Мария держала поводья так крепко, как только это позволяли ее негнущиеся пальцы. Она рысью направила лошадь через Четсуортские ворота и дальше по дороге, ведущей к следующему месту ее заключения, Шеффилдскому замку. Во время мятежа северян ее в интересах большей надежности заставили переехать на тридцать пять миль южнее Татбери, в Ковентри. После отступления графов и провала мятежа ее снова перевезли на пятьдесят миль севернее, в особняк Шрусбери в Четсуорте. Сейчас, в ноябре 1570 года, год спустя после мятежа, она и ее свита должны были переехать еще на четырнадцать миль в сторону Шеффилда, где у графа было две резиденции: замок и в миле от него – поместье. Теперь ее можно будет перемещать из замка в поместье и обратно всякий раз, как в одном из этих мест возникнет необходимость в уборке.

Постепенно у нее сложилось некое подобие команды. С ней были врач Бургуэн, хирург, аптекарь, кружевница, портной Балтазар, слуги и фрейлины, преданная Мария Сетон и мадам Ралле, а также Джейн Кеннеди и Мари Курсель, которые заменили других ее Марий; и несколько секретарей, таких, как Клод Но; за всеми ними смотрел Джон Битон, ее мажордом. У нее был свой тайный священник, а также Бастьен Паже, ведавший увеселениями, которые были возможны при данных обстоятельствах. У нее был штат поваров, состоящий из восьми человек, кучер и три конюха. Но, к сожалению, выезжать за пределы замка ей не разрешалось. Некоторые из ее сторонников, например лорд Бойд и лорд Клод Гамильтон, вернулись в Шотландию, но у нее все еще оставались Билли Дуглас, Джон Лесли и Ливингстоны.

Между ней и четой Шрусбери установились некие дружеские отношения, какие могут быть между стражем и заложником; они обменивались подарками и шутками, делились секретами и новостями нейтрального характера, интересовались мелочами повседневной жизни друг друга. Бесс и Мария вместе занимались меблировкой и украшением поместья Бесс. Мария выписывала образцы тканей и нитки из Франции, но все равно Шрусбери должен был читать все ее письма, прежде чем отослать их. Мария тщетно пыталась заручиться добровольными помощниками среди тех, кто жил и работал в доме Шрусбери, как ей удалось когда-то в Лохливене; истинно надежными и преданными были только те, кого она привезла с собой.

За ними следили, но тем не менее Марии удалось изыскать способы получения и отправки корреспонденции. Норфолка освободили из Тауэра, и теперь с самого лета он находился под домашним арестом; при этом он дал письменное обещание не искать контактов с Марией и отказаться от намерения жениться на ней. Но он не замедлил нарушить свои клятвы, и они вновь передавали друг другу тайные послания в пакетиках шелка для шитья и в корзинах с провизией; написанные фруктовыми чернилами, они были невидимы до тех пор, пока не подержать их над пламенем свечи.

Однако провал мятежа в Англии означал, что об освобождении без помощи извне не может быть и речи – будь то помощь Франции или Испании. Все мятежники были так жестоко наказаны, что надежды на освобождение своими силами фактически не осталось. Поэтому ей пришлось начать переговоры с испанцами через папского агента, банкира Роберта Ридольфи. Отлучение Елизаветы от церкви папой и его булла, лишающая ее трона, вызвали у англичан приступ неистовой ненависти к папе и всем иностранцам. Ридольфи, прибывший когда-то в Англию с Филиппом и имевший репутацию отличного финансиста, остался здесь по желанию самого Сесила в качестве советника при дворе. После же восстания на севере он подвергся допросам со стороны самого Уолсингема и был призван вполне лояльным, ничего предосудительного против него обнаружено не было. И все же к иностранцам относились очень недоверчиво.

Тем временем партия сторонников Марии в Шотландии все уменьшалась. Замок Дамбартон, где командовал лорд Флеминг и Гамильтоны, все еще держался, и, как это ни странно, раскаявшийся Мейтланд – недаром его называли хамелеоном, подумала Мария – смог перетащить Керколди из стана лордов на свою сторону; они оба заняли Эдинбургский замок, в котором сейчас находились, резко изменив свой политический курс в пользу Марии. Но убийство лорда Джеймса никоим образом не облегчило возвращения Марии.

«О, а я-то думала, что лорды смягчатся. Я считала, что мой злейший враг в Шотландии – это лорд Джеймс. Но нет, там много менее значительных врагов. А Елизавета убедила их признать регентом графа Леннокса! Она намерена продолжать держать меня взаперти – но почему?»

