Мария дождалась, чтобы Мария Сетон наконец уснула; тогда она поднялась и подошла к окну. Она стояла и мечтательно смотрела на холмы и долины окружавшей ее сельской местности. «Подумать только, я так не хотела ехать сюда, – подумала она. – Я не хотела, чтобы меня увезли из Карлайла; я даже отказывалась сделать это по доброй воле, и поэтому меня связали. Все было так странно и непонятно. Загадочное поведение Елизаветы – то, как она продержала две недели лорда Херриса, прежде чем приняла его; то, как она запретила лорду Флемингу отправиться во Францию. Эти ужасные поношенные одежды, которые она мне прислала, – Ноллис пытался сделать вид, что они предназначены моим служанкам. А ее отказ встретиться со мной, пока с меня не снимут все подозрения в убийстве, – как будто этим самым я могу запятнать ее. Я тогда поняла, что она за мое восстановление на троне, но для этого Елизавете надо было выставить себя беспристрастной и справедливой стороной – иначе ей бы не добиться поддержки лордов. Как она умна! Она заставила лорда Джеймса согласиться на слушание моего дела».

Теплый ветерок, наполненный ароматом жимолости, врывался в окно. Болтонский замок, расположенный на пятьдесят миль дальше вглубь Англии по сравнению с пограничным городом Карлайл, с середины июля стал ее домом. Он стоял на высоком холме в западной части Йоркшира. Елизавета велела Марии обосноваться здесь, чтобы быть поближе к ней, Елизавете, и все-таки их разделяло почти двести миль. И что из этого вышло хорошего?

Сам Болтон выглядел весьма симпатичным – очень высокий замок с четырьмя башнями, обнесенный стеной и похожий на куб с пустой серединой. В центре находился мощенный булыжниками дворик, а у ворот – хорошо укрепленная сторожевая будка. Все четыре комнаты Марии находились на третьем, последнем этаже. Самым замечательным в Болтоне было то, что стены имели дымоходы, похожие на соты. По этим дымоходам от каминов шло тепло – правда, летом это не имело значения. А вот зимой… Но зимой их здесь уже не будет. У нее не будет возможности сравнить отопительную систему замка с изразцовыми печами Фонтенбло, которое она помнила с детства.

Она наклонилась и глубоко вздохнула. Силы и спокойствие вернулись к ней, и с каждым днем крепло мужество. Ей хотелось, чтобы началось слушание, ей хотелось излить правду любому – только не шотландцу, но человеку, в чью справедливость шотландцы верили бы.

Мария на цыпочках прошла в дальний угол комнаты. Они предоставили в ее распоряжение очень просторные комнаты, хотя им и пришлось собирать мебель по всем окрестностям, чтобы обставить их соответствующим образом. Даже самая маленькая, спальня, была достаточно большой комнатой, и складная ширма позволяла ей уединиться в одном углу комнаты, в то время как Мария Сетон спала в другом ее конце. Сетон и довольно большой группе следовавших за ней приверженцев было позволено жить здесь же; леди Дуглас прислала сюда все оставленные Марией в их замке личные вещи. Она даже сопроводила их вежливой запиской. Хм, леди Дуглас, бывшая любовница короля – вот они, превратности судьбы! Может быть, она и потеряла осужденного, но зато ее сын, по всей видимости, получил в жены особу королевской крови, если уж судьба так повернулась, – Мария словно читала ее мысли. Она не могла не улыбнуться, думая об этой ко всему приспосабливающейся старой женщине: она умеет проигрывать, не теряя надежды и уповая на будущее.

Убедившись, что Сетон спит, и не желая будить ее, она прокралась в соседнюю комнату, спустившись на несколько ступеней, зажгла свечу на письменном столе и взяла чистую тетрадь, которую ей подарила семья Керуэн. Ей безумно нравилась появившаяся теперь возможность писать что и когда заблагорассудится. Она никогда не была окружена друзьями. Все, кто находился здесь, пожертвовали слишком многим, разделив ее участь ссыльной, и потому никогда бы не использовали против нее эти записи.

