Весь путь Мария тряслась и подпрыгивала, пока ее лошадь с трудом передвигалась по изрезанной колеями дороге на фоне холодного ландшафта между Болтоном и Татбери. Как только закончился Совет, она получила лаконичный приказ от королевы Елизаветы: она и ее окружение – тотчас же сокращенное наполовину – должны переехать и жить под опекой графа и графини Шрусбери в ста милях к югу. И никаких обещаний, объяснений или извинений. Просто переехать.

Мария сопротивлялась; она отказывалась путешествовать такой холодной и суровой зимой. Но все было напрасно. Ее величество королева Елизавета приказала ехать, и она должна ехать. Как она и опасалась, путешествие оказалось тягостным. Январские ветры были безжалостны, они насквозь пронизывали всю местность, погребенную под огромными сугробами. После первых же дней путешествия Мария заболела, но смогла продолжать поездку. А леди Ливингстон была настолько больна, что ее пришлось оставить на одной из стоянок, в Ротереме. Всю дорогу мысли Марии были настолько заняты полученным известием о принятом Советом решении, что ей с трудом приходилось заставлять себя смотреть на окружающий ландшафт.

«В конце концов, – думала она, – не исключено, что у меня не будет другой возможности. Ведь это Англия, которую я так хотела увидеть, что настояла на своем приезде сюда, несмотря на предостережения моих друзей. Это все Елизавета, моя монаршая сестра, обещавшая помочь мне в беде. И она „помогла“ – заставила меня согласиться на слушание дела, дав возможность моим подданным оправдаться передо мной, с тем чтобы я могла быть восстановлена на троне. И в результате во всеуслышание были объявлены мои так называемые грехи, но при этом я была лишена права защищаться – хотя она сама заявила о том, что я должна сначала „очиститься“, и только тогда она снизойдет до встречи со мной. Я должна доказать свою невиновность, но мне не позволено говорить! Ах, все ясно и понятно! Итак, меня будут держать в качестве пленницы, а тем временем мой брат преспокойно возвращается в Шотландию с полным карманом английских денег!

А почему же все-таки Елизавета не освободила и меня? Потому что она все еще намерена помочь мне, как она утверждает! О, ангелы небесные, ведома ли вам более абсурдная логика?»

Она проезжала через Йоркшир вдоль реки Ур. Именно здесь сотворили свое черное дело участники восстания Пилигримов, этот поход за веру: четыре тысячи крестьян восстали против религиозной реформы; видя руины цистерцианского монастыря аббатства Фаунтинз, Мария отлично понимала, против чего протестовали крестьяне. Ее немногочисленный кортеж проезжал мимо останков монастыря на рассвете. Белые застывшие руины монастыря, подобно скелету, выделялись на фоне и без того неприглядного ландшафта; это было дело рук Генриха VIII, известного возмутителя и реформатора.

Некоторое время, пока их не предали, восставшие держали эту местность под контролем. Генрих VIII обманом заставил их сложить оружие и послать своего представителя в Лондон. «А затем он убил его, – подумала Мария. – Доверять Тюдорам неразумно – теперь-то я это знаю. Если бы я только знала об этом раньше! Никогда не думала, что Генрих VIII может оказаться под пятой у женщины. Какая же я дура!»

Ночь они провели в Рипоне, а следующую – в Уэтерби. Затем им предстояло проделать путь от замка Понтефракт, самой южной точки Йоркшира. Светало поздно, поэтому они оседлали лошадей лишь после того, как пробило десять часов. И все равно в тусклом фиолетово-сером свете дня были трудно различимы трещины, колдобины и покрытые льдом участки дороги. Они были почти единственными путниками, и казалось, будто Англия – такая же унылая и безлюдная, как поросшие вереском торфяники Шотландии. Мария ехала в глубокой задумчивости, когда из-за придорожной изгороди неожиданно появилась группа медленно идущих нищих, которые принялись просить милостыню. Нищие цеплялись за лошадей, выкрикивали что-то плачущими голосами, поднимали детей; с трудом можно было разобрать слова: «Еды! Милостыню! Подайте ради Христа!» Их обувь была похожа скорее на лохмотья, чем на ботинки, руки – голые и черные от грязи. Во всем их облике было что-то зловещее.

