Мария с сопровождающими объехали Кинросс кругом и выехали на дорогу, ведущую прямо на юг. Она повторяла тот скорбный путь, который проделала пленницей, отправляясь в Лохливен с Линдсеем и Рутвеном. Каждый поворот дороги напоминал об определенном моменте ужасающих событий: низко свисающая ветвь, которую она молила сбить Линдсея с коня, крутой поворот, где сама она чуть не упала. Теперь они были самыми обыкновенными приметами любой проезжей дороги, на которые даже не стоило обращать внимание.

Впереди нее лорд Джордж Сетон двигался быстрым ровным шагом. Вот это друг! Он всегда оказывался рядом в самые трудные моменты, помогал ей бежать из Холируда. А в Лохливене, наверно, допрашивают его сестру. Какие верные брат и сестра – какой разительный контраст с ее собственным братом, лордом Джеймсом!

– Мы остановимся в Сетон-Хаус? – спросила она его, когда остановились по пути подкрепиться вином и хлебом.

– Нет, – отвечал он. – Я полагаю, нам надо уехать подальше. Лорд Клод Гамильтон встретит нас в Куинсферри, когда переправимся через Форт. Там и остановимся в Ниддри, другом моем замке. – Было темно, он не видел ее лица, но догадался, что она озадачена. – Ваш побег был устроен, и за нами следят. Многие из присоединившихся прежде к вашему брату имели время передумать. Регентство, вопреки надеждам дворян, не очень пришлось им по вкусу; немалое их число возвращается к вам. Гамильтоны выступают за вас с войском; граф Аргайл, человек непостоянный, перешел на нашу сторону. Так же сделали Эглинтон и Кессилис. Западная Шотландия всегда оставалась вам верной, и тамошние лорды, Херрис и Максвелл, ждут нас на своей территории.

Так народ обернулся против лорда Джеймса! Теперь он увидит, как легко угождать людям, не обладая властью, и как трудно, вступив во власть. Даже самого лучшего государя больше всего любят, покуда он не взошел на трон.

Продолжив путешествие, переправились через Форт на нескольких паромах, предусмотренных для такого случая. В Южном Куинсферри их приветствовали лорд Гамильтон с пятьюдесятью своими родичами, вооруженные, в доспехах, верхом на конях.

– Ваше величество! – воскликнул лорд Гамильтон. – С какою великою радостью я вас вижу!

Люди его взмахнули оружием, салютуя.

Проезжали через маленькие деревушки по пути в Ниддри, и народ выходил и радостно встречал ее. Не было ничего, кроме теплых приветствий, – ни плевков, ни бранных прозвищ, ни требований бросить ее в костер. Что ж, люди простили ее? Она не слыхала подобных приветствий с момента смерти Дарнли. Может быть, они простили, может быть, позабыли. Если бы только забыть и их ненависть к ней!

– Прошу, ваше величество, – пригласил лорд Сетон.

Они въехали во двор, вошли в приготовленные апартаменты.

– Все готово, – сказал он, и Мария оказалась в уютной, прекрасно обставленной комнате. Она была не больше той, в Лохливене, но благодаря свободе казалась в десять раз больше.

– Благодарю вас от всего сердца, – проговорила Мария, касаясь его плеча.

Оставшись наконец одна в комнате, она с изумлением огляделась. Прошло очень много времени с момента ее пробуждения в башне в Лохливене. Молитва исполнилась – ей больше уже никогда не придется там спать.

Слишком устав, чтобы что-нибудь делать, кроме как стащить лиф и грубую юбку, она, вознося благодарения за полное одиночество, взобралась на постель и мгновенно провалилась в полный, глубокий сон – самый лучший за десять месяцев.

Проснулась она с ощущением, подсказавшим, что произошло нечто важное, но в первый момент не могла вспомнить, что именно. Постель была незнакомой. Темные углы не позволяли определить размеры комнаты. Она слезла с высокой резной кровати, пошла к окну, в которое пробивался рассвет. И увидела землю. Землю – не воду! Это не остров! Ее окружала только нежная зелень. И тут обрушились воспоминания – она свободна! Это замок лорда Сетона.

Который час? Часов у нее не было, но по слабому свету можно было судить, что утро не за горами. Должно быть, около пяти. Никто еще не вставал. Она вернулась в постель и заставила себя ждать.

Позже, одевшись – все еще в одиночестве, в благословенном одиночестве! – Мария услышала за окном звуки. Выглянула, и там, где раньше видела лишь зеленый холмистый ландшафт, обнаружила огромную толпу мужчин, вооруженных пиками и кольями, и при ее появлении один из вожаков протрубил в рог, а другой загудел на волынке.

Неимоверно взволнованная, она выскочила из комнаты с непричесанными развевающимися волосами и выбежала во двор. Лорд Сетон, бросившись следом, попытался остановить ее, но она опередила его и направилась к толпе. При виде нее средь мужчин воцарилось почтительное молчание. Потом кто-то выкрикнул:

– Благослови Господь королеву! – и тысячи голосов подхватили крик.

На мгновение все краски и лица перед глазами ее застили слезы. Тряхнув головой, чтобы лучше видеть, она протянула к ним руки.

– Добрые мои подданные! Я поистине благословенна, раз опять нахожусь среди вас!

Они глядели на нее, видели ее с распущенными длинными волосами, в неподобающем одеянии, и их захестывали чувства. Она, безусловно, прекраснейшая королева в мире, и как же им повезло, что она именно их королева! Будущие поколения будут завидовать им; сыновья и дочери будут просить их подробно описывать, какою предстала она в то утро.

– Мы умрем за вас! – прокричали они.

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь умирал, – отвечала она. – Пусть брат мой сдается и отступает. Теперь, когда вы продемонстрировали свою верность, он так и сделает. Он не может пренебречь волей народа.

О, как легко было ей, замурованной в стенах Лохливена, поверить, что она нелюбима и нежеланна. В тюрьме иная реальность. На то и рассчитывал брат ее, лорд Джеймс.

Мария сидела, одетая в одолженные у кого-то – снова! – одежды, за столом, на совещании со своими дворянами. После той первой ночи они оставили замок Ниддри и направились на запад к Дамбартону. Мощная крепость на берегу была единственной, остававшейся в верных руках: ею владел лорд Флеминг, брат Марии. Прочие крепости с арсеналами – Стерлинг, Эдинбург, Данбар – находились в распоряжении лорда Джеймса. Запад все еще был в основном католическим, хранил верность, и по стратегическим соображениям разумно было податься туда. Они надеялись передохнуть и дать возможность присоединиться другим сторонникам. Огромный клан Гамильтон, обладавший следующими после Стюартов наследственными правами, был рассержен на лорда Джеймса, захватившего регентство и не поделившегося добычей. Теперь Гамильтоны составляли костяк верных королеве и намеревались отлучить выскочку от власти. Земли их начинались прямо к югу от Глазго, и Мария со свитой переместилась в замок Гамильтон, расположившись там. Здесь могли собираться роялисты, зная, что надежный и безопасный Дамбартон всего в двенадцати милях. Отсюда при срочной необходимости можно было попасть куда угодно; отсюда Мария ребенком переправлялсь во Францию.

Сейчас, восседая за длиннейшим отполированным столом с девятью графами, девятью епископами, восемнадцатью лордами и множеством лэрдов более низкого ранга, Мария поднялась, вновь став королевою среди дворян.