Леннокс – регент. Судьба не была бы судьбой, если бы не преподносила нам сюрпризы. Но Леннокс!

Как ни грустила Мария, во всем этом было и нечто приятное: отныне маленький Яков будет ежедневно находиться в компании родного человека. Бедный малыш, ему исполнилось четыре года, и все относятся к нему как к сироте. «Господи, молю тебя, только бы Леннокс не настраивал своего внука против меня, – подумала Мария. – Я знаю, он не скажет обо мне ничего хорошего, ибо ненавидит меня, но, если Бог будет милостив, он не позволит Ленноксу изливать злобу в мой адрес».

Маленький Яков. Она послала ему в подарок маленького пони, да еще в придачу небольшое седло; и еще письмо, в котором говорилось, как она его любит. Но ответа пока не было. Получил ли он вообще ее подарок и письмо? Узнает ли она об этом когда-нибудь?

Стоял поздний ноябрь, и они с трудом тащились в тумане сначала вдоль хребта Баслоу, а затем по болотистой местности Тотли, покрытой перемежающимися пятнами желтой и зеленой растительности. Налет пурпурного вереска смягчал краски, смешиваясь с серым цветом, окружавшим их со всех сторон. Небо тоже было серым, и это немного успокаивало, как надежное объятие друга. Все это очень напоминало Шотландию, но выглядело более привлекательно и доброжелательно.

Болотистая местность всегда напоминала ей прогулки и охоту с Босуэллом.

Они спустились к спрятавшейся внизу долине реки Дов, которая делала здесь большую плавную петлю, напоминавшую букву «U». В самом дальнем конце ее виднелся холм, на котором возвышался замок; именно туда и лежал их путь; там же маленькая речушка Шиф сливалась с Довом.

Местность с обеих сторон становилась все ровнее, и ехавший рядом с Марией рысью Шрусбери махнул рукой в сторону.

– А вот наша «Зеленая ассамблея», поляна для сборов и собраний, – сказал он. – Каждый пасхальный вторник я провожу здесь смотр городского ополчения. А через дорогу находится поле для стрельбы из лука.

В это время года огромный кусок коричневой земли казался оцепеневшим.

– А что, здесь все еще стреляют из лука? – спросила Мария.

Какая же это старина, подумала она, в наше-то время, когда основным оружием являются ружья и ножи. Из ружей стреляют через окна, а нож может попасть в спину. И уж конечно, яд в бокале. Стрельба из лука: как благородно и старомодно!

– Конечно! – с улыбкой ответил Шрусбери. – Мы ведь рядом с Шервудским лесом! Если даже во всем мире не останется больше ни луков, ни стрел, то наш священный долг – сохранить их здесь, иначе нас будет преследовать призрак Робин Гуда.

– Боюсь, это просто станет забавой для детей или спортом для молодежи.

– Никогда! – решительно возразил Шрусбери.

Они проехали каменный мост со старой часовней; Мария обратила внимание на то, что теперь часовню использовали как хранилище для шерсти. На берегу реки она разглядела скамеечку, на которой можно было посидеть и посплетничать. Две отличительные черты протестантской религии: совать нос в чужие дела и использовать святые места для гражданских целей.

Кавалькада стала подниматься вверх по дороге, пролегавшей вдоль площадки замка, где проводились турниры, и вдоль земляного вала. На вершине холма они повернули, пересекли подъемный мост, перекинутый через ров с водой, и въехали в запретную зону между двумя бастионными башнями. Туман полностью поглотил всю процессию.

Мария почувствовала, как у нее замерло сердце. Замок, по сравнению с предыдущими местами ее заключения, более всех походил на крепость. Этому способствовало сочетание многих факторов: местоположение замка внутри самой Англии, на самой вершине холма, окружающий его ров с водой, высокие стены внутренних и внешних двориков. Это место было похоже на железный кулак вооруженного до зубов рыцаря. Мысль о том, что она – всего лишь пленница, была просто невыносима; но лишь пленника могли заключить в такое надежное со всех точек зрения место.

– О, какое… какое прекрасное место, – заметила Мария без энтузиазма.

Ее апартаменты находились в северо-восточной части замка. Оттуда открывался вид на широкую петлю реки Дов, на сад, окружавший замок, на поле для стрельбы из лука, на поля, где обычно охотились и где располагалась усадьба. В охотничьем угодье росли вековые дубы, на расстоянии их стволы казались похожими на бочки. Листья облетели, и сквозь ветки деревьев сейчас проглядывал красный кирпич усадьбы.

