и выше ползли вверх по мере чтения письма, но он не осмелился засмеяться. А королева заметно повеселела.

В корзине была клубника – красная и ананасно-белая, а также маленькие ягоды, подобные лесной землянике. Хаттон, должно быть, собирал их уже во второй половине дня. Елизавета попробовала одну ягодку и улыбнулась.

– Чудесная, – сказала она, предлагая Сесилу отведать ягоды.

Какое-то время они молча ели клубнику. Затем Елизавета сказала:

– Я признаю Якова VI королем. И дам согласие на казнь.

– Обоих?

– Над королевой Шотландии не было суда, и никто не выносил ей обвинительного приговора, – тихо изрекла Елизавета.

– Вот почему парламент хочет, чтобы над ней состоялся суд, если последует еще хотя бы один заговор. Нужно заставить ее отвечать за свои поступки! И если не сейчас, то в следующий раз обязательно.

– Вы думаете, следующий раз будет?

– Клянусь жизнью. – Сесил вздохнул и вытянул распухшую от подагры ногу. – Вы же слышали, что сказал Карл IX: эта бедняга не прекратит плести заговоры до тех пор, пока не лишится головы. Это свидетельствует об отсутствии большого ума, но узники иногда совершают безумные поступки, чтобы не сойти с ума и наполнить дни своего заточения каким-то смыслом. Иначе чем ей заниматься с утра до ночи? Шить? Молиться? Читать?

– Ну а чем еще заняты монахи? – выпалила Елизавета.

– Монахи избирали свою стезю в жизни и считают, что именно к этому имеют призвание. У Марии нет призвания быть узницей – об этом свидетельствуют все ее попытки бегства.

– Но у нее нет и призвания стать монархом. Это было очевидно еще тогда, когда она только возвращалась в Шотландию, чтобы стать ее королевой. Бедняга, есть ли у нее вообще к чему-то призвание?

– Много талантов, много дарований, но, возможно, ни одного призвания, – согласился Сесил. – В этом году было знамение – комета, появившаяся на небосклоне, – говорят, это знак того, что в Англии произойдет какая-то катастрофа. Скорее всего, это заговор с целью свергнуть вас! Сейчас только май.

– Комета!

– Помните комету 1066 года, которая предрекла вторжение норманнов? Над этим нельзя смеяться!

– Вы рассуждаете подобно темной деревенской жительнице, Сесил. Как не стыдно! Нет, я уже решила, что следует сделать, чтобы остановить шотландскую королеву. Я отдам приказ опубликовать письма из ларца. Вздор, который она писала своему любовнику Босуэллу! Пусть весь мир узнает об этом и осудит ее! А вместе с письмами я опубликую «Деяния королевы Шотландии», описанные Бьюкененом. Уж тогда никто не захочет возносить ее. Пока ведь с письмами знакомы только в Англии и Шотландии, да и то лишь узкий круг лиц. А теперь пусть их переведут и опубликуют также на французском и латыни, пусть простые люди в каждой стране знают, что она собой представляет! Простые люди – изобретенное Ноксом новое оружие. Что ж, другие тоже могут им воспользоваться!

– Ваше величество! Потрясающая мысль! – Впервые за все время пребывания в покоях Сесил улыбнулся. – Но вы уверены? Это все еще азартная игра. По-своему вы даже более дерзки, чем она. Теперь, когда она потеряла все, ей уже терять нечего. Вы же можете потерять очень многое, если не будете прислушиваться к здравым советам и предупреждениям ваших людей и Совета. Вы сохраняете жизнь змее, пригретой на груди, – и она жалит!

Елизавета рассмеялась:

– Змея на груди? Ну и выдумщик этот Уолсингем. – Она распахнула окно и выглянула наружу. – Нет никакой кометы.

– Вы тверды в своем намерении? Вы уже приняли решение?

– Да. Бросим вызов судьбе. Жребий брошен.

После ухода Сесила она облачилась в шелковый пеньюар темно-желтого цвета и, прежде чем отправиться в постель, подошла к письменному столу и села. Длинными тонкими пальцами машинально брала из корзиночки одну ягоду клубники за другой и отправляла в рот. Ягоды были необыкновенно вкусны и ароматны.

Елизавета писала поэму. Это была не любовная поэма и не одна из тех, что воспевают цветущий май или кого-то из римских богов.

«Мария в своих стихах всегда пишет о любви, о страсти, – подумала Елизавета. – Я же пишу об Англии».

Она отложила лист бумаги в сторону.

«Я чувствую необходимость писать, но боюсь, моя поэма столь же неуклюжа, как Сесил. Мы так похожи друг на друга, – подумала она. – Не у каждого поэта есть крылья для полета».

2 июня герцог Норфолк был возведен на эшафот. На сей раз народ не был разочарован. После того как он произнес полагающуюся в таких случаях речь, где смешалось все – и христианское смирение, и слова прощания, – он положил голову на плаху. В то утро палач был в превосходной форме и отрубил голову с первого раза.

22 августа в Йорке точно так же был казнен выданный Шотландией граф Нортумберленд.

В тот же день подосланный Екатериной Медичи убийца сделал попытку убить в Париже лидера гугенотов адмирала Колиньи. Это произошло, когда многие гугеноты съехались на свадьбу Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Убийца промахнулся, ибо как раз в момент выстрела адмирал нагнулся, чтобы поправить туфлю. Пуля попала ему в руку. «За руку адмирала они поплатятся тридцатью тысячами рук католиков!» – воскликнули гугеноты, его последователи и сторонники.

Два дня спустя, в День святого Варфоломея – ежегодный праздник в честь апостола, с которого живьем содрали кожу, – католики Парижа под предводительством Гизов, ссылаясь на угрозу гугенотов, зверски убили прямо на улице четыре тысячи гугенотов – мужчин, женщин, детей. Герцог де Гиз самолично убил адмирала Колиньи. По булыжным мостовым парижских улиц текли реки крови.

В провинциях было убито еще шесть тысяч гугенотов.

Елизавета приняла французского посла в Вудстоке 6 сентября, на следующий день после своего 39-летия. Она была в трауре, как и все ее приближенные. Она заставила посла три дня ждать аудиенции, тем самым давая ему почувствовать всю сложность ситуации. Было убито столько протестантов, и она, королева-протестантка, была глубоко оскорблена этим.

Однако, когда аудиенция состоялась и Елизавета осталась с послом наедине, она была не столь жесткой. Судя по всему, она готова была принять официальную версию событий и поверить клятвенным заверениям короля продолжать дружеские отношения с Англией. Заключенный в Блуа англо-французский договор выдержал испытание.

Антикатолические настроения в Англии достигли уровня истерии. Все громче звучали требования казнить Марию. Ее семья, Гизы, была виновна в массовом убийстве.