– Милорды, – провозгласила она, – я желаю торжественно отказаться от насильственного своего отречения и призвать вас в свидетели. Потом мы опубликуем это. Клянусь бессмертием своей души, как отвечала бы в страшный День Судный, что моя подпись на бумагах и документах была получена в Лохливене под насилием и угрозою жизни. В том у меня есть свидетели: Джордж Дуглас и Мелвилл. – Она кивнула на этих двоих, сидевших ближе к концу стола.

– Действительно, это правда! – подтвердил Джордж дрожащим голосом. – Лорд Линдсей грозился убить ее – разрезать на куски и скормить рыбам, так он сказал!

– Могу удостоверить факт – ее величество согласилась подписать только после того, как я убедил ее, что королева Елизавета советует это ради спасения ее жизни, зная, что ничто совершенное в подобных обстоятельствах не имеет силы, – добавил Мелвилл.

Он явился прямо из Эдинбурга, как только получил вызов, привезя с собой две вещи, в которых отчаянно нуждалась Мария: кольцо Елизаветы и лошадей из ее собственных конюшен.

– Милорды, я придаю нашему собранию официальный статус парламента. Нам необходимо обсудить неотложные дела. – Она кивнула архиепископу Сент-Эндрюса, умному Джону Гамильтону. – Мы с архиепископом подготовили заявление, касающееся регента, и желаем, чтобы вы утвердили его.

Архиепископ поднялся и стал читать громким голосом:

– «Сим мы заявляем, что наше ложное отречение, вырванное под угрозою нашей жизни, не имеет законной силы, и что мы, Мария – милостью Божией неоспоримая и законная наследственная королева Шотландии по непререкаемой первой линии, законно избранная, коронованная, облеченная властью и возведенная на трон».

Все сидевшие за столом мужчины кивнули и забормотали.

Потом архиепископ Гамильтон перешел к подробному перечислению преступлений лорда Джеймса, именуя его «чудовищным предателем, незаконнорожденным, явившимся на свет в результате постыдного прелюбодейства», и называя его сторонников «бесстыдными мясниками, сатанинскими псами, кровавыми тиранами, убийцами и головорезами, каковых ни государь, ни варвар-турок не способен простить и помиловать за нескончаемые убийства».

Мужчины неуверенно посмеялись. Стало быть, королева никогда не примирится со своим братом. Она окончательно ополчилась против него; он слишком часто ее предавал.

– Теперь, мои добрые лорды, – продолжала она, – прошу вас сообщить, что известно о наших противниках.

Встал лорд Сетон.

– Регент был в Глазго на судебном разбирательстве, когда до него дошла весть о побеге ее величества, совершившемся несколько дней назад, и глубоко изумила его.

Все рассмеялись.

– Он пребывал там один, не считая телохранителя, и, наверно, ему следовало бы удалиться в Стерлинг, ибо в здешних местах сильна преданность королеве. Однако он, видно, решил, что достойнее оставаться на месте, чем на глазах у всех отступать. Так что разбил лагерь и принялся созывать людей. Он призывает, – лорд Сетон развернул бумагу, – «беречь короля и хранить спокойствие».

Мария презрительно рассмеялась.

– Чем ответили на его призыв?

– Керколди привел из Эдинбурга аркебузиров, Эрскин доставил пушки из Стерлинга. Еще Мортон с пехотою рвется в бой.

– Сколько их?

– Покуда около двух тысяч. Когда подойдут Линдсей, Рутвен и Гленкерн, может набраться до трех тысяч.

– Ха! – насмешливо хмыкнул граф Аргайл. – Да у меня только горцев почти две тысячи. Добавьте силы Гамильтонов, и… у нас будет больше пяти!

Марию вдруг стиснула ледяная хватка страха. Ее армия больше. Но нет командира. Нет Босуэлла, и нет никого, кто мог бы с ним сравниться. Раз на Босуэлла нельзя рассчитывать, и Керколди, и лорд Джеймс, и Мортон превращаются в опаснейших противников. Хороший солдат в отсутствие лучшего сам становится сильнейшим.

– А кто поведет мою армию? Кто будет генералом? – спросила Мария.

– Я, – заявил Аргайл. – Я привел больше всех людей.

Гамильтон бросил сердитый взгляд.

– Дражайшая моя королева, – вмешался вдруг лорд Херрис, – вам должно быть известно, есть лишь два способа восстановить вас на троне: либо декретом парламента, либо силой. Вы должны выбирать.

Мария оглядела своих сторонников, собравшихся за столом: симпатичное лицо Джорджа Дугласа, решительно сжавшего губы; простое и честное – лорда Сетона; спокойное и отважное – лорда Ливингстона.

Недоставало лица Босуэлла, и всегда будет недоставать. Но и другие уже многим пожертвовали и не подведут ее.

– Давайте попробуем дать бой! – решила она, чувствуя прилив уверенности, смывший все колебания.

За следующие несколько дней под ее знамена встало еще больше народу; сотня с лишним лордов низшего ранга привели в армию своих вассалов, арендаторов, домашних слуг. Хантли, к всеобщему удивлению, оставил свои с нею счеты и повел с нагорья свои войска, однако из-за проливных дождей реки вышли из берегов и дороги стали непроходимыми.

– Не сомневаюсь, лорд Джеймс намерен ударить, прежде чем подойдет Хантли, – сказала Мария Джорджу. – Но даже без него мы сильней.

– Мой отец присоединился к ним, – проговорил Джордж. – Вчера он прислал своих людей.

– Боже, как хорошо выполняют свой долг шпионы! – весело заметила Мария, но в душе встревожилась. Почему сведения с такой легкостью передаются из армии в армию? Тем не менее она знала, что Джорджу можно верить. – Я рада, что он в силах сражаться, если тут есть какой-то смысл.

– Да, – пробормотал Джордж.

Лэрд пытался заколоться кинжалом – обнаружив побег королевы, он считал себя глубоко опозоренным. Слуги удержали его, а теперь порыв этот прошел.

– Я разделяю вину… я соучастник отцеубийства.

– В Шотландии было столько убийств, – напомнила Мария, крутя Елизаветино кольцо. Даже просто ощущая его на пальце, она чувствовала себя в безопасности. «Я могу уплыть морем во Францию, ежели дело дойдет до того, либо уехать по суше в Англию, если все рухнет», – думала она. Интересно, получила Елизавета последнее письмо, а потом весть о побеге? Покуда из Англии не было ни слова.

– Есть трудности с платой, – сообщил Джордж. – В распоряжении лорда Джеймса все деньги, посуда и драгоценности короны, а у нас ничего. Чем мы заплатим всем этим солдатам?

– Обещаниями, – сказала она. – Когда я верну себе трон…

– Они не будут сыты обещаниями, – возразил Джордж.

– Тогда еду и снаряжение надо давать бесплатно, – сказала она. – Тем, кто поддерживает меня, придется покуда заняться благотворительностью.

– Мы запрашиваем высокую цену, – твердил он. – Не все смогут ее заплатить.

– Конечно, не все. Подобных вам мало, Джордж, тех, кто выступит против главных своих интересов или против собственной плоти и крови. Бедный Джордж, вы идете и против отца, и против старшего брата.

– У меня нет другого выбора, – заявил он. – Но у других, может быть, есть.