В ее распоряжении было достаточно комнат, так что она не могла пожаловаться на тесноту. Ее личная комната была очень большая, с двумя каминами и высокими потолками.

Чтобы сделать свое новое жилище более уютным и теплым, она решила украсить его своими гобеленами и вышивками, миниатюрами родных и близких: матери, Франциска, Дарнли, малыша Якова… Екатерины Медичи, герцогини Леннокс и Елизаветы. Она расставила их на маленьком столике из сандалового дерева, который ей прислали из Шотландии.

Миниатюры Босуэлла у нее не было, единственная существовавшая была написана во время его медового месяца с леди Джин и осталась у нее. Мария побоялась, что она была брошена на дно старого сундука или вообще уничтожена, и от этого сердце ее сжималось болью. Ей безумно хотелось иметь эту миниатюру. Хорошо еще, что Мария прекрасно могла воссоздать его портрет в памяти. Иногда она утешала себя тем, что нарисованное изображение могло бы только разрушить и затуманить тот образ, который лелеяла ее память.

Свой маленький складной алтарь она поставила в алькове комнаты, благодаря судьбу за то, что может сделать это открыто. У нее также были глобус и карты, присланные из Эдинбурга; она проводила многие часы за их изучением, уносясь в мечтах в страны, обозначенные кривыми линиями и точками. Париж представлял собой лишь название и коричневую точку, ничем не отличавшуюся от Лиона или Кале; на бумаге чудес не бывает. Она часто играла со своими спутниками в названия городов или рек, распаляя тем самым воображение. Рим, Тибр, Афины, Иерусалим… все те места, куда они никогда не смогут попасть. Вернее, не может попасть сама Мария: ведь остальные были свободны и могли поехать куда угодно, их заточение было добровольным.

Добровольные страдания отличаются от тех, которые навязаны насильно, подумала Мария. С одной стороны, они более благородны, ибо их не требуется выносить; но с другой – они более мягки, поскольку прекратить их во власти самого человека, а не Бога. Это испытание воли, а не смирения.

Никто не проявлял желания покинуть ее. Она искренне хотела, чтобы те, у кого были свои цели, устремлялись к ним, пока еще не поздно. Дорогая Мария Сетон – неужели ей так и не выйти замуж, и все лишь потому, что она предпочла ссылку?

«Совсем другое дело я, – думала Мария. – Я была замужем, у меня был ребенок, и даже если я не выйду замуж снова, то прошлого уже не отнять. Но Мария Сетон – разве здесь найдется кто-нибудь для нее? Она, конечно, не захочет выходить замуж за английского протестанта, а среди моих спутников подходящего человека для нее нет. Я не хочу стать виновницей ее одиночества – или это тоже часть моего наказания?»

«5 декабря 1570 года

Годовщина смерти Франциска. Мое наказание. И сколько же оно может длиться? Скоро мне 28, и целых 4 года меня держат в заточении. А конца ему и не видно. Дни кажутся длинными, один похож на другой, и так будет продолжаться до бесконечности. Кто может спасти меня?

Я пытаюсь терпеть все свои страдания: физические – это приступы боли в суставах, моральные – это ответственность за то, что случилось с Шотландией и с моими последователями, и вина за свои собственные грехи. В глубине души я знаю, что страдания должны очищать душу. Мои же обусловлены позором и порочностью. Но сколько же можно страдать, о Боже? „И, разгневавшись, Государь его отдал истязаниям, пока не отдаст ему всего долга“. Я же платила, плачу и буду платить. Но сколько? Или мои мучения прекратятся, когда я перестану задаваться вопросом: „Сколько же еще?“, перестану вести счет дням и прекращу биться головой о стену?»

В день рождения Марии, 8 декабря, Шрусбери и Бесс прислали в апартаменты Марии торт в виде замка, чтобы она могла как-то отметить этот день. Одна сторона «замка» была открыта, и можно было видеть все внутреннее убранство комнат, которое кондитер воспроизвел в мельчайших подробностях: там были даже маленькие сундучки с золотыми монетками, приготовленными для спутников Марии. Бесс даже воспроизвела рисунки некоторых панно, которые они вышивали вместе с Марией, и «повесила» их по краям торта. Шрусбери также прислали музыкантов, которые, объединившись с немногочисленными музыкантами Марии, составили своеобразный оркестр, и вскоре мрачную тишину декабрьского вечера нарушили нежные танцевальные мелодии.