«Я ведь здесь, по сути, тоже нищая, – содрогнувшись, подумала она. – Мне приходится одалживать одежду; я была почти такой же голой, как и они, когда явилась в Англию».

– Минутку. – Она натянула поводья. Сунув руку в кошелек, она нашла несколько монет. Это вряд ли понравится лорду Скроупу, ну и пусть. – Прошу вас, остановитесь, – обратилась она к своим стражам. – Вот, возьмите. – Мария сунула монетку в заскорузлую ладонь мужчины. Он продолжал буквально висеть на седле ее лошади, и она попыталась оттолкнуть его. – Это все, что я могу дать, – сказала она.

Мужчина потер монетку, а затем попробовал ее на зуб. У него были удивительно здоровые зубы. Он поймал ее взгляд и прошептал одними губами:

– Я Хеймлинг.

Хеймлинг! Один из людей графа Нортумберленда. Конечно же! Теперь она узнала его.

– Пошевеливайтесь! – потребовал лорд Скроуп.

Быстро сняв с пальца золотое кольцо с эмалью, Мария сунула его мужчине.

– Напомните графу о его обещании помочь мне, – прошептала она, отталкивая его от своей лошади. – Ступай прочь, – сказала Мария громко.

Когда нищие пошли прочь, он подмигнул ей.

Сердце Марии прыгало от радости, когда они продолжили свой путь в тот пасмурный зимний день. Она не одна: ее не забыли.

Перед ними возвышался замок Понтефракт, где было совершено ужасное убийство короля – именно здесь морили голодом Ричарда II. Уже смеркалось, когда вся процессия расположилась на покой. Стены замка источали холод, и Мария никак не могла заснуть. Ее свита, состоящая теперь из тридцати человек, расположилась на сооруженных на скорую руку лежанках.

Нортумберленд. Нортумберленд сочувствовал ее делу. Следовательно, его друг Уэстморленд, по всей видимости, тоже вместе с ним. Оба графа присутствовали на Совете, представляя Елизавету. То, что их мнение не было поколеблено этими ужасным слушаниями, просто чудо! А жена Уэстморленда – сестра Норфолка. Огромный кусок полотна семейных симпатий начал расти на глазах – кусок, который сможет послужить прикрытием при побеге. С этими мыслями она заснула крепким сном, как не спала уже многие недели.

Они медленно продвигались по Дербиширу, небольшому графству, лежащему, подобно ложбинке, делящей сливу пополам, в самом центре Англии. Местность была покрыта невысокими холмами, и, по всей видимости, здесь было много ручьев и долин; находящиеся в отдалении холмы были покрыты лесом и казались темными заплатами на фоне белого снега. Местность славилась богатой растительностью, но Марии было трудно представить все это в такое время года. Здесь была расположена большая часть владений графа Шрусбери, ее нового «хозяина». Они проезжали мимо двух из них: Уингфилда и Четсуорта. И хотя эти поместья были совсем новыми, королева приказала избрать в качестве резиденции замок Татбери, находящийся южнее, на самой границе Дербишира и Стаффордшира.

Мария спросила о Татбери, и ей рассказали, что из него открывается великолепный вид на окружающие поля за рекой Дов, а близлежащий лес Нидвуд, который связан с именем Робин Гуда, полон дичи. Джон Гонт держал здесь свой «Двор менестрелей», превратив замок, как уверял Скроуп, «в самый веселый уголок Англии».

– О да, веселая Англия, – заметила Мария.

