Мария стояла у берега, ожидая возвращения Джорджа Гордона. Она знала, он обрадуется, увидев ее здесь, закутанную в теплый плащ, и это позволяло ей стоять у кромки воды, не вызывая тревоги у охранников. Она любила смотреть на воду, когда поверхность ее волновал усиливающийся ветер, а цвет менялся, отражая бегущие тучи и солнце. В какие-то дни сейчас, погожей осенью, озеро затягивалось туманом, словно сон, погружающийся в другой сон.

Мало-помалу стражи ее становились мягче, но ей все еще не разрешалось выходить за стены замка самостоятеьно. Ей позволяли стоять на лодочном причале, только когда могли наблюдать от центральных ворот.

Привычный распорядок не изменялся. Солдаты – в гарнизоне острова их насчитывалось около шестидесяти – охраняли стены и единственные въездные ворота, оставляя посты лишь на краткий обеденный час, когда все уходили поесть в зал. Тогда ворота запирались, ключи же на время обеда клали на блюдо сэру Уильяму. Их никогда не оставляли без присмотра.

Мария со своей свитой все еще располагались в квадратной башне, и две леди Дуглас спали вместе с ними в покоях. Насколько им было известно, Мария не отправляла и не получала писем; единственным источником новостей для нее оставалось то, что позволял рассказывать ей лорд Джеймс. Однако на самом деле связь с окружающим обеспечивал юный Джордж, взбешенный обращением тюремщиков с королевой. Ради безопасности писем она писала мало, но он держал ее в курсе новостей, приходивших из Эдинбурга и мира.

Милый Джордж! Иногда она думала, что его ей послала судьба, ибо иных объяснений не было. Он обладал всем, чем, как воображала она когда-то, обладал Дарнли, – отвагой, честностью, невинностью. Он стал теперь ее единственым утешением, приносил новости, обходился с нею, как с женщиной, заслуживающей любви и уважения, в то время как весь мир заклеймил ее шлюхой и убийцей и вынес приговор без суда.

Она пыталась балансировать на тонкой грани, чтобы показать Джорджу, как глубоко привязалась к нему, и в то же время не поощрять его чувства. Она знала теперь гораздо больше прежнего; Босуэлл научил ее разбираться в своих желаниях, а в сей новой жизни их нелегко было скрывать. Она не была уже той девушкой, что весело плясала с Шателяром, а потом возмущалась ответным его поведением; или беспечною королевой, любившей расхаживать с людьми под руку, нашептывать им тайны, греться подле них; или безрассудной женщиной, способной засиживаться по ночам с Риччо, не видя в том ничего особенного. Тогда тело ее не причиняло вреда, не навлекало опасность, за ним не надо было следить, им можно было с легкостью пренебречь, теперь же оно превратилось в опасное самостоятельное существо, способное говорить без ее ведома, сообщать другим то, чего она не желала высказывать, и не спрашивать у нее разрешения. Может, оно говорило всегда, и другие все время слышали, лишь она оставалась глухою к самой себе.

По ночам она часто лежала без сна, оживляя в памяти времена, когда покоилась в объятиях Босуэлла, припоминая каждую мелочь. От этого становилось жарко и больно, она приходила в неистовство, если не удавалось все точно вспомнить. Ей снились сны, в которых он приходил к ней, и проведенное вместе с ним время возвращалось в зажигательных поминутных подробностях. Она просыпалась в восторге, с колотящимся сердцем, с покрытым испариной телом, задыхаясь, садилась в постели. Потом слышала храп женщин Дуглас, запах воды от лоха и плакала от разочарования.

С восстановлением сил и здоровья Босуэлл все ярче представал в памяти, вместо того чтобы забываться, как уверяли ее враги. Она никогда не упоминала его при них, не желая осквернять его имя и одновременно надеясь ввести их в заблуждение. Если они подумают, что она от него отказалась, может, скорей перестанут его преследовать.

Но где он? Она ничего не слыхала с тех пор, как лорд Джеймс, насмехаясь, рассказывал о флотилии кораблей, посланных им для захвата Босуэлла на Оркни. Где, где, где он?