В тот день Мария чувствовала себя хуже обычного; суставы распухли и покраснели, и к тому же ее мучила головная боль. Тем не менее она надела свое лучшее платье и заставила Сетон уложить отросшие до плеч волосы в высокую прическу.

– Боже, моя госпожа, – сказала Сетон, – ваши волосы уже не такие густые и роскошные, как прежде.

Конец этой фразы как бы завис в воздухе: «…и боюсь, такими они уже никогда больше не будут; это еще одно, что навсегда оставлено в Шотландии. Еще одна жертва».

– Тогда помоги мне надеть парик, тот, что с рыжеватым отливом, – сказала Мария. – Как хорошо, что у меня есть ты, всегда готовая прийти на помощь! Говорят, что никто и никогда не видел настоящих волос Елизаветы, потому что она всегда носит парик.

Мария смотрела, как ее волосы исчезли под париком: подобно бриллианту, подаренному Норфолком, который она всегда носила на шее под одеждой. Норфолк… ее единственный путь к спасению. От него все еще не было известий; замок тщательно охранялся.

Ненадолго зашли Шрусбери и Бесс, принесшие подарки: шкатулочку из слоновой кости и увеличительное стекло на ручке из черного дерева. Затем Шрусбери представил принесшего торт мальчика, который до сих пор так и стоял, безмолвно глядя на собравшихся в комнате.

– Это мой новый протеже, Энтони Бабингтон, – сказал Шрусбери. – Он из старинной родовитой семьи, живущей здесь поблизости; его отец – мой хороший друг. Мне бы хотелось, чтобы вы позволили ему стать вашим пажом. После смерти отца для него не может быть лучшего утешения, чем возможность служить королеве в качестве ее пажа.

– А что ты скажешь на это? – спросила Мария, посмотрев на мальчика. Он был очень стройный, белокожий, с темными волосами. И совершенно не улыбался.

– Мне было бы очень приятно, – ответил он тихо, все еще без улыбки.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Одиннадцать. Этот странный, непонятный возраст, когда ты уже не ребенок, но еще и не мужчина. Его миндалевидные глаза были опущены.

– Одиннадцать… Ты знаешь латынь? Ты учил историю?

– Немного. – Губы чуть-чуть раздвинулись в мягкой улыбке.

– Ну, тогда хорошо. Полдня ты будешь прислуживать, а полдня учиться. Постараемся не очень переутомлять тебя уроками.

Шрусбери покачал головой:

– Они не покажутся ему утомительными. Он отличный паренек, по крайней мере в учебе. Возьмите и испытайте его.

«Сегодня Новый год, 1571-й

Новый год… пустая страница, на которой, возможно, мне удастся написать свою судьбу. Судьбу? А не моя ли судьба эта женщина в Лондоне? Я продолжаю писать королеве Елизавете, но все безрезультатно. Она обвиняет меня в организации мятежа на севере, в появлении папской буллы о ее отлучении от церкви. Она больше не пишет мне писем своей рукой, а только через секретаря.

Осенью здесь был Сесил. Я встретилась с этой знаменитой личностью, моим врагом. Он приехал с предложениями, которые в итоге могли бы восстановить меня на троне в Шотландии. Но они столь жестки, что было очевидно: он приехал лишь затем, чтобы потом сказать, что он пытался, но я была несговорчива. Одно из предложений заключалось в том, что принц Яков должен покинуть Шотландию и стать заложником Англии. Согласно другим предложениям, я должна в конце концов подтвердить Эдинбургский договор, отказаться от своего нынешнего права наследования английского трона и не выходить замуж без разрешения Елизаветы и лордов Шотландии.

Сесил оказался приятным человеком. Общение с ним мне понравилось. Он казался внимательным и открытым. Я чуть было не поверила, что действительно нравлюсь ему. И поверила бы, если бы меня не предупредили заранее, что он буквально умолял не посылать его ко мне с таким поручением и даже сказался больным. И еще он говорил про меня, что я использую „подслащенные забавы и развлечения, чтобы привлечь к себе мужчин“. Я не была с ним излишне любезна, когда он прибыл в Шеффилд, и вела себя с ним так, как хотела бы, чтобы он вел себя со мной. Отсюда он направился в Бакстон, расположенное поблизости местечко с горячими лечебными источниками. Кажется, у него подагра. Я сама хотела бы туда съездить, если не пройдет эта ужасная боль в суставах. Но без письменного разрешения Елизаветы мне туда не попасть.