Раньше она писала стихи и воображала, что у нее есть к этому талант – по крайней мере, так говорил ей Брантом. В период своей исступленной любви к Босуэллу она посвящала ему стихи, правда не очень хорошие. У нее не было времени придумывать метафоры и сравнения, тщательно подбирать слова. Что же касается эссе и скетчей, то о таком она даже и не мечтала. Письма – за исключением любовных – носили политический характер.

Она открыла тетрадь. Последняя запись относилась к 1 августа 1568 года.

«Сельская местность здесь – они называют ее Уэнслидейл – немного холмистая, темно-зеленого цвета, совсем не такая, как в Шотландии. Мы находимся в глубине страны, далеко от моря, и поэтому в воздухе совсем не ощущается соли. Это одно из тех мест, где можно прожить всю жизнь, не зная грубого вторжения пришельцев. Скот низкорослый. На заре и на закате можно видеть идущих по тропинкам молочниц, покачивающих в такт ведрами.

Я начинаю привыкать к такой жизни – мной новый „хозяин“ лорд Скроуп делает все и шепчет на ухо о достоинствах своего брата герцога Норфолка. Однако он уже трижды был женат! Конечно, и обо мне можно сказать то же самое. Странно, но в отношении других это всегда звучит хуже, чем в отношении самой себя. Едва услышишь слова: „три жены“, – первая мысль, которая приходит в голову: мне бы не хотелось стать четвертой! Она намекает – конечно, очень деликатно, – что герцогу нужна жена, и если я рассмотрю такую возможность, это понравится Елизавете. Но если это понравится Елизавете, зачем говорить об этом шепотом?»

Она разгладила страницу и написала:

«20 августа 1568 года

Так много изменений за три недели! Дела налаживаются. Я пишу Елизавете, она отвечает. Лорды согласились на слушание дела! Вскоре я брошу обвинение в лицо лорду Джеймсу, а Мортону – в его отвратительную рыжую бородку, а Мейтленду… Я буду говорить громко и четко скажу всему миру, что они собой представляют! Я расскажу о конференции в Крейгмиллере, где они решили покончить с Дарнли. О, наконец-то я смогу все это рассказать! Грудь моя разрывается от желания выложить это всему свету!

Я полагаю, что именно Сесил сдерживает Елизавету, не давая ей открыто встать на мою сторону. Посол Франции в Лондоне, а также посол Испании держат меня в курсе дел. Здесь я более информирована, чем в Шотландии. Здесь нет лорда Джеймса, перехватывающего адресованные мне письма. И все же в Карлайле было лучше. Это место слишком уединенное, никто даже не проезжает мимо замка. Он словно скрыт от людских глаз в этой поросшей густой растительностью долине.

Семья Скроупа всегда симпатизировала католикам. Они приняли сторону мятежников во время так называемого Восстания пилигримов против Генриха VII 30 лет назад и поплатились за это. На моем этаже находится прелестная часовня, которую построил первый лорд Скроуп; там монахини могли молиться о душе Ричарда II. Увы! Теперь ни один монах уже не молится здесь, и душа Ричарда II должна сама заботиться о себе в чистилище. Я хочу молиться, и никто мне не запрещает.

Я знаю, что многие из этих семей преданы старой религии. А между тем десять лет назад вся Англия была католической. Память хранит многое. Великие семьи севера, графы Нортумберленды и Уэстморленды наиболее открыто поддерживают католичество. Нортумберленды заявили о своей приверженности, прислав мне несколько небольших статей. А граф Норфолк, несмотря на то что сам является фактически протестантом, имеет жену-католичку и сына, симпатизирующего католикам. Здесь я среди друзей, хотя немногие осмеливаются заявлять об этом открыто. Граф Нортумберленд тайно прислал мне несколько писем, заявляя, что он мой сторонник и будет стоять за меня, несмотря ни на что, а если нужно, то привлечет на мою сторону новых сторонников.

