Дрожа от нетерпения, Мария открыла корзину. Она слышала попискивание щенят, чувствовала исходившее от их маленьких тел тепло. Она заглянула вовнутрь.

Свернувшись клубочком, на теплой подстилке в корзинке лежали три черных, с желтовато-коричневыми подпалинками щенка спаниеля, больше похожие на игрушечных, чем на настоящих. Увидев их, она сразу же вспомнила Францию. В королевской семье было много таких собак. Это подарок ее деверя, короля Карла.

Она осторожно вынимала одного щенка за другим и передавала их по очереди Марии Сетон, леди Ливингстон и Энтони Бабингтону.

– Вы только посмотрите, – позвала она мадам Ралле.

Пожилая женщина отложила в сторону шитье и приковыляла к Марии. Она уже больше не могла сохранять осанку.

– Вы помните? – мягко спросила Мария. – Должно быть, это внуки тех собак, что бродили по залам Шамборда и Блуа.

Мадам Ралле, которой было под семьдесят, улыбнулась:

– Да, мне кажется, я узнаю в них Слипи![13]Слипи всегда была сонной, но очень плодовитой сучкой. Как мило со стороны Карла прислать их. Теперь у птичек появится компания.

– Мой зверинец разрастается.

Мария взяла письмо посла Франции, присланное вместе со щенками. Она подошла к письменному столу и распечатала его. Письма теперь были для нее источником энергии – единственным источником. Сидя за письменным столом, она писала письмо за письмом, буквально всем, кого только могла вспомнить, – папе, Филиппу, Карлу, Екатерине Медичи, шотландским лордам, Елизавете, Сесилу, Ноллису. В эти минуты она чувствовала себя менее беспомощной и одинокой. Слова, слетавшие с ее пера, казались могущественными. Ей не хотелось думать о том, что раз они написаны ею, то ими непременно пренебрегут, оставят без внимания.

Письмо было на великолепной, приятной на ощупь бумаге. Насколько она лучше той, на которой вынуждена писать она! Как французы умеют окружать себя роскошью! А печать – каково качество воска – хрупкий, блестящий! Она с удовольствием развернула листок.

Однако улыбка тотчас же сошла с ее лица, едва только она прочитала, что писал посол. Она медленно перечитала письмо еще раз.

– Французы оставили меня, – наконец прошептала она, обращаясь скорее к себе самой, нежели к кому-либо еще.

– Что там? – спросил Уилли Дуглас.

Не говоря ни слова, она протянула ему письмо.

– Итак, Франция заключила договор с Англией, где нет ни одного слова о вас, – наконец изрек он.

– Меня сбросили, как ненужную карту. Страна, где я когда-то жила, хочет избавиться от меня и моих неурядиц, – удивленно сказала она.

Французы… Страна, приютившая ее, родина ее матери, ее любимый язык, ее привязанности, туалеты, воспоминания. Родственники матери. Все в прошлом. Оттуда помощи не будет.

Как будто ей дали пинка. Франция, которую она так обожала, где она желала быть похороненной, отвергла ее.

«Что, если бы я поехала туда, а не в Англию? Четыре года я терзалась, принимая ошибочные решения и воображая, что там меня ждала бы райская жизнь, – думала она. – Но там столь же опасно, как и в Англии».

Уронив голову на руки, она разрыдалась. Энтони и мадам Ралле пытались успокоить ее, но слишком горька была правда. И они оставили ее одну.

В соседней комнате Уилли покачал головой и прошептал Марии Сетон:

– Какой тяжелый удар! Она всегда рассчитывала на Францию как на последнее прибежище. Теперь, особенно после предательства и клеветы епископа Лесли, это может сломить ее дух.

Когда Мария выплакала все свои слезы, она вновь перечитала письмо и только теперь обратила внимание, где был подписан договор – в замке Блуа.

Она горько рассмеялась. Как же ей нравилась лестница вдоль стен восьмиугольной башни! Она часто вспоминала ее после отъезда из Франции. «Когда-нибудь я снова буду стоять на ней», – клялась она себе.