– Нет выбора? – переспросила она.

– Вам прекрасно известно, о чем я говорю. Пожалуйста, не заставляйте меня облекать это в слова.

Мария направила обращение к Джеймсу, стоящему лагерем всего в нескольких милях, объявляя, что аннулирует отречение, вновь заявляет о праве на трон и во имя милосердия желает получить на то его согласие и заверение в повиновении. В ответ он разорвал документ и приказал заковать гонца в цепи.

Тринадцатого мая, всего через одиннадцать дней после бегства из Лохливена, началась битва. Армия Марии выросла до шести тысяч человек, даже без Хантли, тогда как у Джеймса было только три тысячи. Рано поутру ее командир, Аргайл, отдал приказ выступить маршем за запад в окрестности Глазго и атаковать Джеймса в его крепости Бургмур.

Мария в сопровождении Джорджа Дугласа и Марии Сетон, которой обезумевший от горя лэрд разрешил следовать за госпожой, заняли позицию на близлежащем холме, откуда открывался вид на окружающую местность. Она видела свое войско, авангард которого, состоящий из воинов клана Гамильтон во главе с лордом Клодом Гамильтоном, маршировал к небольшому городку Лангсайду; Аргайл с основными войсками следовал чуть позади.

Неожиданно замелькали яркие цвета, что-то двигалось – приближался лорд Джеймс! Ей не удавалось следить за всеми передвижениями, но вскоре обнаружилось, что Джеймс посадил людей на коней по двое и быстро занял со всей своей армией идеальную позицию на окраинах Лангсайда, вместо того чтобы сойтись с ее войсками лицом к лицу в открытом поле. Смелым маневром Керколди рассеял аркебузиров в фруктовых садах и переулках вокруг главной улицы городка, а Мортон и Джеймс командовали основными войсками, расположившимися на Лангсайд-Хилл.

Авангард Гамильтонов шел к Лангсайду, но продвижение замедлялось, поскольку им предстояло пройти через узкую главную улицу. Раздались выстрелы. Спрятавшиеся стрелки палили со всех сторон, солдаты, смешавшись, падали, тела упавших громоздились друг на друга, загораживая дорогу тем, кто пытался спастись; аркебузиры расстреливали их, словно мишени, и людей охватила паника.

За ними остановились в замешательстве горцы Аргайла, не имея возможности проникнуть в город сквозь тесный, как бутылочное горло, проход. Они слышали ружейные выстрелы и крики и обратились к командиру за указаниями.

Тут раздался боевой клич; лорд Херрис атаковал на холме лорда Джеймса. Потом вопли и жалобные стенания стали расти и шириться – горцы повернули, смяли ряды и побежали!

Мария, глядя на Лангсайд-Хилл, с ужасом увидела колыбель, укрытую под разросшейся живой изгородью, с развевающимся над нею уже знакомым знаменем с изображением молящегося принца. Лорды привезли на поле битвы малыша Джеймса.

Ее охватил страх и ненависть. Как они смеют так рисковать его жизнью?

Может быть, их не волнует его гибель, может быть даже, в этом их цель. «Мы потеряли его в сражении», – опечаленно заявят они, возлагая корону на голову незаконнорожденного лорда Джеймса.

С мстительным воплем она, пришпорив коня, бросилась вниз с холма, размахивая пистолетами.

– Бейте их! Бейте дьяволов-узурпаторов! – кричала она, бросаясь в гущу схватки.

Ее чуть не сбили бегущие горцы.

– Где ваш начальник? – прокричала она, заметив коня Аргайла без седока. Но никто не ответил; люди просто бежали. И тут она разглядела под копытами неподвижное тело – верный конь стоял над ним и охранял, чтоб хозяина не растоптали.

Возле него на коленях стоял слуга и растирал лицо своего господина.

– Апоплексический удар, – проговорил он, обливаясь слезами. – Он упал в тот самый момент, когда мы пошли в атаку.

Апоплексия! Как это могло случиться? Неужто Господь не мог обождать час, два часа?

– Ты ненавидишь меня? – прокричала она в небеса.

Бегущие люди поднимали вокруг клубы пыли. Она повернулась к ним и воскликнула:

– Стойте! Стойте и бейтесь! Победа будет за вами!

На них посыпался град стрел, и принявший командование начальник вторил ей криком:

– Бейтесь! Приказываю перегруппироваться!

– Заткнись, ты не имеешь права приказывать! – взвизгнул другой воин, один из его кузенов.

Двое мужчин, сидя верхом, спорили, а вокруг свистели стрелы.

– Мерзавец и трус! – вопил один. – Не слушайте его, следуйте за мной!

– Он ничего не умеет, просто школяр, любитель книжек…

– Заткнись!

Началась свалка, и Мария увидела, что лорд Херрис предпринял вторую атаку на Лангсайд-Хилл, но, не имея за собой ни сил, ни подкрепления, не выдержал. Лорд Джеймс опрокинул его.

Мария выпрямилась в седле, держа пистолеты наготове, и помчалась по боковым улочкам Лангсайда, почти надеясь наткнуться на затаившегося среди деревьев аркебузира. «Клянусь Богом, я застрелю его!» – думала она. Главная улица была завалена трупами.

Летя назад к своему холму, она встретила поджидавших ее лорда Ливингстона, Джорджа, Уилли и сына лорда Херриса.

– Едем, – сказали они, и она поняла, что они уводят ее с поля битвы. – Вам не следует…

– Не следует видеть собственными глазами, что происходит? Они не принимают боя! – выкрикнула она. – Аргайл упал, горцы его разбежались…

Достигнув вершины холма, Мария увидела, что солдаты Мортона с пиками надвигаются на немногих уцелевших воинов Гамильтона, появившихся на другом конце главной улицы. Завязалась рукопашная, воздух наполнился нечеловеческими воплями ужаса.

Подскакал лорд Херрис на взмыленном коне.

– Мы проиграли, – сказал он. – Надо бежать!

– Проиграли?

– Да. Быстро, иначе вас снова схватят! – Он поймал поводья ее лошади.

Снова схватят. Тогда все напрасно. Все кончено менее чем за час. Один час и вся жизнь.

– Куда я могла б удалиться с честью?

– Давайте пробираться в Дамбартон. Там мы сможем собраться с силами, послать за помощью во Францию!

Он махнул ей, и она двинулась следом за ним с холма. Внизу мелькали колья и кинжалы людей Мортона, которые добивали своих жертв.

– Не смотрите!

Но она видела. Смотрела и видела, как беспомощные люди корчатся, извиваются, с криками умирают.

За несколько мгновений они пересекли поле битвы и направились к морю, в Дамбартон. Скакать пришлось по свежевспаханным полям. Армия их не преследовала. Вдалеке спешили вдогонку Джордж и Уилли.

В поле вдруг выросли двое мужчин, потрясая косами и мотыгами.

– Ты тут не пройдешь, шлюха! – визжали они и рванулись к лошади Марии, пытаясь дотянуться до нее лезвиями кос. Лошадь попятилась, поднялась на дыбы.

Глаза их были полны ненависти, они целились и нападали, словно мальчишки, пытающиеся забить гол в школьной игре.

– Держи ее! – прокричал один.

Это земли графа Леннокса! Ну, конечно!