«Неужели это то, ради чего я сюда приехала? Да, конечно, английская веселость столь же знаменитая как французская мода или дикая природа Шотландии». Будучи ребенком, она мечтала и думала о короле Артуре, Робин Гуде, Ричарде Львиное Сердце, о стрелках из большого лука, о святочном бревне и волшебнике Мерлине. А теперь ей предстоит жить как раз там, где все напоминает об этом. Ее также интересовал граф Шрусбери, но ей удалось получить о нем лишь весьма скудную информацию от немногословного лорда Скроупа. Граф был сказочно богат. Он недавно женился, но это был второй брак. Его жена тоже несказанно богата и на восемь лет старше его. Как одно из условий брачного контракта, чтобы сохранить богатство в семье, они переженили своих сыновей и дочерей. Граф был протестантом, но не был против исполнения католических обрядов у себя в графстве. В результате Дербишир и соседний Ланкастершир изобиловали католическими семьями.

– Но какой он? – интересовалась Мария.

– Бесцветный, – наконец изрек Скроуп.

– А его жена?

– Очень яркая. Кроме своих собственных, она унаследовала свойства и черты трех предыдущих мужей.

Как только они подъехали к слиянию рек Трент и Дов, на горизонте показался Татбери, но до него было еще далеко. Будто ощетинившись башнями и стенами из красного скалистого камня, замок возвышался над берегом реки Дов. На фоне заходящего солнца Татбери был похож на острый клык собаки. При виде его Мария содрогнулась. И это называется веселая Англия? Это было все, что угодно, но только не веселье – то была тюрьма.

«Тюрьма. А я ее узница, – думала она. – Настоящая узница, совсем как в Лохливене».

Больше всего на свете ей захотелось повернуть лошадь и галопом скакать обратно.

«Войти сюда выше моих сил», – подумала она. Но она знала, что ехать ей некуда, ибо у нее нет друзей, которые могли бы укрыть и защитить ее. Она была в самом центре вражеской территории, где для нее нет убежища. Она даже не знала, куда ее везут.

«Нет, так не пойдет, – сказала она себе решительно. – Ты никуда не помчишься, не будешь прятаться в лагунах и спать на земле, как это было во время побега после Лангсайда. У тебя есть на кого опереться среди знати. Ты так быстро забыла Норфолка? И Нортумберленда? И даже Филиппа Испанского? Есть шанс, что он может вторгнуться в Англию в ответ на захват Елизаветой его кораблей с золотом, которые сбились с пути. Я не одна. Я не одна. Я не одна!»

Они начали подниматься к замку по крутой, извилистой дороге. Замок стоял на высоте более ста футов; им пришлось переехать через широкий ров по подъемному мосту и через громадные ворота – единственный вход в замок; наконец они въехали во внутренний двор. Позднее Марии сказали, что замок занимает площадь в три акра. Толстые стены с двумя сторожевыми башнями окружали его с трех сторон, а четвертая в стене не нуждалась, ибо с той стороны была отвесная скала с глубокой пропастью сто футов.

Внутренняя территория была пустынна, и лишь несколько зажженных факелов отбрасывали жуткие трепещущие тени на замерзшую землю. Лорд Скроуп неуклюже слез с лошади и сказал:

– Пойду объявить о нашем прибытии. – В его голосе слышалось явное беспокойство; по всей видимости, в Шрусбери их не ждали.

Мария и ее люди в ожидании похлопывали лошадей и уговаривали их потерпеть, пока их не поставят в конюшню. Наконец вернулся Скроуп; он был не один.

– Королева Мария, – сказал он, – позвольте представить вам Джорджа Толбота, графа Шрусбери.

«Джордж. Это имя всегда было для меня счастливым, – подумала она. – Господи, молю тебя, чтобы так было и на сей раз!»

– Я польщена, – сказала Мария.

Шрусбери поцеловал руку королевы. И только после этого взглянул на Марию.

Она увидела человека лет сорока, с вытянутым мрачным лицом, с уже начинающими редеть волосами и седеющей бородкой. Его взгляд говорил о том, что он пережил много неудач, которые повергли его в меланхолию.