Какое-то время он в снах штурмовал стены замка и увозил ее прочь. Но она давно уже поняла, что сама должна позаботиться о побеге и потом отправляться к нему. Стало быть, Джордж Дуглас – ее единственная смутная надежда на успех. Да, она беспокоится о нем и его безопасности и не хотела б накликать беду и на его голову. Семья уже пристально наблюдает за ним после предупреждения лорда Джеймса.

Лодка приближалась, она видела, как та колышется на воде. Джордж ездил в Эдинбург по поручению отца, переговорить со своим августейшим старшим братом, регентом. Она надеялась, что он пробыл там достаточно долго, чтобы встретиться с французским или английским посланником.

Лодка причалила к пристани, и Мария приказала себе выждать, прежде чем поздороваться с Джорджем; солдаты следили и отметили бы любую вольность и проявление дружеских чувств и с ее, и с его стороны. Поэтому он просто кивнул ей и шепнул:

– Под дубом, – проходя мимо на пути к воротам.

Ему следовало аккуратно доложить обо всем родителям, объясняя свой затянувшийся визит, выпить вина и лишь потом искать возможность увидеться с ней. «Дуб» был гигантским деревом прямо под круглой башней и, собственно говоря, за стенами. Стражникам все равно – места там мало, лодке негде причалить – бежать, стало быть, невозможно.

Уже спустились сумерки, когда Джордж вместе с Марией выскользнул за ворота, важно бросив стражнику:

– Все в порядке, Джок, – и пошел дальше.

Они неспешно двинулись вокруг замка, держась поближе к стенам – вода была всего в десяти футах, – пока наконец не подошли к огромному валуну, лежавшему у подножия дуба. Вода касалась его основания, но на округлую верхушку можно было сесть, укрыться под тяжелыми ветвями дерева, покрытыми желтеющими, сухо шуршавшими листьями.

– Ну, Джордж, рассказывайте поскорей! – сказала Мария. – У лорда Джеймса все хорошо?

«Я не желала бы этого, – подумала она, – но не стоит испытывать чувства Джорджа, они ведь братья».

Он обратил к ней открытую улыбку.

– Да. Он успешно регентствует.

– Он так долго к этому рвался, – кольнула она, не успев сдержаться. – Нечего сомневаться, он много раз репетировал.

– По правде сказать, все спокойно. В городе воцарился порядок, и средь лордов тоже. Я слышал, они намерены собрать в декабре парламент, изложить свои доводы. Но сейчас тихо. Даже Нокс необычно молчалив.

– Выдохся, пока бился в истерике, чтоб лишить меня трона. Даже возмутители черни нуждаются в отдыхе. – Она подняла глаза на Джорджа, на его чистый юный профиль. Он, прищурившись, глядел на лох. О, почему Дарнли на самом деле не оказался таким? – А что с моим сыном? Что с Джеймсом?

– Спит в Стерлинге, но по всем сведениям здоров, и даже начинает говорить.

– Увы, бедное дитя! – молвила она. – Интересно, каким словам они учат его?

Наверно, первыми в этом списке идут «мать», «убийца», «прелюбодейка», а потом уже «утка», «стол», «сыр». О, если б только… Она оборвала свои мысли.

– Иностранные государства признали его королем?

Джордж отрицательно покачал головой:

– Королева Елизавета отказывается, к большому неудовольствию Джейми. – Он называл сурового регента ласковым семейным прозвищем.

Мария обрадованно рассмеялась:

– Он не ожидал этого?

– Нет, а она заупрямилась. Французы тянут и мямлят, но не решаются отшить Джейми по примеру английской королевы. Бог свидетель, она храбрая женщина!

– Да.

Да, она храбрая. Но такая непредсказуемая. Вечно поддерживала лордов, а теперь отказывается их признать. Мария вспомнила о Елизаветином кольце и пожалела, что оно сейчас не с ней. Оно в Эдинбурге, она оставила его там перед побегом.

– Если бы мне удалось убежать, – небрежно обронила она, – как по-вашему, что б она сделала?

«И что сделал бы ты?» Почти не дыша, она ждала ответа.

– Ну, по-моему, помогла бы и восстановила на троне, – сказал он, так резко и жадно взглянув ей прямо в глаза, что она не успела отвести взгляд. – Но, во-первых, конечно, вам еще надо вырваться на свободу. Это было бы нелегко. Вам понадобился бы доверенный человек, тот, кому вы могли бы верить.