Она развернула коня и помчалась в другом направлении. Путь в Дамбартон отрезан, попасть туда нет надежды. Нельзя ехать через Глазго, который твердо стоит за лорда Джеймса, нельзя переправиться через широкий Ферт-оф-Клайд, нельзя преодолеть водную преграду там, где залив сужается, ибо это территория Леннокса. Враги образовали живую ограду вокруг ее единственной крепости.

Скача плечом к плечу с лордом Херрисом, они встретились с Уилли и Джорджем.

– Мы не можем попасть в Дамбартон, – задыхаясь, вымолвила она.

– Можно попробовать поехать на юг, – предложил Херрис, – через глухие места в горах Галлоуэй и через торфяники. Я знаю дорогу, а наши преследователи не знают. Чтобы знать ее, надо быть местным, а, слава богу, весь народ в этих краях верен вам. Едем. Вы сможете выдержать этот путь? – Он обращался не только к Марии, но и к Джорджу, Уилли, лорду Ливингстону и собственному сыну, который теперь догнал их.

– С Божьей помощью! – отвечала Мария, и остальные кивнули.

– Тогда вперед! – Херрис пришпорил коня и возглавил путь по полям на юг.

Он говорил правду: когда приветливая долина реки Дун – в полном цвету, с белыми звездочками фиалок, усеявших берега, с пышным цветением деревьев дикой сливы, с пастухами, стадами овец и новорожденными ягнятами – осталась позади, они оказались на нехоженых горных тропах с бурными пенными потоками и скалистыми водопадами. В пейзаже сочная зелень водной долины сменилась коричневыми, поросшими мхом и вереском скалами горной страны. Небо стало необъятным, покрылось мрачными быстрыми тучами, бросавшими тень на ущелья и склоны. К середине дня тучи слились воедино, почернели по краям, спустился плотный туман, окружил всадников, промочил до костей без дождя. Продвижение стало еще опасней.

Опасность подстерегала даже на ровных местах – трясины прятались под вереском и осокой и не сулили беды. Они следовали перевалами и тропинками Гленкена, ущелья, окружающего ледяную реку Кен, спешившую излить свои воды в десятимильный лох.

Мария смотрела на все это, но не видела. Ей уже приходилось переживать подобное – за свою жизнь она не раз была вынуждена лихорадочно спасаться бегством, как правило по ночам, с преследователями по пятам; на границах скакала по опасным болотам и перевалам, и даже проваливалась в трясину. Но прежде все было иначе. Прежде рядом всегда был Босуэлл, так или иначе, всегда присутствовал. И никогда не было ощущения, что это конец, последнее, безнадежное бегство неведомо куда, очертя голову. Прежде впереди всегда была цель, место назначения: Инчмэхом, Данбар, Эрмитидж, Кинросс. Теперь не оставалось ни малейшего представления, куда податься; куда бы она ни приехала, это будет не цель, а убежище, а она превратится в просительницу.

Они ехали вдоль западного берега реки Кен, сбавив ход от усталости. Лорд Херрис объявил, что впереди устье большого лоха. Туман перешел в настоящий дождь, и они двигались тяжелым шагом. Вдруг Херрис остановил коня и указал на берег другого лоха, поменьше.

Она остановилась, пытаясь увидеть сквозь дождь и туман, на что он показывает, и едва разглядела очертания замка на берегу лоха.

– Замок Эрлстон, – сказал Херрис. – Он принадлежал лорду Босуэллу.

Босуэллу! Принадлежал… Не принадлежит…

– Надо попробовать попросить там убежища. Не знаю, кто им сейчас владеет, возможно, он еще в руках его верных слуг.

Глаза ее наполнились слезами, но она сердито смахнула их. Босуэлл никогда не упоминал об этом замке, должно быть, не испытывал к нему особой привязанности. И может быть… может быть, это он колдовским образом позаботился о ней сейчас, как всегда заботился.

– Да, – проговорила она. – Давайте подъедем.

Объехав по берегу озеро, направились к старому замку. Огней внутри не было.

– Это был замок Синклеров, – пояснил Херрис, – матери лорда Босуэлла.

Но кто теперь там обитает? Мать Босуэлла живет в Морхеме. Подъехав поближе, увидели, что двор тонет в грязи и кругом нет ни одной живой души.

Остановились в грязном переднем дворе, сбившись вместе под проливным дождем. Наконец лорд Херрис спешился и, шлепая по лужам, пошел к лестнице, сбил с ног грязь и начал подниматься по ступеням. Не успел он подойти к дверям, как Мария спрыгнула с коня и пошла за ним, придерживая юбки. Он ждал ее у дверей, массивных, крепких, деревянных, старой ремесленной работы, должно быть, времен Роберта Брюса.

Она выпростала руки из рукавов и постучала. Стук вышел очень тихим, мокрое дерево заглушало звук. Стукнула снова, сильнее. Услышала разносившееся внутри эхо. Но в ответ не донеслось ни лая собак, ни криков слуг. И только тогда она осознала, как тихо в замке: не топают лошади, не кричат петухи, не мычат коровы. Не слышатся человеческие голоса.

Замок был пуст и надежно заперт.

Она бешено заколотила в дверь. Там должен кто-то быть! Должен!

Это замок Босуэлла, Босуэлла, ее защитника…

«Не оставляй меня на милость врагов!» – молила она его.

Лорд Херрис удивленно смотрел на нее. Потом все понял.

– Пойдемте, ваше величество, – сказал он, надевая ей на голову свалившийся капюшон. Волосы ее обвисли, по лицу стекали капли дождя.

– Ты должен быть здесь! – прошептала Мария, прижавшись лицом к створке.

Но мертвый замок лежал во тьме и молчании.

Она принялась всхлипывать, как ребенок, прижимаясь к мокрому дереву.

«Его нет, и все кончено. Не осталось ничего, кроме смерти и пустоты внутри и снаружи и вокруг меня, отныне и навеки».

– Может быть, разобьем здесь, во дворе, лагерь, ежели пожелаете, – предложил он.

Она вдруг испугалась.

– Нет! Оставим это место! – Она бросилась вниз по ступеням, через двор, не думая о волочащихся по грязи юбках, и поспешно уселась в седло. – Поехали, двинемся дальше! – твердила она.

Джордж пытался заглянуть в невидящие, покрасневшие глаза Марии, но она смотрела мимо него, погоняя коня вперед, в темноту, как одержимая.

У озера Кен, проскакав шестьдесят миль от поля боя, Мария наконец спустилась с седла и позволила мужчинам разбить лагерь.

Они отдыхали три коротких часа до восхода солнца, пытавшегося проглянуть сквозь нескончаемый туман. У них не было с собой еды, для питья – лишь вода из лоха, холодная как лед.

– Поедем вдоль реки Ди, – сказал Херрис, указывая на водный поток, вытекавший из лоха Кен и извивавшийся среди камышей и кувшинок.

Отправились, не отдохнув, но хотя бы обретя силы продвигаться. Берега Ди были ровными и топкими, нехоженые горные склоны и скалы оставались позади, и они выехали в долину Тарфа.

У Тонгленда через самое узкое место реки был переброшен небольшой деревянный мост времен Брюса, по нему они переправились, и Херрис скомандовал остановиться.

– Уничтожьте его! – приказал он мужчинам. – Это задержит преследователей, которые, несомненно, идут за нами.