Ни слова больше не было сказано и о том, что я должна „очиститься, оправдаться перед ней“. Очевидно, вся эта затея с самого начала была обречена и совершенно бессмысленна, что лишний раз доказало: это была всего лишь уловка, чтобы оправдать ее нежелание встречаться со мной.

Почему же она не хочет видеть меня? В чем истинные причины? Ведь никаких причин на самом деле не существует. Милосердие и мудрая политика управления государством требовали, чтобы она приняла меня. Она встречалась с лордами, участвовавшими в мятеже, которые не были близки ей по крови и не являются помазанниками Божьими. Встречалась с пиратами и мерзавцами, лишенными сана священниками и ренегатами, с известными убийцами вроде Леннокса, который убивал маленьких детей, бывших его заложниками в войне 1547 года, прежде чем между Англией и Шотландией был заключен мир. Мой собственный лорд Херрис, которому тогда было семь лет, стал единственным уцелевшим ребенком. Говорят, его мучают страшные кошмары и он боится оставаться один ночью. Однако Елизавета видится с ним! Она даже назначила его регентом Шотландии, а меня заставляет томиться в плену!

Она ненавидит меня. Она всегда меня ненавидела. Другого объяснения нет. Леннокс день и ночь взывает к ней о моей выдаче и казни.

15 марта 1571 года

Наконец, после стольких месяцев обмена зашифрованными посланиями и переговоров все планы готовы. Ридольфи удалось заполучить подпись графа Норфолка на письме, где он дает согласие стать католиком. Это было необходимо сделать, чтобы убедить графа Альбу или Филиппа в необходимости оказать помощь в моем освобождении. Вполне понятно, что они вряд ли горели бы желанием помогать протестанту стать претендентом на английский престол или же способствовать моему браку с протестантом. Теперь Ридольфи отправится в Брюссель, чтобы лично представить все это Альбе, а потом уже поедет в Рим и Испанию. Через Бейли слуга Лесли, епископа Росса, встретится с ним в Европе и будет помогать переправлять в Англию письма для меня, Лесли и Норфолка. Да поможет ему Бог!»

Мария заканчивала письмо к Норфолку, написанное драгоценным апельсиновым соком:

«…Только при этом условии я согласилась принять бриллиант, который Вы прислали с моим лордом Бойдом. Я всегда буду носить его на шее, невидимо для других, пока не смогу вернуть камень его владельцу вместе с собой.

Я так откровенна с Вами лишь потому, что Вы сами предоставили мне право решать этот вопрос. И дайте мне возможность услышать положительный ответ…»

Внезапно она почувствовала, что кто-то, затаив дыхание, стоит в углу комнаты. Она чувствовала присутствие человека. Она прикрыла написанное тайнописью письмо – чистый листок бумаги.

– Кто там? – спросила она.

– Это всего лишь я, – послышался тихий, но отчетливый голос Энтони Бабингтона.

Он вышел из тени и направился к ней; на его красивом и нежном лице не отражалось никаких эмоций. За те несколько недель, что он жил здесь, она ни разу не видела его улыбающимся: не спускающим с нее глаз – часто, но улыбающимся – никогда.

– Энтони, я не знала, что ты здесь. У тебя здесь какие-то дела?

Присутствие мальчика было непонятно; иногда он казался старше своих одиннадцати лет, вероятно, из-за постоянной напряженности. Он до сих пор так ни с кем и не подружился и ни с кем не играл.

– Да, мне нужно было собрать со стола зеленые скатерти, вынести их и стряхнуть.

– Понятно. Можешь заниматься своим делом.

Однако Энтони, вместо того чтобы заниматься скатертями, подошел к письменному столу и остановился, глядя на бумагу.

«Хоть бы он ушел, – подумала Мария, – чтобы я смогла закончить письмо. А то скоро сюда придут и другие». Поскольку никому не разрешалось покидать замок, они никогда подолгу не отсутствовали.

Он упорно продолжал смотреть на письменный стол и наконец сказал:

– Вы пишете секретное письмо, – показывая при этом на маленькую чашечку с апельсиновым соком. – Вас выдает запах сока.

«Теперь он расскажет Шрусбери, – подумала Мария. – Как бы мне убедить его не делать этого?»

– Я знаю кое-что получше, чем фруктовые чернила, – сказал он. – Могу показать вам.