Момент настал. Если она ошиблась, все кончено. Но если права, время сказать.

– Мне кажется, у меня есть такой. Правда?

Он колебался, словно набираясь решимости, и наконец произнес:

– Да. Я сделаю все, что смогу, – и тут же схватил ее за руку, будто предостерегая. – Но кроме меня никого, а за мной пристально наблюдают, и я никогда не был в сражениях. Я не Босуэлл…

– Босуэлл только один, – сказала она, и смысл этого был совершенно ясен. Оживившейся и взволнованной после того, как Джордж сам объявил себя ее сторонником, Марии совсем не хотелось сразу же открывать ему свои заботы и горести, но она не могла не спросить: – Нет ли… не было ли новостей о нем?

– Были. – Слово это повисло в воздухе, а плеск воды словно усилился и окружил их.

Ее охватил ледяной, жуткий страх.

– Что?

– Ему удалось уйти от Грейнджа и от всех войск Джейми. Произошло долгое морское сражение, и в тот самый момент, когда казалось, что он погиб, с юго-запада налетел страшный шторм. Теперь толкуют, будто это доказывает, что он связан с ведьмовством и сам, с помощью черной магии, поднял ветер.

– И люди действительно верят?

– Они боятся его и потому успокаивают себя ссылками на его связи со сверхъестественными силами.

– Так он спасся?

Это самое главное.

– Пока да.

– Что вы хотите сказать?

– Его забросило в Норвегию, и он там спокойно высадился. Но потом возникли неприятности с властями. Его увезли в Копенгаген и заключили в тюрьму.

– Ох! – воскликнула она. – Когда? Почему?

– Не знаю почему, но было это в последний день сентября. А теперь, когда лорду Джеймсу стало известно его местонахождение, он очень хлопочет о выдаче или даже казни Босуэлла в Дании. К чести своей, король Фредерик отказался исполнить оба требования. Но все продолжает держать его в тюрьме. Я догадываюсь, что он хочет получить выкуп.

Она сдерживала рыдания, заткнув рот кулаком.

– О боже! Если бы у меня хоть что-нибудь было! Но все забрали – драгоценности, посуду, даже платья!

Надо что-то придумать.

– Как вы думаете… если я обращусь к королю… вы сможете передать письмо?

– Об этом узнают, дорогая леди. Король Фредерик обнародует послание. И тогда догадаются, кто его передал, и удалят меня с острова.

Ее обуяла паника.

– Но я должна помочь ему!

– У вас нет возможности, – грустно возразил Джордж.

– Неужто никто не поможет! – вскричала она. – Не найдется ни одной доброй души, с которой я потом расплачусь?

– Это могли бы сделать лишь королева Англии или король Франции, но никто из них не возьмется, – отвечал Джордж.

– Бывает ли худшая пытка, – проговорила она наконец. – Не иметь возможности помочь тому, кого любишь, вынужденная просто сидеть и смотреть на его страдания…

– Да, – сказал Джордж, глядя на нее.

Листва опадала с деревьев, оставляя голые кривые ветки, осока и камыши поблекли. У берегов лоха образовывалась тонкая корочка льда, как на хлебе, но Мария догадывалась, что само озеро не замерзает.

В холодную, сырую погоду число прибывающих на остров и уплывающих с него лодок стало совсем небольшим. Еженедельно приплывали прачки, забирая грязное белье и доставляя свежее, да рыбаки привозили улов, но вся деятельность прекращалась. Лэрд рыскал вокруг с печальными покрасневшими глазами, непрестанно кашляя. Обычно на зиму он оставлял замок и жил в поместье за озером, но из-за высокой гостьи тоже оказался в заключении. Леди Дуглас переживала за него и бросала на Марию укоризненные взгляды.

«Вам не следует винить меня, мадам, – думала Мария. – Я бы с радостью освободила вас, освободившись сама».

Вместе со своими дамами она работала над вышиванием при тусклом свете свечей, собираясь в башенной комнате с постоянно горевшим камином. Дни тянулись бесконечно, длинные бледные дни, когда ничего не происходит, когда самым волнующим событием остается попытка точно пристроить два красных блика между двумя разными нитями.