– Разве нельзя пожалеть эту древнюю достопримечательность? – слабо запротестовала Мария.

Неужели все надо ломать, уничтожать?

– Нет, – отвечал Херрис.

Джордж, Уилли и Ливингстон спешились и принялись крушить мост своими мечами.

Чувствуя головокружение, Мария отъехала прочь. Она слышала хруст и треск дерева, но все было как во сне. «Я должна раздобыть какую-нибудь еду», – думала она, стыдясь, что нуждается в этом больше других.

Перед ней в поле стоял небольшой крестьянский домик, сложенный из камня, с крошечными оконцами. Из трубы в тростниковой крыше вился дымок. Она медленно, нетвердым шагом побрела к нему и, склонившись к дверям, слабым голосом проговорила:

– Есть здесь кто-нибудь? – Она чуяла разожженный огонь.

Старая женщина, ничуть не похожая на ту, с которой встречался Босуэлл в далекий-далекий день, прошаркала к двери и уставилась на Марию.

– Пожалуйста… нет ли у вас какой-нибудь еды? – попросила она.

– Нет, – отвечала женщина. Голос ее был таким хриплым, словно что-то перехватывало ей горло. – Нет, нету. – Она обхватила руками живот.

– Совсем ничего?

Как это возможно, чтобы у ее подданных не было еды? Она припомнила скудную похлебку тех, других крестьян.

– Войдите, – сказала женщина. – Вид у вас ужасный.

Она сделала Марии знак следовать за ней и принесла стул. Мария села и огляделась вокруг в бедной маленькой комнатке. Женщина открыла шкаф, принялась что-то смешивать, вылила месиво в котел и повесила над чадящим очагом, где он провисел, кажется, целую вечность. Потом повернулась к Марии, сунула ей миску и ложку и опрокинула котелок в миску.

– Вот, – проговорила она, принеся кувшин молока.

Овсянка. Это была овсянка. Мария плеснула в варево чуть-чуть молока и попробовала. Молоко было скисшее.

– Это все, что у меня есть, – сказала женщина.

Мария взглянула: и в самом деле, в шкафу ничего больше не было, кроме маленького мешочка овса. Она благодарно кивнула и съела всю миску.

– Хотите еще? – мягко спросила женщина, хотя и так уже опустошила свои запасы.

Мария была потрясена ее щедростью. Для этой женщины она – только жалкая, измученная незнакомка.

– Вы и так были очень добры, поделившись со мной, – вымолвила она. – Я благодарна вам.

Тут в дом ворвался Херрис.

– Ваше величество! – воскликнул он. – Почему вы нам не сказали… – Он замолчал под испуганным взглядом женщины.

– Да, – сказала ей Мария. – Я – королева.

Женщина что-то пробормотала, едва не перекрестившись, пораженная, словно громом.

– Меня охраняют верные слуги, – продолжала Мария, – но никогда не имела я слуг вернее простых людей, вроде вас, живущих на моей земле. Вы мне оказали сегодня великую услугу и сделали гораздо больше, чем думаете. Чего вы хотите в награду? Скажите, и она ваша.

– Нет… мне не надо награды, – отвечала женщина.

– И именно потому вы ее получите, – настаивала Мария. – Пожалуйста, говорите. И поскорей, я не могу здесь задерживаться.

– Ну, я… я хотела бы владеть этим домом и этой землей! – проговорила она. – На протяжении нескольких поколений наша семья арендовала ее.

– Милый лорд Херрис, вы тут хозяин. Может она получить это?

– Конечно! – подтвердил он. – Я отдаю это ей от всего сердца!

Когда Мария присоединилась к своей свите у разрушенного моста, ее вдруг охватило странное желание.

– Дайте мне ваш кинжал, – приказала она Джорджу.

Он протянул нож, удивленно взглянув на нее.

Она распустила волосы, они упали на плечи, доходя почти до пояса.

– Пожалуйста, отрежьте их, – попросила она, возвращая ему кинжал. – Я не могу сделать это сама.

– Нет, ваше величество! Не надо! – воскликнул Уилли.

– Я так хочу, – приказала она. – Делайте, что говорю.

– Но… зачем? – Голос Джорджа дрожал от боли.

– Нас преследуют. Не знаю, смогу ли я скрыться среди людей, но для этого я не должна походить на королеву. С ростом моим ничего не поделаешь, а волосы…

– Волосы ваши прекрасны! Вы не должны отрезать их! – настаивал Джордж.

– Чем мои волосы лучше этого моста? Мост не вырастет заново, а волосы отрастут. Я вам приказываю – режьте!

Джордж опечаленно повиновался, отрезав пышную вьющуюся волну, составлявшую один из главных атрибутов ее красоты. Она взяла срезанные волосы, засунула их под разбитые перила и доски моста, тщательно спрятав, и со странным отрешенным видом вновь села в седло.

«Прими наши приношения, – думала она. – Прими драгоценнейшие наши жертвы».

– Едем в мой дом в Терреглс, – сказал Херрис. – Но боюсь, добираться придется кружным путем, чтобы объехать крепости Мортона в замках Дуглас и Трив.

– Это не важно, – сказала Мария, и в самом деле так думала.

Не оглядываясь назад, она направилась на восток.

Ночь они провели в поле, а при дневном свете продолжили путь. Однако всадники возбуждали слишком большое любопытство фермеров и крестьян в этой населенной местности, и решили днем отдыхать и двигаться только ночью.

Терреглс-Хаус близ Дамфри проявил гостеприимство, и они наконец оказались под крышей, в четырех стенах крепости Херриса, и смогли поесть. Херрис удостоверился, что в окрестностях в самом деле полным-полно преследователей, и получил известие, что архиепископ Сент-Эндрюса и уцелевшие королевские войска направляются в аббатство Дандреннан, дальше на юг, к Солуэй-Ферту.

– Там безопасно, – сказал он. – Мой сын – коммендатор аббатства. Давайте передохнем здесь, а потом присоединимся к остальным.

– Да, – согласилась Мария. – И какие б у них ни были новости, я все переживу.

К Дандреннану подъезжали туманным утром пятнадцатого мая – в годовщину свадьбы Марии с Босуэллом. Древний цистерцианский монастырь, в отличие от своих собратьев, аббатств восточных пограничных областей, остался нетронутым. Отряды английских мародеров не заходили сюда, и арочные клуатры[12]и прекрасные алтари покоились, нетронутые, в ярко-зеленой долине.

Здесь, в объятиях прошлого, Мария чувствовала себя в безопасности. Но, в отличие от монастыря ее тетки Рене, где искала она утешения в другие трудные времена, этот был только религиозным памятником. Монахов в нем теперь не было, монастырь подлежал отчуждению и был передан во владение лорду Херрису. При этом лорды приказали Херрису снести клуатры и церковь, но он отказался по личным соображениям. Какими бы ни были его соображения, Мария была благодарна ему за это.

Их приветливо встретил сын лорда Херриса Эдвард, и вскоре они сидели за обильным столом. Беглецы ели поспешно, не оставив неотведанным ни одного блюда. Обычная жареная баранина и хлебный пудинг казались им волшебными.

Потом их отыскали другие собравшиеся. Лорд Клод Гамильтон поведал горькие новости: убиты более ста человек, в основном из клана Гамильтонов, на которых пришелся самый жестокий удар в путанице улочек Лангсайда. Более трехсот сторонников королевы брошены в тюрьму, в том числе лорд Сетон, который к тому же опасно ранен.