Меня охраняют не столь тщательно, как, я уверена, хотелось бы лорду Джеймсу. В юго-восточной башне находится гарнизон. Однако окна моих комнат смотрят на запад, откуда открывается вид на безбрежную сельскую местность. Мои комнаты расположены на высоте пятидесяти футов, и, если бы у меня были веревки и лошади, я бы сбежала. Но тогда это было бы похоже на бегство от слушания моего дела. Нет, здесь я более могущественна, хотя и кажусь беспомощной – даже не имею собственной лошади. Я должна ждать – и это самое ужасное для меня, это против моей природы, как это было и против природы Босуэлла. Нас обоих жестоко наказали…

Я слышала, что Босуэллу была оказана честь и его дело слушалось в присутствии короля Фредерика, однако освобождения не последовало. В обмен на свою свободу он предложил вернуть Норвегии Оркнейские и Шетландские острова. Однако это возымело обратное действие. Фредерик решил держать его под стражей и торговаться относительно островов с лордами. Лорд Джеймс заявил, что Босуэлл заслуживает высылки из страны, как закоренелый преступник. Фредерик рассудил, что для перевозки такого ловкого и важного государственного преступника потребуется целая флотилия судов, которых у него, увы, в данный момент не было. Тогда лорд Джеймс предложил прислать палача в Данию. Фредерик хорошо знал, какой Джеймс мерзавец, и отказался принять его любезное предложение. Поэтому Босуэлл жив и здоров. И судя по донесениям, неплохо чувствует себя в крепости губернатора в Мальме. Почему он не может убежать? Мне нужно побольше узнать о его месте пребывания. Его, должно быть, тщательно охраняют, так как за многие месяцы я не получила ни единого письма – с тех пор как он прибыл в Мальме. Наверняка у него серьезная охрана, а интересно… получил ли он мои письма? Одна лишь мысль, что не получил, просто невыносима.

Когда меня восстановят на троне, Фредерик освободит его и привезет домой на военном корабле гильдии, принеся ему извинения и материальную компенсацию за грубое обращение! И все это покажется ночным кошмаром: и наши тюрьмы, и то, как мы выжили в них, – Лохливен и Берген, Карлайл и Копенгаген, Болтон и Мальме. Мы еще будем с ним по ночам смеяться над этим! Конечно же, он знал моих тюремщиков, он знает лорда из Лохливена и леди Дуглас. Но он не знает сэра Фрэнсиса Ноллиса, камергера Елизаветы. Очень милый, много страдавший человек. Он действительно любит Елизавету – и я догадываюсь, не только из-за того, что его жена из семьи Анны Болейн и, следовательно, он ее родственник. Он любит королеву любовью, которую мне не доводилось видеть ни во Франции, ни в Шотландии. Он боготворит ее, что само по себе странно, так как он почти старик. Я пыталась несколько раз заставить его пошутить над ней, и хотя он рассказывает о ней много забавных историй, но никогда над ней не шутил – о, это трудно объяснить… сердитый юмор без шуток.

А лорд Скроуп такой правильный, напыщенный, похожий на рыбу, фаршированную финиками и устрицами. У него необыкновенно толстая и короткая шея, и когда он поворачивает голову, то ему приходится поворачивать плечи. Однако он тоже довольно милый. В этой стране у меня добрые стражники по сравнению с теми чудовищами, которые называют себя людьми и которые прячутся в своих замках на продуваемых ветрами скалах Шотландии.

8 сентября 1568 года

День рождения Святой Богородицы. Я встала рано и провела время за молитвой в часовне. Мне отказано в священнике. Когда я обратилась с просьбой предоставить мне священника, то услышала в ответ: „В Англии больше нет священников“. Какое кощунство произносить такие слова! Вместо этого Ноллис привел собственного духовника в надежде, что тот обратит меня в свою веру. Он ежедневно „наставляет“ меня в англиканской религии. Это радует Ноллиса. Мне очень хочется доставить им удовольствие любым способом, лишь бы им было приятно. Затем я читаю молитвы. И прошу нашу Пресвятую Деву простить меня.

Мне все чаще сватают Норфолка. Меня уверяют, что многие влиятельные лица благословляют такой союз – например, Роберт Дадли, граф Арундел, и граф Пембрук, и Николас Трокмортон, мой старый друг и посол. Им, по всей видимости, кажется, что он сможет сыграть роль моего постоянного „стража“ и чтобы держать меня на цепи. Это не похоже на предыдущее предложение Елизаветы выйти замуж за ее дорогого Дадли. Он все еще не женат, но, очевидно, она не желает повторять предложение. Таким образом, полагают они, меня можно держать про запас в качестве преемницы.