Иногда они с Джорджем оставались одни у огня, она вышивала, он чистил оружие и затачивал мечи.

– Расскажите мне что-нибудь, Джордж, – говорила она, и он улыбался и рассказывал о путешествиях Улисса или о падении Трои. Лицо его обретало мечтательное выражение, голос становился тонким и ломким, как стук в окна снежной крупы, и он излагал истории, происходившие на пыльных, ветреных равнинах или в далеких морях. Мария Сетон и Но усаживались на диванах и слушали. Джордж умел рассказывать истории так же, как Риччо пел песни.

Это помогало проводить дни – темные, холодные дни, с крепчавшим морозом и густыми туманами. О Босуэлле не было слышно ни слова.

Только в марте они смогли приступить к разработке плана. Пришло и прошло Рождество, Крещение, но Марии нечего было праздновать. Лорды привели в исполненье угрозу опубликовать доводы, объясняющие их поступки. Отбросив претензии, отказавшись прикидываться, будто действуют ради «спасения» Марии от Босуэлла (или, скорей, от ее собственной безумной страсти к нему, в зависимости от цитируемой ими официальной версии), они перешли к обвинению ее в убийстве заодно с ним. Огласили обвиняющие письма, которые, по их заявлению, доказывали, что она задумала погубить мужа и заманила его в Эдинбург по наущению своего любовника Босуэлла, выступив в роли приманки. Лорд Джеймс, добросовестный регент, послал в Лохливен гонца, в соответствии с древним шотландским обычаем, согласно которому сообщение о конфискации и объявлении вне закона любого высокородного вельможи должно произноситься в личном присутствии монарха, чтобы тот зачитал ей акт Тайного совета и поставил в известность, что собственность лорда Босуэлла конфискована и часть ее отошла к Мейтленду и Мортону.

Золотой с алым камзол герольда развевался, стяг со львом на носу лодки выделялся ярким цветным пятном в глухой серости дня. Он стоял и читал:

– «По той причине взялись они за оружие и захватили королевскую персону прошлого июля в пятнадцатый день и заключили и содержат ее в доме и месте Лохливен, что все, сказанное и сделанное с десятого числа прошлого февраля, в каковой день покойный король Генрих, законный супруг ее, был постыдно и жестоко убит, совершено было по личному небрежению упомянутой королевы, о чем стало известно из ее личных писем, составленных и подписанных ею собственноручно, отосланных, как до совершения сего, так и после, Джеймсу, графу Босуэллу, главному исполнителю вышеупомянутого злодейского убийства, равно как и в результате ее бесчестного и противного Богу вступления в тайный брак с ним, из чего явно следует, что она есть тайный и неотъемлемый участник замышления и совершения вышеупомянутого убийства короля, законного ее супруга, совершенного упомянутым Джеймсом, графом Босуэллом, его сообщниками и помощниками, и посему справедливо заслуживает всего, что было сделано и будет сделано с нею».

Затем, выполнив официальный долг, он снова вошел в лодку и отчалил, оставив обитателей замка стоять на причале и глядеть ему вслед.

С тех пор Мария в отчаянии удвоила усилия, ища пути к освобождению, все время стараясь казаться смирившейся, побитой и не способной выдерживать чересчур пристальное наблюдение.

Для того чтобы все устроить, оставался один Джордж. Маячила, впрочем, возможность завербовать еще некоего дальнего родственника (может быть, незаконного отпрыска лэрда) по имени Уилли Дуглас. Он, похоже, ходил и разгуливал, где ему вздумается, и семейство считало его ребенком, хоть ему стукнуло почти пятнадцать.

Согласно первому предложенному Джорджем плану, он должен был попытаться собрать на берегу группу сторонников, которые увели бы большую лодку лэрда, когда ее привяжут у причала поместья, подобрались к замку и штурмовали его ночью при помощи Джорджа из-за стен. К несчастью, до лэрда каким-то образом дошел слух о возможном заговоре, который замышляет неизвестная личность, и он запер большую лодку на ключ. Тогда Джордж предложил, что заляжет со своими людьми – теми самыми сторонниками – в руинах монастыря на пустынном островке Сент-Серф посреди лоха, а Мария попросит лэрда разрешить ей поохотиться там с соколами; когда же они прибудут, можно победить лэрда со слугами и вызволить Марию.