Джордж Сетон! Марии с трудом верилось, что отважный воин взят в плен.

– О, судьба моя залита кровью! – проговорила она наконец.

Прибыл лэрд Лохинварский, тот самый, у которого ей вновь пришлось одалживать одежду. Лорд Бойд, избежавший резни, пробрался в Дандреннан, так же как и лорд Флеминг, оставивший Дамбартонский замок в надежных руках своего заместителя. Она, тихо плача, упала в объятия Флеминга. То была печальная встреча изгнанников и отчаявшихся.

– Днем будем держать совет, – сказала Мария. – В старой часовне. Должны присутствовать все, не только лорды.

Свет лился в окна с изящно изогнутым каменным обрамлением, украшенным лилиями и листьями, освещая необычайной красоты зал. Здесь, в часовне, должны были ежедневно собираться монахи, читая положенные на день правила; сиденье аббата располагалось прямо под центральным окном, для монахов стояли по стенам резные лавки. На этих лавках сейчас и устроились около двадцати пяти сторонников Марии, а сама она восседала в аббатском кресле.

«Вот и собрались тут все мы, – думала она, – последние свидетельства моей власти и положения, заброшенные на самый край Шотландии, одетые в лохмотья».

Но никогда и никем она так не гордилась, никогда и нигде не чувствовала себя столь любимой, как в этом небольшом кругу, в последней кучке своих верных сторонников.

– Дорогие мои, – молвила она. – Я горюю о том, что случилось в Лангсайде, оплакиваю павших и благодарю Бога за Его милость, за то, что Он спас и привел сюда вас. Но сейчас мне необходимо посоветоваться с вами. Что теперь делать? Что вы мне скажете? Говорите открыто.

Первым встал и заговорил лорд Херрис:

– Дражайшая государыня, битва та не была решающей. Вам надо выиграть время и собрать силы для нового сражения. Лично я могу обещать вам, что вы будете в безопасности под моею защитой здесь, в этом месте, как минимум еще сорок дней. Это даст время перегруппироваться и прибавить к своей армии войска Гордонов.

Потом поднялся лорд Клод Гамильтон.

– Могу только добавить, что вам следует перебраться в более мощную крепость. В такую, которая сможет выдержать осаду. Во всем остальном я согласен с лордом Херрисом.

Мария заметила, что глаза всех сидящих у стены прикованы к ней. Они уставились на ее стриженые волосы. Она пробежала рукою по голове, чувствуя неприятное покалывание коротких прядей. Должно быть, вид безобразный. Она даже не посмотрелась в зеркало.

– Как я могу оставаться в этих местах, когда невозможно узнать, кто мне верен? – спросила она.

Заговорил лорд Ливингстон:

– Ваше величество, лучше было б уехать во Францию. Там вы сможете спокойно собрать войска. Во Франции у вас есть поместья и доход с королевской вдовьей пенсии, там ваши родственники, вы все еще невестка короля, который всегда вас любил.

– Никогда! – вскричала Мария. – Я не могу вернуться бездомной изгнанницей в страну, где когда-то была королевой! Это слишком постыдно!

– Но, ваше величество, – вмешался Джордж, – вы ведь любите Францию, ее язык, ее народ. Вы там быстро оправитесь душою, и…

– Ни слова больше! Я не хочу слышать об этом!

На обращенных к ней лицах было написано искреннее изумление. При любом раскладе вещей Франция оставалась постоянной величиной, надежным приютом и верным убежищем для изгнанников. Некоторые, заглядывая вперед, уже начинали готовиться, чтобы отправиться туда с королевой, просто на всякий случай.

– Тогда… что же еще? – тихо спросил Джордж. – Вы не останетесь и не уедете. Одно из двух вам придется сделать.

– Я еду в Англию, – сказала она. – Вот мой ответ.

– Нет, ваше величество! – выкрикнул Херрис. – Нет, ни в коем случае! Как вы можете думать об этом?

– Я удивляюсь, что никто из вас не подумал. Это же очевидно. Англия – единственная страна, которая поддерживала меня в заточении. Елизавета грозила лордам, и, по-моему, это единственное, что спасло мне жизнь. Она отказалась признать правительство регента и назвать Джеймса королем. Она моя настоящая кровная родственница и связана со мной узами чести.

– Ехать в Англию небезопасно! – возразил Ливингстон. – Вы забыли, что нас с Джеймсом продержали там в заключении двадцать пять лет? Вы забыли, что ваш собственный батюшка не счел возможным уехать туда? Англичанам нельзя доверять!

– Елизавета не Эдуард I и не Генрих VIII. Она женщина, как и я, некогда пережившая несправедливое заключение. В тяжелое для меня время она доказала свою ко мне дружбу. Я должна доверять глубокому своему убеждению, которое заверяет меня в правильности выбора.

– Простите, ваше величество, но некогда вы говорили этими же словами о браке с лордом Дарнли! Убеждение – это не факты! – взорвался лорд Флеминг.

– Я тронута вашей заботой, однако, в конечном счете, сама должна решать свою судьбу.

– Тогда нам придется просить вас подписать документ, слагающий с нас ответственность за это решение, и записать в нем, что мы высказывались против! – выкрикнул Джордж.

– Пусть будет так, если желаете, – удивленно отвечала она. – Есть и еще одно, что, может быть, нелегко объяснить. Англия и Шотландия… дело в том, что когда-нибудь они могут объединиться под властью моего сына Якова. Я это знаю, знает и Елизавета. Мы больше не будем двумя разными странами, и все пойдет совсем иначе.

Мария глядела, как солнце садится в воды Сольвей-Ферта, отделяющего Шотландию от Англии, вбивая меж ними широкий клин, который потом все сужается и сужается, пока берега не сомкнутся миль через сорок к востоку, как раз возле того места, где армия ее отца потерпела столь сокрушительное поражение при Солуэй-Мосс.

«Они говорят, что это убило его, – думала Мария. – Ладно, не стану переходить здесь. Я по воде переправлюсь. Путь по воде всегда приносил мне удачу».

Она, кажется, видела землю далеко за водою.

– Это Англия? – спросила она лорда Херрисс, стоящего рядом на склоне и тоже глядящего на воду.

– Нет. Сегодня ее не видно. Для этого день должен быть очень ясным. Здесь нас от нее отделяют почти двадцать миль воды. Наверно, вы видите пурпурные облака.

– О! – Она чувствовала разочарование. – Дорогой лорд Херрис, не будете ли так добры, чтобы написать кому следует необходимые письма? Кто из вельмож или лордов управляет этими землями?

– Лоутер – заместитель губернатора Карлайла; значит, я должен писать ему. – Голос его был мрачен. – Самый высокий вельможа на севере – герцог Норфолк, но есть и не столь значительные, например графы Нортумберленд и Уэстморленд, весьма сочувствующие католикам, которые, безусловно, с радостью вас встретят.

– Вы говорите с такой печалью, – заметила она. – Прошу вас, не надо. Я получила наставление и знаю, что поступаю правильно.

Солнце скрылось, и воды обрели богатые оттенки бургундского вина. Позади мчался бурный поток Эбби-Берн, спеша к Ферту.