Почему никто не вспоминает о том, что я уже замужем? И они называют меня неверной, с короткой памятью. Состоялся разговор о моем браке с Гамильтоном, со вновь овдовевшим (в третий раз – господи, до чего же старыми мы становимся!), с Филиппом Испанским, с Джорджем Дугласом, с Норфолком и, наконец, сегодня – о, я чуть-чуть не рассмеялась! – старый сэр Фрэнсис Ноллис предложил своего племянника, Джорджа Кэри! Если они действительно считают, что я убийца, то их собственные амбиции и цинизм просто позорны. Даже Макиавелли залился бы краской стыда от такого предательства.

29 сентября 1568 года

Праздник святого Михаила и Всех Ангелов.

О! Я едва держу перо в руке, и это все, что я могла сделать, чтобы дождаться темноты и остаться одной. Во время обеда я едва сдержала себя, чтобы не крикнуть Ноллису: все это время вы знали!

Мне не позволено появляться на слушании! Я должна говорить только через представителей! Но как же они могут донести мои слова? Они – это не я. Я так мечтала наконец встретиться со своими предателями. Но увы! Им позволено присутствовать на слушании лично, а какие это личности! Лорд Джеймс, Мортон, Мейтленд и, наконец, сама справедливость – лорд Линдсей! А что же я? Меня будут держать здесь, в сорока милях от Йорка, где состоится слушание.

И Елизаветы там не будет. Вместо себя она присылает герцога Норфолка, сэра Ральфа Седлера (моего врага с колыбели!), графа Сассекского, напыщенного камергера Елизаветы и ярого ненавистника шотландцев. Я слышала, он заявил Елизавете, будто бы его дед советовал не доверять шотландцам и французам. Из всех троих лишь Норфолк не думает, что я злодейка.

Итак, я должна найти доверенных лиц, которые представляли бы меня на слушании, как будто кто-то действительно может заменить меня!

Но еще более удручающая новость состоит в том, что Елизавета собирается позволить лордам представить на рассмотрение в качестве доказательства те „письма из ларца“. Но мне они даже не позволили взглянуть на них! Неужели это мои письма и стихи к Босуэллу? Возможно, это действительно мои письма, только подделанные и измененные? Или это вообще сплошная подделка? Как же я могу что-то ответить, если даже не знаю их содержания?..

Я узнала бы свои собственные слова, даже если бы эти письма были кем-то переписаны и переведены. Конечно же, слова, вырванные из контекста (а еще хуже – вставленные в новый), могут очернить меня и доказать мою виновность. Но я же НЕ убивала Дарнли! Ведь было много и других участников, были и те, кто пытался обвинить, будто бы его видели в ту ночь на улицах Эдинбурга. Однако все было сделано лордами – теми самыми, которые выставляют на всеобщее обозрение мои письма.

О боже! Меня предали!»

Мужчины торжественно входили в зал заседаний в Йорке – по странной случайности, это был зал, перестроенный Генрихом VIII для приема Якова V на том запланированном заседании в 1541 году, на которое шотландский король не явился, так как боялся, что его могут похитить; теперь здесь решалась судьба его пленной дочери. Они расположились на длинных скамейках, пошуршали бумагами и попытались изобразить на лицах выражение непреклонности и решимости. Но вскоре они уже улыбались, ибо знали друг друга давно и им было хорошо и уютно вместе.

– Седлер! Как поживает твоя дочь, та, которую угораздило выйти замуж за священнослужителя? – спросил лорд Джеймс.

Седлер уже давно был замешан в делах шотландцев.

– Благодарю тебя. А как поживает твоя жена? А, лорд Бойд!

Разговор в основном шел о процедуре слушания и о том, что может быть представлено в качестве аргументов. Уполномоченные Марии представили лорду Джеймсу так называемую «книгу жалоб», заставив его засомневаться в состоянии своих доказательств; тогда он вынул серебряный ларец и почтительно поставил его на стол. Но он не стал открывать его, тем самым вынуждая Мортона объяснить присутствующим, как он попал к ним. Ларец стоял на столе и буквально завораживал каждого.