Но для этого требовалось привлечь слишком много других людей и дважды переправляться по воде: один раз на Сент-Серф и другой раз на землю. Какое-то время Джордж думал, что проще попросту посадить Марию в сундук и как ни в чем ни бывало увезти в Кинросс.

– Нет, это глупо, – возразил маленький Уилли. – Всегда верней полагаться на собственные ноги. Пускай королева бежит, переодевшись. Так надежней.

– Да, – задумчиво согласился Джордж. – Может, она сможет поменяться платьями с какой-нибудь служанкой? Но как она выйдет? У ворот всегда стража, кроме обеденного перерыва для солдат, между половиной восьмого и девятью вечером, а на этот момент их запирают. – Джордж начинал понимать, что проводит все больше и больше времени в думах о королеве; о ее низком доверительном голосе, о ее нежных изящных руках. Она начинала являться ему и во снах, даря то, о чем он не осмеливался даже мечтать при дневном свете.

– Она может выскочить в окно в эркере в круглой башне, – сказал Уилли. – Оно всего в восьми футах от земли.

Но когда Мария попробовала, то подвернула ногу. Под окном были валуны с трещинами и зияющими провалами, по которым нельзя было ходить без опаски.

Однажды в февральский денек Джордж сидел на причале и следил за приближением лодки с прачками. Они совершали еженедельный визит, и суденышко везло наваленные посередине тюки чистого белья. Гребли четыре лодочника, налегая на весла в пенистой серой воде.

Прачки! Их было трое, и носили они бесформенные темные плащи, и лица их были невыразительными и бесцветными. Из-под плащей виднелись тяжелые подкованные деревянные башмаки. Медленно шагавшие по дорожке к замку, с величественным достоинством удерживая свои узлы в равновесии, прачки казались торжественными, мрачными предвестницами беды, словно три парки. Джордж поспешил за ними, стараясь разглядеть лица и посмотреть, действительно ли они – о, что за странная мысль! – напоминают Клото, Лахесис и Атропос. Вот это не Клото ли, та, что плетет яркую нить юности? Ибо она поистине держит королеву в своей власти.

Сердце его бешено колотилось. Это действительно путь! Мария может переодеться и просто выйти вместе с ними, прикрывая лицо. Это должно выйти легко, ибо они заворачиваются в широченные плащи. Это надо устроить, пока еще холодно.

Он подкупил прачек, и три, как все люди, взяли деньги. Он отправил по указанию Марии послания Джону Битону из непоколебимо верного семейства, родственнику Марии Битон, служившему Марии в Холируде; лорду Сетону и лэрду Риккартонскому, одному из сторонников Босуэлла. Им следовало собраться с вооруженными людьми в горном ущелье близ Кинросса и ждать сигнала об удачном побеге, а потом предстояло бежать в крепость Гамильтона.

– Все будет зависеть от того, сумеете ли вы незамеченной пройти сто ярдов от башни, через ворота и потом к лодке, – говорил Джордж. – Смотрите, чтобы не встретиться с моими сестрами.

Две младшие девочки Дуглас, четырнадцати и пятнадцати лет, были назначены «составлять королеве компанию» и, восставая против родителей, принялись обожать Марию, в результате чего, к тайной досаде последней, ловили каждое ее движение.

Она рассмеялась.

– Это будет труднее всего. Я заметила, что они не спускают с меня глаз, даже когда думают, что я сплю.

– Я не могу упрекнуть их, – проговорил Джордж.

Она ощутила тревожный трепет, не смея взглянуть на него, чтобы не поощрить усиливающуюся страсть. Но была тронута… и польщена.

– Весьма утомительно, когда тебя считают богиней, – изрекла она наконец. – Это совсем не так приятно, как воображают.

«Ну вот, – решила она. – Я предупредила его».

– Прачки отбывают около трех, и я постараюсь отвлечь сестер или дам им какое-то поручение, например… например, разобрать к тому времени нитки и штопку, – быстро заговорил Джордж, и она поняла, что теперь можно смотреть на него.