– Иногда злые силы толкают нас на ложный путь, – сказал он. – Сатана может предстать в приятном обличье, прикинуться светлым ангелом. Я хочу сказать, он в силах заставить нас верить, что побуждения наши внушены божественным вдохновением, а не дьявольским.

– Я еду ради мира, – сказала Мария. – Вы, разумеется, не назовете побуждение к миру дьявольским.

Херрис покачал головой:

– Не утверждаю, что знаю о дьяволе больше других, но убежден, он является и бродит средь нас гораздо чаще, чем мы думаем.

– Пожалуйста, составьте письмо до утра, – твердо повелела Мария.

Теперь, выслушав все аргументы и мольбы приближенных, она наконец оказалась одна, прогуливаясь по пустынной церкви аббатства. Она настояла на своем, и они покорно отправились спать, оставив ее расхаживать и советоваться с самою собой. Гигантские каменные колонны в молчаливом нефе походили на сотворенные рукой человека деревья; взмывающие ввысь арки терялись во мраке. Стоял запах плесени и сырости, как на болоте. Аббатство, подобно всем еще остававшимся в Шотландии старым церковным постройкам, было в плохом состоянии. Часть стен обрушилась, из дыр текла вода. Об этом можно было судить по отсыревшим пятнам и легкому сладкому запаху мокрого камня.

Светил полумесяц, позволяя смутно различать очертания алтаря, ниш, рассыпающейся деревянной перегородки, некогда отделявшей монашескую часть церкви от мест братьев-прихожан. Цистерцианцы. Белые монахи. Ей казалось, она видит их призрачные фигуры, скользящие между приделами и колоннами. Тени, атмосфера заколдованного царства… Из тех времен, когда еще не было всех этих религиозных войн и ненависти.

О, добрые монахи… ей хотелось дотронуться до них рукой, но она знала, что они тут же исчезнут. Конечно, они же не настоящие, она это знает.

«Это только расстроенные, натянутые до предела нервы заставляют меня видеть фигуры в лунном свете. Если бы я обладала истинным даром „прозрения“, я бы видела больше, смогла б предсказать будущее, тогда как оно мрачно и скрыто от меня».

Она пошла к южным дверям, вышла в клуатры, в каменные аркады, где монахи прогуливались в плохую погоду. Лунный свет падал на траву во дворе, заливал ее серебром. Каждый арочный проем бросал на серебряную лужайку резкие черные тени, образуя застывший рисунок, напоминающий белые и черные черепицы Шенонсо.

Шенонсо! Сколько сегодня призраков!

Из проемов аркады она видела монаший погост за церковью; простые надгробия стояли, словно мистические каменные столбы в Северной Шотландии и Британии, возвышающиеся кругами, где, наверно, исчезнувшие народы совершали магические ритуалы.

Бегущие тучи ненадолго скрыли луну, потом умчались. Призрачные галеоны. Босуэлл всегда называл их призрачными галеонами, вспомнила она. Он говорил, это духи моряков, обреченные вечно скитаться по небу, гонимые ветром.

Босуэлл, вечный моряк, первый и лучший мореплаватель.

«Я не могу смотреть на воду и не вспоминать о тебе, – думала она. – Может быть, потому и поеду в Англию по воде, будто ты – морской бог и несешь мне удачу. О, муж мой, где ты сейчас? Ровно год назад была наша брачная ночь».

В лунном свете она видела пушистое белое облако цветущего фруктового сада аббатства. Ряды деревьев напоминали стройных юных девушек в кружевах, ожидающих приглашения к танцу. От них разливалось море нежного, далекого благоухания, аромата юности, не оглушающего, а волнующего сладкими обещаниями. Мертвые монахи спали.

«Где ты? – допытывалась она с болезненной грустью. – Видишь ли нынче ту же луну, что и я?

Ехать в Англию? Ты единственный, чье мнение мне хотелось бы знать. Ты единственный, кто может остановить меня. Если правда, что души способны переговариваться через моря и земли, поговори со мной нынче, скажи, что мне делать. Поговори со мной во сне или в мыслях, и я повинуюсь. Поговори, мой любимый».

Она окунула перо в чернила и принялась за письмо.

«Дандреннан, 15 мая 1568 года.

Великой и могущественной монархине Елизавете.

Вам, дражайшая сестра моя, небезызвестна большая часть моих злоключений, но то, что сегодня заставляет меня Вам писать, произошло так недавно, что вряд ли успело коснуться Вашего слуха. А потому я должна со всей краткостью сообщить, что те мои подданные, которым я особенно доверяла и которых облекла высшими почестями, подняли против меня оружие и крайне недостойно со мной поступили. Всемогущему вершителю судеб неожиданно было угодно освободить меня из жестокого заключения, в кое я была ввергнута.

Однако с тех пор я проиграла сражение и большинство сохранивших мне верность погибло у меня на глазах. Ныне я изгнана из своего королевства и обретаюсь в столь тяжких бедствиях, что после Господа Бога уповаю лишь на Ваше доброе сердце. А потому прошу Вас, дорогая сестра, позволить мне предстать перед Вами, чтобы поведать о всех моих злоключениях.

Тем временем молю Бога, да ниспошлет Вам благословение неба, а мне – кротость и утешение, которое я больше всего надеюсь и молю получить из Ваших рук.

А в напоминание о том, почему я доверяюсь Англии, посылаю ее королеве этот дар, драгоценность, знак обещанной дружбы и помощи.

Ваша любящая сестра

Она медленно стянула с пальца бриллиантовое кольцо дружбы. Пора посылать его. Пора напомнить об обещании.

Когда Мария, закончив, запечатывала письмо, встало солнце. Во сне не было ни знамений, ни явлений. Босуэлл не пришел. Сны были отрывочными, их даже трудно было припомнить. Она молилась внушить ей решение, но, в конце концов, стало ясно, что надо ехать.

Англии и Шотландии суждено объединиться под властью сына ее, Якова, и это скрепит их и сгладит недружелюбные предчувствия и подозрения насчет ее собственных претензий на корону. Когда Елизавета примет ее, это будет равносильно признанию Джеймса наследником английского трона.

«Я смогу спокойно передохнуть в Англии и со временем соберу там своих людей. Прибытие в Англию также докажет Елизавете, что я не желаю приглашать на нашу землю иностранцев, вроде французов. Я предпочту им Англию».

Она отправила письмо вместе с посланием к Лоутеру. Пройдет несколько дней, прежде чем они попадут к адресатам, и еще неведомо сколько времени, прежде чем будет получен ответ. Мария стояла на небольшом молу в устье Эбби-Берн, где монахи в старые времена торговали с Англией и Ирландией, и смотрела, как лодка выбирается в открытые воды. Окрестные пастбища были полны скота и поющих птиц.

И внезапно ее охватило нетерпение, нежелание ждать. Оно нахлынуло с такой силой, что показалось сверхъестественным знаком.

«Поезжай прямо сейчас, – настаивало оно. – Не жди ответа. Ждать опасно. Раз уж ты будешь там, им придется дать разрешение. Подумай, в конце концов, что станешь делать, если они откажут? Ты сама должна быть хозяином, решать, куда ехать, а они пусть потом примиряются с твоими решениями. Инстинкт никогда еще не подводил тебя. Он приказывает тебе ехать. Поезжай сейчас».

– Когда следующий прилив? – спокойно спросила она Херриса.