Поздно ночью английская делегация была напугана стуком в дверь их комнаты. Это был Мейтленд, который тихо спросил, не хочет ли кто-нибудь просмотреть письма из ларца – разумеется, неофициально? Все охотно согласились, и Мейтленд принес копии. При свете свечи мужчины читали письма и выражали свои эмоции. «Ужасно, невероятно… – бормотал Норфолк, – грязно и отвратительно!» – с интересом продолжая читать.

Днем во время дискуссии о законности регентства лорда Джеймса и наследных прав Гамильтонов Мейтленд осторожно коснулся руки Норфолка и предложил ему немного покататься на лошадях. На дворе стояла золотая осень, особенно красиво было в полях.

– Йоркшир – благословенный уголок, – заметил Мейтленд.

Он надеялся, что Норфолк согласится поехать с ним.

Мейтленд понимал, что настало время воспользоваться «письмами из ларца», он рассчитывал сделать это осторожно, не называя своих приятелей лордов отъявленными лжецами. А они были таковыми. За два последних года он слишком хорошо узнал их. И то, что он узнал, огорчало его. Ему казалось, что он беспощаден к человеческим слабостям, однако теперь он осознавал, что оказался еще большим идеалистом, чем думал. Лорды нарушили все обещания, данные королеве; с моральной точки зрения они были хуже ее, каков бы ни был ее грех. «Не означает ли это, что Христос более терпим к плотским грехам, чем к гордыни и жадности?» – подумал он.

– Да, совершенно с вами согласен, а в это время года он особенно манит к себе, – сказал Норфолк. Было похоже, что он принимает предложение.

Выехав за высокие стены, окружавшие город, они повернули лошадей вдоль реки Уз, имея в виду насладиться соколиной охотой. Погода – все отливало золотом на голубом фоне неба – как нельзя более располагала к такой природе. Они выпустили птиц, абсолютно не заботясь о том, поймают те что-нибудь или нет. Им просто нравилось наблюдать, как они взмывали ввысь.

– Как, должно быть, тяжело этим птицам сидеть прикованными к своим жердочкам, – сказал Мейтленд. Произнося эти слова, он наблюдал за герцогом. Но лицо герцога не выражало даже намека на понимание. Некоторые утверждали, что герцог не более памятлив, чем быки его фермеров-арендаторов.

– Да. Они трудно поддаются обучению, – сказал он, медленно шевеля толстыми губами. – Подумайте только, каково бывает золотому орлу спуститься с небесных вершин и попасть в плен к человеку.

– К счастью, таких орлов в неволе не так уж и много, ведь только король имеет привилегию охотиться с ними. Все остальные – даже герцоги – должны обходиться соколами или ястребами. Даже герцоги вроде меня, земли которых больше, чем земли некоторых королей! – Он кивнул. – Как вам известно, в моем владении более шестисот квадратных миль, и я чувствую себя здесь королем в гораздо большей степени, чем настоящий король.

Ястребы взлетели так высоко, что казались двумя черными пятнышками на фоне прозрачного голубого неба. Легкий бриз шуршал листьями на берегу реки, и это шуршание было похоже на скрип перьев о бумагу.

– Возможно, вы бы могли… – Нет, это уж слишком явно. – Дорогой Норфолк, являясь величайшим пэром Англии, вы, без сомнения, провели много часов в размышлениях о будущем той страны, в которой ваши предки были столь влиятельными особами. – Мейтленд тихонько кашлянул. – Я уже давно вынашиваю одну мечту – о воссоединении Шотландии и Англии. Но сделано это должно быть не мечом, как пытались тираны прошлого, а мирным путем. Совершенно очевидно, что соединение короны будет в интересах обоих королевств!

– Объединенное королевство, простирающееся от Дувра до Шетландских островов, – да, это была бы великая держава, – кивнул герцог.

– В противном случае мы вряд ли сможем защитить себя. Откровенно говоря, когда ружья вытеснили старые добрые луки, мы проиграли по сравнению с Францией: она значительно превосходит нас по населению и территории. Как маленькая страна, мы очень уязвимы. Я же мечтаю, чтобы наша страна стала самой могущественной.