Он был очень привлекателен, так привлекателен, что в семье его называли «красавчиком Джорди». Она удивлялась, почему он еще не женат и даже не помолвлен. В самом деле, ведь он происходит из богатой, амбициозной семьи, занимающей высокое положение. Говорит превосходно, образован, атлет. Может быть, он религиозен? Заповедал себя Богу? Нет, протестанты так не поступают. Посмотрите на Нокса!

– Над чем вы улыбаетесь? – Он следил за ней так же пристально, как сестры.

– Гадаю, нет ли у вас тайного желания стать монахом, – поддразнила она.

– Вы хотите спросить, религиозен ли я? Или намекаете на мою воздержанность?

«Он серьезен, как бывают серьезны лишь совсем юные мальчики», – подумала она.

Он ждал ответа.

– И то и другое, – сказала она наконец.

– Я не пытаюсь сберечь себя по религиозным причинам, ежели вы об этом подумали. – Он был задет. – И ни по каким прочим, кроме того, что еще не встречал никого, достойного моей любви.

Яркие голубые глаза огнем горели на его лице.

– Ах, значит, вы ищете обожания, – догадалась она, нежно улыбаясь. – В любви надо остерегаться этого.

– Наверно, вам лучше знать! – с болью в голосе бросил он и немедленно принялся извиняться.

Она остановила его.

– Да, я слишком хорошо это знаю, – подтвердила она. – Вы говорите сущую правду.

Был выбран день двадцать пятого марта. Мария молилась, чтобы не поднялся шторм, чтобы одна из девушек не заболела и чтобы не расхвораться самой. «Пусть ничто нам не помешает!» – упрашивала она Бога.

И как бы в ответ на молитвы двадцать пятое марта оказалось именно таким, каким ей мечталось: достаточно мрачным и облачным, чтобы людям не очень хотелось высовываться наружу, а днем их одолевала сонливость, но не столь непогожим, чтоб прачки отложили поездку.

Весь день она принуждала себя ходить медленно, неторопливо есть, давая понять, что у нее нет причин спешить или бегать. Из ее приближенных позволено было знать только Марии Сетон. Покуда не станет поздно оповещать тюремщиков, а до тех пор – она твердо знала – каждый осведомленный обязательно предал бы.

Освобождение! Будет ли она завтра в это же время скакать верхом свободною королевой в окружении своих подданных? Два года минуло после убийства Риччо, и за это время она побывала в плену трижды, не говоря уж о пребывании в сети угроз, сплетен, в тисках болезней. Пусть с этим будет покончено!

Они спокойно пообедали среди дня, и Мария силой заставляла себя есть вареную форель. Ей надоела лохливенская кухня, связанная в ее представлении с тюремным заключением. «Никогда в жизни не буду есть форель, – поклялась она про себя, – если только выйду на свободу».

Под кроватью у нее лежал грубый плащ, в который она закутается, и длинный шарф, которым закроет лицо. Когда блюда опустели, в дверях появился Джордж и окликнул сестер:

– Арабелла! Мегги! Вас ждут в вышивальной!

Это был сигнал. Девочки нехотя встали и вышли из комнаты, напомнив Марии:

– Не забудьте, вы обещали после помочь нам нарисовать следующую часть вышивки.

Мария выглянула в окно и увидела трех прачек, совершающих путь к замку. Она знала, что им требуется около получаса, чтобы доставить белье и забрать стирку на следующую неделю. Ей пришлось прятать руки, чтобы остальные не заметили, как они дрожат. Как-то она вытерпит следующие пятнадцать минут?

Извинившись, она отошла, села на кровать, стиснув руки, чтобы успокоиться, помолилась по четкам, произнесла несколько молитв по-латыни. Час настал. Опустившись на колени, она вытащила плащ и накинула на плечи. Потом спокойно, как только могла, прошла через центральную комнату и спустилась по лестнице, не останавливаясь и стараясь, чтобы никто ее не заметил.

Она вышла наружу к подножию башни, зашагала по траве, теперь тускло-коричневой и поникшей. Солдаты стояли, прислонившись к стене, ленясь даже разговаривать друг с другом. Одни дремали, подперев головы руками. Другие начищали оружие.