Шрусбери, вернувшись после суда над Норфолком, где он председательствовал, объявил, что Елизавета выражает чрезвычайное неудовольствие своей кузине, королеве Шотландии, и приказывает оной немедленно сократить свою свиту. Она должна оставить при себе лишь несколько человек, а остальным придется покинуть Шеффилд. С огромной печалью Мария просматривала список. Она не может остаться без Марии Сетон или Уилли, без священника или мадам Ралле, без Бастьена Паже или его жены Маргариты Карвуд. Ей служили шотландцы, французы и англичане. По распоряжению Елизаветы она должна была оставить всего шестнадцать человек.

Шрусбери вернулся в подавленном состоянии. Мария догадывалась, что он получил взбучку за то, что позволил вызревать заговору под своей крышей и не обеспечил за ней строгого надзора. Бесс бросала на нее злобные, неприязненные взгляды, ибо именно Мария навлекла на ее мужа гнев королевы. Шитьем они вместе больше не занимались.

Однако секретный канал, которым Мария пользовалась для отправки писем, не был обнаружен, и она могла беспрепятственно продолжать писать письма. Когда она узнала о приговоре, вынесенном Норфолку, ее охватили огромная печаль и чувство вины. Но его казнь дважды откладывалась – Елизавета пользовалась своим правом королевы отменять смертную казнь, – и Марии захотелось понять ход мыслей своей соперницы. Почему она колеблется?

После болезни Елизаветы был издан новый приказ о казни Норфолка. И снова казнь не состоялась. Шрусбери безмолвно протянул Марии копию приказа Елизаветы.

«Полагаю, что лучше семь раз отмерить, нежели один раз отрезать, а потому приказываю своему лейтенанту отложить казнь до дальнейших распоряжений. Причины сего не должны быть названы, чтобы не произошло чего-либо непоправимого.

Любящий вас монарх,

Елизавета, королева».

Документ был удостоверен подписью Сесила и фразой «11 апреля 1572 г., исполнено Ее Величеством королевой, собственноручно, об отмене казни г. Н. Доставлено в 2 часа утра».

Означает ли это, что Елизавета неспособна казнить герцога? Неожиданно Мария поняла, что это вполне возможно. Да это и неудивительно.

Она была в безопасности. И Норфолк бы тоже в безопасности. Ничто не может угрожать им. Елизавета оказалась ни на что не способным победителем.

Мария воспрянула духом, когда в Шеффилд пришла весна. Стало теплее, и ревматизм допекал ее уже не так сильно. Она не могла налюбоваться на покрывшуюся зеленью землю, то тут, то там появляющиеся цветы. Распространился слух о переезде в Шеффилдское поместье, здесь планировалось провести уборку и ремонт. Поместье, расположенное в охотничьих угодьях, было наиболее подходящей летней резиденцией.

К тому же это место сложнее охранять, а значит, и лазеек будет больше.

Энтони отлично справлялся с переправкой писем; никто не подозревал мальчика, тем более что его семья всегда была дружна с Шрусбери. Ему нравилось изобретать новые ходы, проделывать углубления в пробках и засовывать водонепроницаемые пакеты в бутылки. Самым его удачным изобретением была идея использовать черную бумагу, в которую заворачивали письма и прятали их в темной уборной; это именно то место, где люди не склонны засиживаться или внимательно осматриваться вокруг.

Мария расправила юбки и вытащила свой дневник, спрятанный в корзине для шитья. Она сидела в беседке – так она называла лужайку в Шеффилдском поместье с растущими на ней лилиями, посреди которой стояла обложенная дерном скамейка. Она взглянула на набухшие на ветвях почки – нет, сирень не расцветет еще недели две. А когда это произойдет, какое будет благоухание!

У ее ног резвились три щенка, радуясь возможности побегать на природе. Она назвала их: Сулажман, Дулер и Суси: Утешение, Грусть и Забота. Они были чудесны, и к тому же Дулер вовсе не был похож на скорбящего.

– Я назвала тебя Дулер, потому что ты почти черный, – сказала Мария и почесала щенка за ухом. – Но по натуре ты весельчак.

Щенок вильнул хвостом и принялся жевать рукав ее платья.

– Прошу тебя, не делай этого. Мне не так-то просто обрести новую одежду.