Показались два охотника, впереди них, разбрызгивая воду, бежали собаки. Охотники, сняв шляпы, приветствовали Мейтленда и герцога.

Герцог рассеянным взглядом осматривал местность. Он все еще не заглотнул наживку.

– Позвольте мне еще раз быть откровенным, – настаивал Мейтленд. – Если вы женитесь на королеве Шотландии, все острые вопросы будут решены.

– Какие острые вопросы?

– Наследование, нежелание Елизаветы выходить замуж. Очевидная неспособность Марии одной править Шотландией. Скандал для королевской короны. – Он на мгновение замолчал. – Я могу быть еще более откровенным? У Елизаветы вряд ли будут наследники, ей уже тридцать пять, и никакого намерения выйти замуж. Ближайшей преемницей среди протестантов могла бы стать Екатерина Грей, но она недавно умерла. Англичане не допустят католической королевы – Марии Стюарт или какой-либо другой. Но их удовлетворит, если она выйдет замуж за английского протестанта, а это, по сути дела, ослабило бы ее католицизм. Понимаете меня?

– М-да-а, – наконец изрек он.

– Яков, ее сын, не является католиком и поэтому мог бы унаследовать трон. Или дети, которые будут у вас. Лорды Конгрегации никогда не позволят ей управлять Шотландией одной; да и как они могли бы допустить это? Ведь время ее правления отмечено одними лишь мятежами и переворотами; и если бы только она была свободна, она тотчас же снова послала бы за Босуэллом, а лорды терпеть его не могут. Но если вы женитесь на ней…

– Но она же убийца! – сказал Норфолк. – У меня нет никакого желания жить с убийцей.

– А с чего вы взяли, что она убийца?

– Об этом говорят эти письма! Какая грязь и мерзость! А в обвинительном акте, который подготовил Бьюкенен, вы говорите о том, что она сожительствовала с Босуэллом. Нет, я никогда не смогу дотронуться до такой женщины!

– Ах, эти письма… – рассмеялся Мейтленд. – Лорд Мортон клянется, что они были найдены именно таким образом, как он описал, но ведь правда заключается в том, что мы не знаем, что именно он нашел. В его распоряжении было больше года, чтобы подготовить содержимое этой шкатулки. Так что их достоверность полностью определяется честностью и порядочностью Мортона… На которые совсем нельзя положиться, – закончил герцог, покусывая краешек губы.

– Это явное преуменьшение. Я знаю, в ларце были и другие письма, те, которые Мортон не счел нужным нам показывать. Скорее всего, это были любовные письма от самой Тронсен.

– Что еще за Тронсен?

«Неужели Норфолку ничего не известно?» – подумал Мейтленд.

– Норвежская любовница Босуэлла, которая после отставки мечтала лишь об одном – о мести, – объяснил он.

– И что она сделала? Заразила его сифилисом?

Господи, до чего же Норфолк глуп!

– В таком случае вся ее радость от мести омрачилась бы тем, что у нее самой была бы эта болезнь. Нет, злой рок вмешался в его судьбу. Сначала западный ветер пригнал Босуэлла к берегам Норвегии, а затем стечение обстоятельств привело к тому, что Босуэллу, прежде чем получить разрешение на продолжение путешествия, надо было ответить в Бергене на вопросы норвежского вице-короля Эрика Розенкранца. По чистой случайности это расследование было поручено кузену Анны Тронсен. А когда в суде прозвучал вопрос, нет ли у кого претензий к Босуэллу и нет ли у него перед кем-нибудь долговых обязательств, именно в тот момент, когда Босуэлл считал себя уже в безопасности, вперед вышла Анна. А вместе с ней улетучилась и надежда на свободу.

– Боже мой… – произнес ошеломленный Норфолк.

– Слушание по делу Анны могло задержать его отъезд на достаточно долгий срок, в течение которого могли возникнуть и другие вопросы, прежде чем ему удалось бы скрыться. Для дальнейшей дачи показаний его отправили в Данию. И вот теперь он томится в тюрьме Мальме, ожидая милости датского короля.

– Так вот почему Босуэлл в тюрьме! Вот как они схватили его!