– Графиня и я приветствуем вас, – сказал он скорбным тоном.

Марии и ее свите отвели апартаменты в южном двухэтажном крыле замка. Переступив порог, она была поражена всепроникающим запахом плесени. В караульном помещении капало со стен, как в гроте. Марию охватила дрожь.

– Добро пожаловать, ваше величество, – произнес низкий властный голос. Из соседней комнаты вышла женщина и приблизилась к Марии. – Я – Бесс, графиня Шрусбери.

Первое, что пришло Марии в голову, было: кто-то взял королеву Елизавету и прокатал сквозь жернова, сделав совершенно плоской и еще больше растянув и расплющив все черты лица и части тела. Женщина была похожа на королеву светло-рыжеватым оттенком волос, длинным тонким носом и плотно сжатыми тонкими губами. Но лицо и фигура были квадратными. Все в этой женщине было квадратным: голова, глаза, плечи, руки и, что удивительно, даже ногти на пальцах рук. Из-под тяжелого шерстяного одеяния выглядывали квадратные туфли, полностью закрывавшие квадратные ноги.

– Думаю, здесь вам будет удобно, – проговорила она. – Мы послали за гобеленами в Шеффилд и за мебелью в Лондон. Здесь требуется ремонт – большой ремонт, – мы никогда не пользовались этими помещениями, у королевы, видимо, очень старые сведения. – Она говорила так, будто хотела вдолбить все это в голову бестолковой королеве.

– Уверена, мне здесь будет хорошо, – ответила Мария.

– Не будьте столь уверены! Это самое необжитое место. Замок построили двести лет назад и с тех пор ничего здесь не меняли. Но, – сказала она, фыркнув, – мы сделаем все, что в наших силах. – Она повернулась к мужу. – Джордж, есть какие-нибудь известия о тех семи портьерах с сюжетами из жизни Геркулеса? Я посылала за ними на той неделе. Вы сказали, их привезут из Уингфилда. Не так ли?

– Мне сказали, что они уже в Дерби. Просто один из мулов захромал.

– Ваши объяснения не слишком учтивы, – отчеканила она и обратилась к Марии: – Я отведу вас в ваши покои, мадам.

«4 марта 1569 года. Замок Татбери, Стаффордшир

И за что мне такое наказание? Такого „замка“ не заслужили даже Иуда или Брут, однако же я должна жить здесь. Он находится на самой вершине скалы, открыт всем стихиям, ветры ураганом проносятся над ним, и особенно над непрочными постройками южного крыла, где они меня разместили. Это помещение оказалось еще хуже, чем казалось, когда я впервые вдохнула его запах. Плесень ничто в сравнении со зловонием выгребных ям, которые годами не чистились, а они располагались прямо под нами. Ядовитые пары проникают в каждую комнату. Бесполезно пользоваться духами, чтобы заглушить этот запах: аромат духов перемешивается с запахом отхожего места и становится омерзительным.

Мне говорили, что „из окон Татбери видны поля“, но внизу нет никаких полей, только болота и топи. Как только они оттаивают, смертоносные пары выходят наружу, ветер поднимает их вверх, и они отравляют воздух вокруг замка так же, как запах отхожих мест отравляет его изнутри. Мои одежды так пропитались им, как будто я каталась по этой гниющей слизи.

Замок тщательно охраняется. К нему ведет лишь одна крутая, вьющаяся змейкой тропинка. Она начинается от деревушки позади замка и заканчивается в сторожевой будке. Такая особенность лишает меня возможности переписываться с кем-либо, кроме Елизаветы. Сколько раз я умоляла ее позволить мне приехать поговорить с ней лично или освободить меня и дать мне возможность поискать свое счастье где-нибудь в других краях. Но ее ответы уклончивы. Господи, как же я это вынесу?!

Я не знаю, что делается в Шотландии, как живут там мои люди. Я ничего не знаю о судьбе Босуэлла. Я не знаю, что происходит в Европе, как поживают мои родственники во Франции и ответил ли Филипп на провокацию Англии. Короче, меня держат здесь, как в темнице!