Она достала ручку, поставила чернильницу на большой камень, чтобы щенки не смогли ее опрокинуть, открыла чистую страницу дневника и начала писать:

«8 мая, лета Господня 1572

Месяц Богородицы. Набухли почки, и вот-вот появятся листья. Они, как и я, были скованы, но пережили зиму, мороз и темень. А я все еще пребываю в этом состоянии. И не знаю, наступит ли лето.

Прошло пять лет, как я вышла замуж за Босуэлла, и почти пять лет с момента, как мы расстались. Уже долгое время я не знаю о нем абсолютно ничего. Думаю, его все еще держат в Мальме; я написала его матери, старой леди Босуэлл, в надежде, что она хоть что-то о нем знает. Каждый день я молюсь за него, более того, несколько раз в день, и часто вижу его во сне, хотя сны стали какими-то смутными. Нет того поглощающего жара, который обычно охватывал меня по ночам. И все же мои сны не призрачны, я как будто грежу наяву. Я пытаюсь послать ему свои мысли, я верю, что они дойдут до него через моря и каменные стены. Я знаю, он поймет мое стремление организовать себе „благородное избавление“ путем обещания выйти замуж.

Я расстегиваю ворот и дотрагиваюсь до бриллианта, подаренного Норфолком; я думала, что это мой пропуск на свободе. Но теперь это всего лишь напоминание об отчаянии. Слава богу, Елизавета продолжает щадить его. Очевидно, она не желает проливать кровь. Это такое откровение для меня – неужели опыт, полученный в Шотландии, до такой степени испортил меня? Кровь не была более священна, и у каждого был наготове кинжал, который он был готов воткнуть в сидящего рядом с ним за обедом. Даже люди, служившие Господу, занимались травлей. Кровь – это единственное, что они понимали.

Несомненно, я здесь в большей безопасности. В этой стране не принято совершать предательские убийства. Единственным таким убийством была смерть Эйми Робсарт, но, скорее всего, здесь нужно было убрать с дороги препятствие для женитьбы. Конечно, я, как и все, принимаю меры, чтобы меня не отравили. Но это всего лишь предосторожность, не более. Прежде чем есть или пить что-либо, я опускаю туда рог единорога, который является хорошим противоядием.

Я считаю, что пребываю сейчас в трауре, поэтому и одеваюсь соответствующим образом. Я ношу все черное и позволяю себе лишь белую вуаль и кружева. Я скорблю по утерянному трону, по утерянному мужу и свободе. Меня пытаются заставить носить яркие наряды, но я их не надену. Пусть они видят меня в черном и постоянно помнят, что они со мной сделали. Пусть подумают об этом.

Ежедневно два часа я уделяю молитвам. Не все, кто служит мне, – католики, поэтому мои молитвы должны быть приемлемы и для протестантов; именно такие молитвы я и выбираю.

Что касается моей собственной молитвы, какие удивительные изменения она претерпела! Я пытаюсь постоянно разговаривать с Богом, чтобы Он не мог упрекнуть меня: „Неужели ты не можешь уделить мне один лишь час?“ Но время шло, и я поняла, что на моем пути слишком много ухабов, что эта страна – страна долин и ущелий. И я прошла здесь через четыре этапа. Первый, когда на моем сердце лежала огромная тяжесть, ум был в смятении, а тело настолько обессилело, что не принадлежало мне, и тогда мое общение с Богом было лишь формальным. Сидя перед распятием, я лишь читала молитвы, произносила слова. Четки. „Патер Ностер“. Часослов. Бог был далеко от меня, внушал мне благоговение, и я допускала Его лишь в некоторые уголки моей жизни. Я не распахивала перед Ним дверь, а лишь чуть-чуть приоткрывала ее.

Каждый этап имел свой критический момент, когда по прошествии нескольких месяцев все это надоедало и становилось скучным. Мои встречи с Богом становились настолько обыденными, что я страшилась этого. Постепенно я решилась приоткрыть дверь чуть пошире, стать с Ним более откровенной, рассказать Ему о своих чувствах и даже о своем гневе и ненависти к Нему. Я облегчила свое сердце, и мои молитвы стали более простыми. Иногда я просто молчала и лишь ощущала Его незримое присутствие. На какое-то мгновение я действительно оставалась с Ним вдвоем.