– Судьба, Норфолк, судьба. Ему воздалось по заслугам за все, что он сделал. Так Анна нанесла ему удар. Сначала в Скандинавии, а потом и в Шотландии. Босуэлл хранил ее письма на всякий случай, чтобы доказать при необходимости, насколько она темпераментна и требовательна, если когда-либо возникнет вопрос об их отношениях. Ну, а потом письма попали в руки его врагов, Мортона и остальных, и они могут делать с ними, что им заблагорассудится.

– А-а!

– Но запомните, все письма, находящиеся в этом ларце, переписывались несколько раз. Те, которые вы видели, не являются оригиналами. Представляете, как просто немного изменить ту или иную фразу в письмах мадам Тронсен и приукрасить их домыслами Мортона?..

Он замолчал, чтобы перевести дыхание. Он не был абсолютно уверен в своей правоте, но факты указывали, что все так и было. Письма, которые лорды решили вытащить на свет, были столь неодинаковы, их стиль так явно менялся от абзаца к абзацу, и некоторые выражения явно не соответствовали тому, что было известно Мейтленду о темпераменте королевы. Она была страстной, импульсивной, Бог свидетель – она могла взорваться в гневе, но она никогда не скулила, не жаловалась, не делала ничего такого, что могло бы унизить ее достоинство.

– Но… – Норфолк казался совершенно сбитым с толку.

– И даже если королева и была убийцей, то мотивы убийства вполне объяснимы, – продолжал Мейтленд. – Она любила лорда Дарнли, осыпала его почестями, а он отплатил ей неверностью и пьянством. Ни одна уважающая себя женщина не смирится с этим! Подумайте, стала бы терпеть такое Елизавета?

Герцог засмеялся:

– Нет, никогда!

– Подумайте об этом, Норфолк! Подумайте о своем долге перед двумя королевствами, о духовном умиротворении, которое вы могли бы даровать своей королеве, о долгожданной свободе для других! И наконец, она приобретает достойного мужа благородного происхождения.

После обычного скромного обеда, прежде чем вызвать Сесила, Елизавета села почитать римскую историю. Чтение истории успокаивало ее, напоминая, что лучший способ совершенствования настоящего – знание прошлого. Прежде чем предпринять какой-либо шаг, она всегда его долго обдумывала.

Она вытянула ноги перед источавшим аромат камином. Огонь горел жарко, но несильно, и Елизавета погрузилась в чтение. По прошествии некоторого времени она нехотя отложила книгу и позвала Сесила.

Сесил явился тотчас же.

– С Новым годом, ваше величество, – сказал он, натянуто улыбаясь и протягивая подарок.

– Ах да. Лето Господне – тысяча пятьсот шестьдесят девятое, – сказала она. – Можно я открою подарок прямо сейчас? Мне надо хоть чем-нибудь поднять настроение. Боюсь, что оно слишком упало.

– Да, конечно. Это не официальный подарок, который я преподнесу вам во время дворцовой церемонии, а для вашего личного пользования. – Сесил похлопал по сверточку. – Я буду польщен, если вы откроете его сейчас же.

– Благодарю вас. – Она развернула сверток и обнаружила длинную коробочку, к которой прилагалось письмо.

– Вы написали стихи? – спросила она, приятно удивленная.

– Как и каждый при дворе, я подумал, что могу попытаться.

Елизавета быстро просмотрела стихи.

– Прекрасно. Полагаю, вы становитесь все моложе и моложе. Только молодежь понимает поэзию. Ну… – Она открыла длинную коробочку: – А что здесь? Ах… – И вынула веер великолепной работы. На пластинах был вырезан причудливый рисунок, на шелке нарисованы розы и лилии; почти наполовину веер был сделан из кружев. – О, Сесил! – Она была поистине тронута.

– Я знаю, что вы любите веера и не переносите жары.

– Но, Сесил, сейчас только декабрь! – рассмеялась Елизавета.

– Да, но мы же любим все планировать заранее.

– Да, это так. – Улыбка сошла с ее лица. – До меня дошли кое-какие слухи, – неожиданно сказала она. – Слухи о графах Уэстморленде и Нортумберленде. Вот почему я вызвала их на Совет, хочу посмотреть, не выдадут ли они себя.

– Что за слухи?