Я разработала специальный шифр для Норфолка. Испанский посол имеет номер 30, я – 40, Нортумберленд – 20 и Уэстморленд – 10. А сколько надо приложить усилий и изобретательности, чтобы послать им сообщения. Они сами не могут прислать мне писем, лишь я могу передавать им сообщения, когда посылаю преданного лорда Херриса или недавно прибывшего Джона Лесли, епископа Росса, чтобы доставить мои письма Елизавете. Тогда они могут тайком передать письма и другим. Но иногда их обыскивают, и ужасно трудно придумать такое потайное место, которое не обнаружили бы враги. Говорят, Фрэнсис Уолсингем, помощник Сесила – сам прирожденный шпион и повсюду имеет шпионскую сеть. Он знает множество трюков, и ему не откажешь в изобретательности. Именно он как тень стоит у всех за спиной и направляет их действия, и именно его в итоге я должна всякий раз перехитрить, когда хочу отправить на волю какое-нибудь послание.

Как бы удивилась Екатерина Медичи! Она с таким презрением относилась к моим ребяческим попыткам плести интриги, когда я была еще ребенком во Франции. Но если человеку надо развести костер, даже если у него и очень слабые руки, он должен научиться рубить дрова, вот и мне пришлось научиться всем этим премудростям, которых мне лучше было бы не знать.

Лесли говорит, что дела продвигаются, что Норфолк в скором времени наконец примет решение. Мне нужно что-то сделать, чтобы подтолкнуть его решимость! Конечно, у меня нет желания выходить за него, но это к делу не относится. Я должна быть свободна, чтобы выйти за него замуж, а будучи свободной, я буду иметь выбор. Чтобы выглядеть искренней, я должна послать прошение папе римскому с просьбой расторгнуть мой брак с Босуэллом. Хотя это и бессмысленно, так как этот брак не оформлялся по католическому обряду. Но все равно – это произведет впечатление. И таким образом я получу возможность открыто написать об этом Босуэллу. Поговорить с ним, хотя бы только на бумаге…

Теперь у меня есть священник, сэр Джон Мортон, который выступает как бы в роли слуги. Шрусбери об этом прекрасно осведомлен, но не показывает вида, что очень любезно с его стороны. С отъездом Ноллиса они перестали навязывать мне англиканского священника. Меня подбадривает присутствие Мортона и возможность исповедовать собственную веру, хотя бы и тайно.

Пора остановиться. Ужасно болят пальцы. После приезда сюда у меня распухают и деревенеют суставы. Мой врач говорит, что это ревматизм. А мне ведь только 26 лет!»

Мария отложила перо и закрыла чернильницу с загустевшими от холода чернилами. Затем она закрыла тетрадь и вложила ее в специальную обложку, которую завела, чтобы маскировать свой дневник; теперь он выглядел как обыкновенная бухгалтерская книга, и Мария положила его в стопку подобных книг. Когда она встала и оправила юбку, то еще больше ощутила, насколько одеревенели ее пальцы.

Она опустилась на колени перед распятием – леди Дуглас любезно прислала его из Лохливлена – и начала молиться.

– Отец наш небесный, – шептала она, – пожалуйста, прояви милость к дочери своей! Ты не можешь вечно пребывать в гневе, как говорится в Священном Писании: «И не будет Он гневаться вечно, ибо только в милосердии можно найти утешение!» Я знаю, ты иногда посылаешь страдания… так оно и должно быть, но ведь не вечны наказание и гнев? Помню, когда-то давно, во Франции, кардинал говорил что-то о страдании: страдание необходимо человеку для его собственного блага. Но я не прислушивалась к его словам – я была тогда слишком молода и слишком счастлива. Что он тогда говорил? Что страдание необходимо, чтобы научиться повиновению, кажется, так он сказал. Подскажи, что я должна сделать, и я сделаю это!