Греховные мысли вспыхивали в моем сознании и отвлекали меня, мне приходилось обращаться к словам, чтобы вновь оказаться с Ним наедине. Его присутствие, все более ощутимое, было как раз тем, чего я жаждала.

Вместе с этим появилось ощущение чистоты, и вот в присутствии этой чистоты я стала чувствовать себя запятнанной. Я возжелала заслужить любовь Бога – это стало мучить меня, как наваждение, от которого я не могла избавиться. Но чем больше я желала любви Бога, тем все меньше чувствовала, что достойна ее. Я погрязла в описании моих грехов и неблаговидных поступков. Я вспоминала не только то, что я сделала, но и то, что лишь замышляла или бросала на полпути: вещи, которые я не смогла оценить, людей, которых я не смогла утешить или помочь им, упущенные и неиспользованные возможности, напрасно затраченные на меня силы, подарки, которыми я пренебрегала. Каждая хорошая мысль, каждое благое намерение, которые я не смогла осуществить, теперь преследовали меня. Письмо, которое я намеревалась написать вдове погибшего солдата, но забыла это сделать, и потом это уже утратило всякий смысл; цветы, которые я хотела срезать собственноручно и поставить в комнате больной кухарки; молитву, которую я обещала прочитать за кого-то, но так и не сделала этого. Даже голубое небо, которым я не нашла времени полюбоваться.

Я была обычной смертной, но считала, что Бог ждет от меня чего-то большего. Я преувеличивала свой грех, мне казалось, что Бог хочет видеть меня более совершенной, а я не могу быть таковой. Тогда мне пришлось составить список всех своих недостатков и признать каждый из них, при этом я страшно себя ненавидела. Но однажды – о, чудо! – это прекратилось. Я могла стоять пред Богом как обычное человеческое существо. Я молча опустилась на колени, поглощенная Его присутствием. Господь сам открыл мне дверь и позвал к себе.

Я молчала день за днем. Мне казалось, будто надо мной раскинулась радуга. Я купалась в Его любви, которая буквально окутывала меня. Я боялась дышать, а еще больше пошевелиться, чтобы не исчезло это чувство благоговения. Подобно возлюбленной, я стремилась очутиться в Его объятиях, как когда-то – в объятиях Босуэлла. Но на сей раз меня ждал сам Господь, и в Его сердце теперь всегда было место для меня.

И вдруг однажды Он не пришел. Я смиренно ожидала Его в обычном месте, но Его там не было. Я оказалась покинутой. Дверь была закрыта и заперта.

Неужели все было мистикой? Неужто все это было порождено моим страстным желанием, моим одиночеством, моим воображением? Это было самое жестокое из всего того, что мне пришлось испытать. Это было величайшее предательство.

Все заметили мою грусть. Но я не могла ни с кем поделиться. Они думали, что я получила плохие известия из Шотландии, или, наоборот, что оттуда не было известий, или меня мучил очередной приступ ревматизма или еще одно предательство Елизаветы. Все это можно было бы пережить, если бы со мной был мой Возлюбленный, но без Него все было мрачно. Я за короткое время привыкла быть зависимой от Него. Наконец я призналась своему духовнику, полагая, что он будет шокирован и озадачен. Но нет, такое ему было хорошо знакомо. Он посоветовал мне не искать, почему Он покинул меня, и просто ждать Его возвращения.

Потянулись недели. И наконец Он вернулся, но только совсем другим. Он уже не был возлюбленным, с которым я тайно встречалась. Он просто окутал и пронизал меня, как терпкий весенний воздух. Казалось, что все вокруг буквально купается в лучах Его присутствия, словно в сиянии заходящего солнца. Но постепенно они померкли, и я обнаружила, что снова обратилась к прежним молитвам.

Еще раз я должна взойти вверх по лестнице, предвкушая увидеть на вершине открывающийся оттуда величественный вид.

Буду ли я когда-нибудь свободной? Или Бог держит меня затворницей в этом мире, чтобы я могла очиститься для другого? Да, конечно, у меня много грехов, хотя теперь самые большие из них кажутся гораздо меньшими, а маленькие принимают угрожающие размеры, и я уже не могу сказать, за какие из них я должна быть наказана, какие из них больше всего оскорбили Бога».

Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ей казалось, что она находится на дне глубокой ямы и Бог пристально смотрит на нее.