– Они якобы что-то замышляют вместе с королевой Шотландии… но что, я не знаю. И боюсь, что это нечто большее, чем побег. Боюсь, как бы это не стало еще одним восстанием пилигримов – своего рода походом за веру. Вы же знаете, что север всегда оставался верным старым традициям… скрытность, обращенность в себя. Семьи Нортумберлендов и Уэстморлендов чувствуют себя монархами в своих владениях. Молю Бога, чтобы это не привело к измене. Поэтому король Шотландии пытается переманивать их на свою сторону!

– Ваше величество, и я, и Ноллис предупреждали вас, что Мария представляет собой опасность. Ноллис даже предупреждал, что ее невозможно удержать, а сама она посчитает себя вправе прибегнуть к любым мерам для своего освобождения. Она верит, что после заседания Совета вы восстановите ее на троне, и поэтому до сих пор была терпелива и не предпринимала никаких действий. Но вы же не сделаете этого, не так ли? Давайте говорить откровенно.

– Посмотрите за гобеленами и проверьте за окнами, Сесил, – сказала Елизавета. Но когда он хотел подняться, она протянула руку и остановила его: – Нет, не надо. Даже если там никого нет, я думаю, наши слова все равно могут быть услышаны. Я не буду заранее выносить свой приговор.

Могу лишь сказать, что все идет не так, как я думала. Конференция ничего не решит. Леннокс, как надоедливый попугай, все еще твердит об отмщении. Ноллис умоляет освободить его от обязанностей, того же хочет и лорд Скроуп. Ходят слухи, что герцог Норфолк заинтересуется, что там замышляют оба северных графа. Лорд Джеймс опасается, как бы в результате длительного отсутствия не потерять контроль над Шотландией.

– Неужели?

– Мне кажется, нам нужно обеспечить… более надежное положение для Марии. Место, где она была бы в безопасности.

– В безопасности для себя или для вас?

– И то и другое, – улыбнулась Елизавета. – Нужно переместить ее подальше от северных границ. Болтон расположен слишком близко от графа Нортумберленда и графа Уэстморленда. Нужно как следует подумать и о ее содержании. Я подыщу кого-нибудь, кто согласился бы принять ее… на длительный срок. Кто достаточно богат, имеет много помещений, из которых можно выбрать подходящее, и кто сможет обеспечить ей королевский комфорт. И кто живет достаточно далеко и от Лондона и от севера. Кто женат и застрахован от… ее чар. Я чуть было не сказала «уловок»! Кто является протестантом и не тоскует по старой религии. Но где же найти такого лорда?

– Вы выдвигаете слишком много условий. Но такой, без сомнения, найдется. – Он внимательно посмотрел на нее. – Однако, ваше величество, не могли бы вы сказать своему главному министру, который вправе знать ваши мысли, чтобы претворять их в жизнь, каковы ваши истинные чувства к королеве Шотландии?

Елизавета надолго задумалась, и Сесил уже решил было, что она не намерена отвечать, когда она наконец сказала:

– Я не знаю. – Ее голос звучал мягко. – По правде говоря, все зависит от ее дальнейшего поведения. Я не хочу судить о том, что было в прошлом. Все слишком запутано и противоречиво, многое попросту состряпано ее недругами. Ее репутация безупречна. Она может сейчас проявить спокойствие и лояльность, а со временем… что ж, она захочет отыграться. Время может обернуться на пользу. Сегодня у нее, пожалуй, нет надежнее друга, чем время. Если она примет дружбу лжедрузей, таких, как Филипп или английские предатели, тогда… но это ее дело.

«10 января 1569 года

Елизавета санкционировала слушание. Сесил потребовал, чтобы члены Совета выслушали стоя его сообщение:

– Ввиду того что не было выявлено ничего такого, что могло бы запятнать честь и преданность регента и его правительства, а с другой стороны, ими не было представлено ничего существенного и сами они не выдвинули никаких обвинений против своего сюзерена, ничто не заставило королеву Англии дурно думать о своей любимой сестре-королеве и обо всем, что она до сих пор видела.

Лорду Джеймсу было позволено вернуться в Шотландию, ему даже выдали ссуду в пять тысяч фунтов. Королева Мария должна была оставаться в заточении».