Она поднялась и почувствовала, что болят и колени. Ревматизм добрался и до них. Она содрогнулась от страха. «Неужели Бог хочет поразить мое тело так же, как он поразил мой дух?!» – подумала она в панике.

Она вышла из комнаты и направилась в длинное помещение – большую комнату, разделенную на две части деревянной перегородкой. В каждой был свой камин, почти не приспособленный для отопления. Бесс уже сидела на скамеечке перед камином, с ее плеч спадала большая шерстяная шаль. Она бросила нетерпеливый взгляд на вошедшую Марию.

Уже три недели Мария помогала Бесс делать портьеры и вышивки для ее нового имения в Четсуорте. Бесс унаследовала этот дом от своего второго мужа Уильяма Кавендиша, отца всех ее многочисленных детей, и теперь приводила его в порядок, не получая при этом никакой помощи от своего нового мужа, которого она называла всегда несколько грубовато – просто Джордж. Но Бесс с ребяческим рвением готова была советоваться с Марией по всем вопросам, касавшимся вкуса и приличий, ведь та жила в самых роскошных домах Франции и видела своими глазами фресковую живопись Фонтенбло, мраморные колонны Сен-Жермен-ан-Лейле, портреты Дианы де Пуатье и картины, выполненные в Шенонсо рукой Приматиччо, потайные комнаты в Була. К ее великому удовольствию, Мария послала за своими книгами с образцами вышивок, которыми все страшно увлекались во Франции в 1560 году. Среди этих книг были «Героические девизы» Клода Парадена и «Природа и разнообразие рыб» Пьера Белона. Там можно было отыскать подходящие образцы и сюжеты, резьбу по дереву с изображением животных, которых можно было перенести на ткань и затем вышить. Бесс недостаточно хорошо знала французский, чтобы читать сопровождавший рисунки текст, и потому полностью доверялась Марии.

Бесс протянула ей канву, над которой работала.

– Я начала разбитое зеркало! – сказала она радостно.

Мария улыбнулась. Она поражалась, насколько Бесс быстро работала, она делала это, как и все остальные, неистово, гнала вперед, как сумасшедший возница.

– Великолепно, – похвалила ее Мария. – Вполне достойный дар памяти сэра Уильяма.

– Ах! Если бы он мог это видеть! – Бесс вздохнула и пробежала пальцами по полотну.

– Он все видит, мадам, – сказала Мария. – Он смотрит на нас с небес.

– Гм… да, конечно, но…

Бесс наклонилась над панно, которое они с Марией создавали в память о сэре Уильяме, бывшем владельце Четсуорта. Несмотря на то что его вдова успела с тех пор утешиться с двумя мужчинами, панно говорило о скорби Бесс по усопшему и о том, что память о нем все еще жива. Ее слезы лились прямо на холст с изображением латинского девиза «Слезы – свидетели того, что погасший огонь еще жив» и обрамлявших его символов скорби: разорванная надвое перчатка, символизировавшая верность, разорванный скрученный шнурок; разбитое зеркало; три сломанных обручальных кольца (Бесс была трижды вдовой); порванная цепь.

– Он взглянет с небес и будет горд, – сказала Мария.

Она открыла корзиночку и вынула свою собственную работу, которая выглядела вполне невинно – призрачная рука с кривым ножом опускалась с неба, обрубая ветви деревьев, а вокруг причудливой вязью струился девиз: «Добродетель и истина расцветают, причиняя боль». Мария сказала Бесс, что этот девиз призван отразить крепнущую в ней веру, что она становится чище, проходя через страдания. Но это было ее зашифрованное послание, в которое входили ее инициалы и инициалы Франциска. Так они вздыхали и разговаривали полушепотом о своих любимых мужьях, а иглы, словно светлячки, поблескивали по обеим сторонам холста.

Мария создавала свое панно, из которого она потом сделает подушку для Норфолка. Символы должны были передать ему совсем другое послание и вдохновить его на действие: ветвь без плодов означала Елизавету, а ветвь, на которой должны были появиться плоды, – это она сама и он. Как она сможет передать ему это, было ей неведомо. Но она уж как-нибудь постарается.