Лодки отчаливали только при высоком приливе, при низкой воде берег превращался в длинную топкую полосу грязи.

– В три часа, – отвечал он.

– Найдите мне лодку, – велела она. – Я хочу переправиться сегодня днем.

Херрис смотрел на нее, словно она сошла с ума.

– Нет!

– Мне открылось, что так надо. Я знаю. Повинуйтесь, ибо так суждено.

Они шли по течению Эбби-Берн, текущего на протяжении двух миль через заросли ясеня и ольхи, направляясь к Солуэю. Все молчали, словно шагали на похороны. Только Мария чувствовала на сердце легкость и свободу.

Почти двадцать человек вызвались сопровождать ее, намереваясь защищать и разделить ее судьбу: разумеется, Джордж с Уилли, а также лорд Ливингстон, лорд Флеминг, лорд Клод Гамильтон, лорд Бойд и лорд Херрис со своими слугами.

Лорд Херрис раздобыл простую рыбацкую лодку, в которой перевозили через Солуэй уголь и известь, и суденышко поджидало у мола, побитое, грязное, потрепанное непогодой. Мария, взглянув, ничего не сказала, посмотрела назад, чтобы еще раз увидеть за полями аббатство, силуэт, вырисовывающийся на фоне неба. Потом, не затягивая прощального взгляда на Шотландию, шагнула в лодку.

– Поехали! – Она махнула своей свите.

Они безмолвно прошагали по молу и сели. Лодка оказалась перегруженной и сидела в воде очень низко.

Остающиеся печально стояли на берегу и на причале. Вдруг архиепископ Сент-Эндрюса бросился в воду и ухватился за борта лодки.

– Не уезжайте! – яростно закричал он. – Дорогая леди, я вас умоляю! Прошу вас! Это безумие! Вас ждет беда!

Мария мрачно рассмеялась и приказала лодочнику отчаливать.

– Вы испортите свою одежду, – сказала она.

Лодка пришла в движение, подхваченная тяжелой волной из устья, стремившейся в открытые воды. Архиепископ цеплялся, пытаясь остановить ее, но поток был сильнее, и лодка вырвалась из его рук.

– Стойте! Остановитесь, пока не поздно! – Пальцы его побелели, впившись в деревянные борта.

– Прощайте, дорогой мой архиепископ, – сказала Мария. – Я скоро вернусь в Шотландию и с помощью кузины верну себе трон. Через несколько недель мы снова встретимся. Теперь же, пожалуйста, не губите свою рясу!

Архиепископ был уже по грудь в воде.

– Мне нет дела до рясы! – прокричал он, но лодка вырвалась из его хватки, уходя в море. Не умея плавать, он стоял в холодных волнах прилива и смотрел вслед, пока она не скрылась из виду, выйдя в Форт.

Море, бывавшее в этих местах опасным, сегодня оказалось спокойным и дружелюбным. Мягкий ветерок вместе с приливом нес их в Англию. Все знаки были благоприятными. Мария обернулась, чтобы еще раз взглянуть на исчезающие берега Шотландии.

– Едем в Англию, и повеселей! – воскликнула она несколько громче, чем следовало.

Переправа заняла четыре часа. В семь часов вечера они прибыли в гавань небольшого рыбацкого поселка Уоркингтон. Когда лодку вытаскивали на берег, Мария заметила необычные камни на берегу: все они имели яйцеобразную форму, разные размеры и радужную расцветку – бледно-голубую, кремовую, розовато-коричневую. Она все смотрела на них как на доказательство, что Англия в самом деле очень отличается от Шотландии. Выбравшись из лодки и выйдя на землю, она поскользнулась и упала на четвереньки на камни, увидев их очень близко. Сжала кулачки и набрала гальку в пригоршни.

– Это не знак падения, – громко заявил лорд Херрис, – а знак прибытия с целью завладеть Англией.

Царило смущенное молчание. Начали появляться любопытные рыбаки.

– Нет, не так! – возразила Мария. – Я приехала не с целью завладеть Англией, а для того, чтоб вернуть по праву принадлежащее мне в Шотландии.

Как мог Херрис такое сказать? Что, если об этом донесут Елизавете?

На отмели собиралось все больше народу. Заканчивался воскресный день, и после дневного отдыха люди радовались одному из первых теплых весенних вечеров. Следовало представиться.

– Где живет сэр Генри Карвен, лорд этого города? – спросил Херрис. – Я тут привез из Шотландии наследницу, которую мы надеемся выдать за его сына. Прошу вас, добрые люди, проводите меня к его дому.

Рыбаки минутку пошептались между собой.

– Он живет в Уоркингтон-Холл, в восточной части города. Пойдемте, мы вам покажем.

Тем временем Мария озиралась вокруг, надеясь приметить что-нибудь необычное или символическое. Но то был обыкновенный рыбацкий городок с обыкновенной пристанью. И весенний вечер был самым обыкновенным. Никаких предзнаменований, предупреждений и знаков в тот момент не оказалось.

«Англия. Я переправилась в Англию. Это английская земля. Я чувствую себя, как Цезарь, перешедший Рубикон, – думала она. – Но это похоже на… ни на что не похоже».

Сэр Генри Карвен, старый знакомый Херриса, был в Лондоне, но семейство его приветствовало беглецов. Оказавшись в безопасности, в доме, Мария открыла свое имя и с облегчением обнаружила, что семья, будучи католической, чуть ли не трепетала от преклонения перед нею. Ее тепло встретили, оказали всяческое внимание, накормили и смотрели, не сводя глаз. Она спросила Херриса, нет ли чего-нибудь, что можно было бы им подарить; у него нашелся лишь агатовый кубок, захваченный из Дандреннана, и они приняли его, словно святые мощи.

Она не была готова к подобному поклонению. Почему они обращаются с ней как с богиней? Из всех неожиданностей, пережитых за несколько последних недель, эта была самой необычайной, но успокоила ее, внушив предчувствие, что все будет хорошо.

Превращение из шлюхи в богиню было головокружительным.

Вечером она попросила бумагу и перо. Охваченная благоговением леди Карвен принесла тончайшую кремовую бумагу и настояла вдобавок, чтоб Мария приняла переплетенную в кожу книгу с чистыми страницами.

– Будете пользоваться и вспоминать нас. Мой кузен, преданный сын церкви – нашей церкви, – сам изготовил и украсил переплет.

– Благодарю вас.

– О, это честь и радость для нас! Если б вы только знали… о, если бы сэр Генри был здесь! Мы ваши преданнейшие обожатели! – Она повернулась и вышла из комнаты, потряхивая головой, словно утка хвостом.

Мария почти позабыла, что такое безмерное обожание. Но теперь оно так же не связывалось с подлинной ее личностью, как и проклятия. И то и другое относилось к символу, а не к человеческой личности, дышавшей, спавшей, ходившей облаченною в этот символ, как в доспехи.

Теперь следовало официально сообщить Елизавете о своем прибытии. Она с удовольствием разложила прекрасную бумагу – никаких больше носовых платков, никакого угля, – и неторопливо принялась писать.

Надо объяснить Елизавете все. Она начала издалека, с истории Риччо, писала, рассказывала, письмо становилось длинней и длинней. Ей казалось, она уже стоит перед Елизаветой и Елизавета неким волшебным образом сочувственно слушает ее речи.