– С чего ты взял? – спросила она испуганно. – Зачем мне писать секретные письма? Я лишь тренировалась. Так, на случай, если мне вдруг понадобится.

– Тогда попробуйте мой метод. – Он взглянул на нее из-под шапки волос, которые нависли ему на лоб.

– Нет, ведь, если Шрусбери увидит, чем я занимаюсь, он заподозрит меня в греховных делах. Ты же знаешь, любой секрет – это грех. – Она улыбнулась мальчику, пытаясь превратить их разговор в игру, чтобы позднее он забыл об этом. Сейчас он представлял для нее опасность.

– Тогда мы оба будем грешниками, – сказал он, скривив губы в подобии улыбки. – Нужно пользоваться квасцами. Апельсиновые и лимонные чернила имеют большой недостаток. Нагретая и прочитанная бумага должна быть уничтожена. Квасцы тоже невидимы. Их можно прочитать только в том случае, если бумагу или ткань намочить и подержать над огнем. После того как бумага высохнет, текст снова станет невидимым. Поэтому нет нужды заботиться о его уничтожении. И значит, можно использовать гораздо больше вещей для передачи таких писем.

Она в изумлении смотрела на этого маленького мальчика, обладавшего такими знаниями – казалось, эти знания шли от самого дьявола.

– Откуда ты это знаешь?

– Как говорит наш добрый Шрусбери, я преуспел в книгах, – ответил он. – Но я не рассказал вам весь рецепт. Есть кое-что еще.

– А что ты хочешь взамен?

– Я хочу получить четки, освященные папой, – ответил он мгновенно. – Я слышал, что у вас их несколько. Мне бы очень хотелось иметь такие четки.

Так, значит, он католик!

– Если ты обещаешь хранить их как зеницу ока, а то ведь теперь такие четки в эту страну не привозят, – сказала она.

Или он просто прикидывается католиком, чтобы втереться к ней в доверие? А если он еретик и четки нужны ему, чтобы осквернить святую вещь?

А может, он занимается колдовством и хочет использовать их для злого умысла?..

– Вам не следует бояться меня, – сказал он, будто прочитав ее мысли. Он замер в выжидательной позе, и она поняла, что он хочет получить четки немедленно.

Она подошла к сундуку, где хранила некоторые личные вещи, и нашла резные четки из слоновой кости, освященные святым отцом. Вытащив их из сундука, она подошла к мальчику и положила четки ему в протянутую руку.

Он внимательно осмотрел их, будто редчайшую драгоценность. Потом сжал в ладони.

– Замечательно. А вот и остальная часть рецепта, – сказал он быстро. – Прежде чем воспользоваться квасцами, их нужно подержать двадцать четыре часа в чистой воде до полного растворения. Можете писать этим раствором на белой бумаге, на белой льняной ткани или на белой тафте. Все, что вы напишете, будет невидимо до тех пор, пока вы не опустите письмо в миску с водой, а потом не подержите его над огнем. Тогда все написанное проявится и будет видно, пока бумага не высохнет снова. Можно сделать надрезы на бумаге или на материале, чтобы знать, что на нем есть тайнопись, тогда это письмо можно перечитывать сколько угодно.

– А ты сам этим пользовался?

– Много раз.

– А где достать квасцы? Гораздо проще попросить лимон.

– Я могу принести немного. Мне разрешают выходить из замка, потому что я местный и еще ребенок. – Он ухмыльнулся и бросил на нее озорной взгляд.

Чарльз Бейли сошел с корабля, прибывшего в Дувр из Фландрии. Весенний ветер раздувал его одежду, и ему пришлось поплотнее запахнуть ее на груди, чтобы, не дай бог, не потерять спрятанную под рубашку почту. В доке было полно народу. Высоко наверху он увидел замок; люди в замке, казавшиеся совсем маленькими, смотрели на корабли, заходящие в порт.

Он поспешил к дороге, ведущей в Лондон. Неожиданно он почувствовал, как чьи-то руки хватают и тащат его в сторону.

– Вот он! – сказал кто-то. – Обыщите его!

Опять чьи-то руки залезли ему под рубашку и вытащили мешочек, откуда извлекли связку писем.

– Нет! – Он попытался отбиться. – Кто вы? По какому праву?..

– По приказу Уолсингема, – сказал один из них. – Уолсингем, слышал такое имя? Сесил? Ты о нем слышал?

– По какому праву?!

– По приказу королевы Англии! Ты о ней слышал?