Час спустя Бесс неожиданно вспомнила, что ей нужно поговорить с Джорджем о корме для лошадей, поэтому она положила шитье обратно в корзинку и вышла. Мария сосредоточенно продолжала шить, опустив глаза, пока не убедилась, что Бесс действительно покинула комнату. Затем, стараясь, чтобы это выглядело естественно, она встала – колени все еще ужасно болели – и послала одного из слуг за Джорджем Дугласом. В душе она уже приняла решение.

Джордж явился немедленно и выглядел спокойным. Он почти не встречался с ней наедине после приезда в Татбери. Она улыбнулась ему и поднялась на ступеньку, чтобы занять место в кресле с балдахином, как у королевского трона.

– О, вы сегодня королева во всем величии, следует ли мне стоять у ваших ног? – спросил он.

– Мне следует сидеть под балдахином с моим гербом каждый день, иначе я забуду, кто я такая, и окончательно превращусь в бедную узницу.

– Ваш девиз на гербе… Меня всегда удивляло, почему вы избрали такие слова: «В моем конце мое начало»? Уж конечно же, это еще не ваш конец… или вы считаете, что это так? – Он казался таким преданным, таким прямодушным.

– Нет, я так не считаю. На гербе изображен феникс, восставший из пепла. Теперь вы понимаете?

– Да.

Джордж находился с ней все последние месяцы и, очевидно, был намерен оставаться «до конца». Она догадывалась, что была предметом его страсти. Он боготворил ее.

Временами Мария испытывала искушение, думая о его мужской красоте и своем собственном вынужденном безбрачии. Иногда она задавалась вопросом: «Чем еще я могу отблагодарить его? Я не причиню себе никакого вреда, если уступлю желанию и доставлю себе маленькое удовольствие в этой тюрьме, где обречена жить. Это будет акт милосердия и благодарности». Однако уважение к нему останавливало ее. Будь он менее благороден, менее чист – если бы он был похож на все отвергающего Рутвена или практичного Мейтленда!.. Но тогда у нее и не возникло бы желания. Именно порядочность и безупречность привлекали ее в нем.

– Джордж, мне нужна ваша помощь, – сказала она. – Бог знает, как я ждала и надеялась на освобождение, но моему заточению нет конца. Я должна послать кого-то во Францию поговорить с моими родственниками Гизами и посмотреть, что сталось с моими поместьями. Я имею право на доходы, как вдовствующая королева, но с момента бегства из Шотландии я ничего не получала. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Вы согласны поехать?

– Я не хочу покидать вас!

Не так-то просто уговорить его.

– Вы очень хорошо служили мне, но вы же видите, мне очень нужна помощь. Вроде той, когда вы доставили лошадей и людей, чтобы организовать мой побег из Кинросса. Надо продолжить начатое дело. Вы сможете помочь собрать войско во Франции. Ваш труд мне во благо еще не закончен.

– Если нас будет разделять море, я не смогу бороться за вас. Ведь в вашей свите нет сильных мужчин.

О, он был так красив, неудивительно, что его называли «душка Джордж»! Сколько раз она замечала, как слуги Шрусбери, и мужчины и женщины, заглядывались на него. Она сделала знак подойти.

– Дорогой Джордж, – сказала она, – тогда я вынуждена приказать вам. Кстати, я сижу под своим королевским гербом. – Она наклонилась, взяла его лицо в руки и притянула к себе. Долгий, томительный поцелуй соединил их уста.

Он задрожал и отпрянул.

– Это мой приказ, – прошептала она. – Вы поедете с моим заданием. И если вам встретится француженка, которая пробудит в вас нежные чувства, умоляю вас, вступите с ней в законный брак. Вы потеряли свое состояние, следуя за мной. Теперь я посылаю вас во Францию, чтобы исправить положение.

– Я не хочу никого другого! – воскликнул он. – Рядом со мной никогда не может быть никого другого!

– Но тем самым вы заставляете меня чувствовать себя виноватой, а это нечестно. Вы знаете, что я замужем, а ваш намеренный отказ от счастья и семьи из-за замужней женщины – это жестоко по отношению ко мне. Ко мне, которую, как вы утверждаете, вы любите!

– Так что же, по-вашему, выходит, что, любя вас, я должен жениться на другой женщине?! – воскликнул он. – Странная любовь!

– Когда вы станете старше, то познаете и не такие странные вещи. Франция пойдет вам на пользу; вы получите там образование по части любви.

Она хотела сказать: «На самом деле я имею в виду совсем другое; давай найдем утешение в объятиях друг друга. Может быть, это наша последняя радость».

– Извращенная любовь, – фыркнул он. – Любовь, когда король носит цвета своей любовницы и выставляет на посмешище королеву!

Она мягко засмеялась:

– Тогда, по всей видимости, вы предпочитаете сжигающую и простую любовь короля вроде Генриха VIII? Любовь, не терпящую других!

Холодные голубые глаза Джорджа неотступно следили за ней. «Ну что ж. По крайней мере, он был честен!»

– Скажите, честность – это заслуга, которую вы ставите выше других?

Он согласно кивнул.

«Ну, тогда поезжайте, – подумала она. – Ах, Джордж! Я буду скучать – вы увезете с собой мою молодость, мой рыцарь чести».

После его ухода она долго печально сидела в одиночестве. Все ее интриги, тайные и зашифрованные письма, вышивки неожиданно потеряли всякую привлекательность. Все это отнимало столько сил!

«Насколько же проще быть абсолютно честной, – думала она. – Говорят, что смерть – это возмездие за грехи. Тогда получается, что возмездие за честность – это пожизненное заключение. Потому что другие далеко не честны. С огнем нужно бороться только огнем. Или умереть. На все мои попытки действовать милосердно и справедливо в Шотландии ответом было предательство, потому я и оказалась здесь».

«15 мая 1569 года

Зловещая годовщина. Два года назад Босуэлл и я стали мужем и женой, и год назад состоялась битва при Лангсайде. Завтра исполнится год, как я в Англии, – и все еще так и не виделась с Елизаветой!

Джордж весьма активно действует от моего имени во Франции, и я надеюсь, что вскоре снова начну получать свои доходы. Без денег я не могу даже заплатить жалованье слугам, остается лишь существовать на содержание, выдаваемое мне Елизаветой.

В Шотландии – о горе и предательство! – Бортвик и Ротс перешли на сторону лорда Джеймса. Мне остается лишь Дамбартонский замок и горстка дворян, которые отказываются склониться перед моим братом.

Филипп Испанский выступил против враждебной политики Елизаветы, он захватил все английские корабли и товары в Нидерландах, а Елизавета в отместку арестовала всех испанцев, находившихся в Англии. Это означает, что испанский посол в Лондоне находится под домашним арестом; мне становится все труднее переправлять и получать письма. Некий флорентийский банкир Роберто Ридольфи служит мне для передачи писем, которыми обмениваются посол и Лесли.

Французы помогли мне меньше, чем я надеялась, так как Елизавета вела с ними переговоры о своем браке с Карлом IX, который на семнадцать лет моложе ее! Неужели она никогда не остановится? В следующий раз она доберется до маленького Генриха, ребенка, который моложе ее на двадцать два года!

Прошел слух, что на севере неспокойно, так что мои надежды на спасение небезосновательны. Сейчас дух войны побуждает их к действию!

Норфолк и я наконец-то нашли надежный канал для переписки. Я послала ему подушку, которая донесла до него мое послание. Он прислал мне бриллиант, который я ношу на шее под одеждой, как и обещала ему. Я пишу ему письма и даже подписываю их: „Ваша, преданная Вам до смерти“.

Да простит меня Бог».