Ворота были открыты. Две прачки уже подходили к лодке. Какое счастье – третья, видно, замешкалась. Мария направилась к лодке, неся узел с бельем. Три прачки спокойно заняли свои места в суденышке. Мария слегка кивнула двум другим, но не поднимала лица, низко надвинула капюшон, поддернула шарф, пряча рот.

Лодочники приготовились отплывать. Где же четвертая женщина? Должно быть, Джордж ей заплатил, чтобы она осталась – конечно! – и мужчины не заметили лишнего пассажира.

Мучительно медленно они отвязали лодку и оттолкнули ее. Причал отдалился от них на один шаг, потом на два, на три… потом полоска воды расширилась и они полетели вперед, когда гребцы налегли на весла.

Свобода! Свобода! Ненавистый остров остается в пятидесяти футах… в семидесяти… Стены замка уменьшаются, уходят за окружающие деревья… Лодка неслась по воде.

– О, глядите! – воскликнул один из мужчин. – Это новенькая?

– Смотрите!

Мария уткнула глаза в днище лодки и сгорбилась, не обращая внимания.

– Давайте-ка поглядим! – предложил еще один голос, и лодка вдруг накренилась. Гребец бросил весла, нагнулся, пытаясь откинуть шарф. – Клянусь, она хорошенькая и наверняка хочет мужчину. – Он дернул шарф. – Иди сюда, красотка! Я только взгляну!

Мария рванула полотнище, запуталась, пытаясь пристроить его на место, на ветру пальцы не слушались, и ей пришлось высунуть руки из рукавов.

В тот же миг она услышала тихое изумленное восклицание.

– Э-э-э… да ты не прачка! Глядите на эти руки! – воскликнул мужчина, хватая ее пальцы. Он вертел ее кисть и рассматривал, как заморское сокровище. – Белая, с тонкими пальчиками, с нежной кожей, она никогда не полоскалась в воде.

Мария принялась бороться, вырывая руку, и встала. Лодка яростно заколыхалась. Она ототолкнула лодочника, порыв ветра сбросил с лица капюшон, мужчины перестали грести и вытаращили глаза.

– Да, я королева! – молвила она. – И приказываю вам грести. Перевезите меня на берег!

Мужчины уселись. Наконец один произнес:

– Мы не смеем, мадам.

– Я королева! – прокричала она. – Вы не смеете ослушаться! Гребите, я вам говорю!

– Мы не можем, – повторил тот же мужчина. – Лэрд жестоко накажет и нас, и наши семьи.

– Я вас награжу!

– Мадам, здесь наш дом. Мы не сможем жить тут в немилости. – Мужчина – явно владелец лодки – обратился к другим. – Поворачивайте, – велел он. – Возвращаемся на остров.

– Нет! Нет! – Разве не может она остановить их? Неужели ничего нельзя сделать, чтобы уговорить лодочников? – Добрые господа, прошу, сжальтесь надо мной! Вы – единственная моя надежда!

– Мы веками служили лэрду и его семейству и не сделаем ничего, что принесет ему вред, – настаивал мужчина. – Он был добр к нам и заслужил нашу преданность.

Мария разразилась слезами. Лодка развернулась, и остров снова стал приближаться.

– Пожалуйста! Прошу вас! – плакала она, не в силах вынести возвращения.

– Мы не хотим огорчать вас, – заверил мужчина. – Мы ничего не расскажем лэрду. Никто никогда не узнает. Когда причалим, спокойно идите назад и пришлите оставшуюся женщину. Мы объясним, что она что-то забыла.

Мария смотрела, как лодка приближается к острову, как ее снова привязывают. Перед ней возвышались чудовищная стена и ворота. Заледенев, она выбралась из лодки и медленно побрела назад в свою тюрьму. Зевающие стражники едва глянули на нее. Побег был поистине превосходным. Тем больнее, что он провалился.

Когда она шла назад по лужайке, подобрав плащ так, чтобы не вызывать подозрений, из соседней постройки, где обедали солдаты, вышел Джордж и замер как вкопанный, уставившись на нее. Лицо его было еще бледнее обычного. Она прошла мимо, не обращая на него внимания; из глаз ее лились слезы.

Оказавшись в уединении в своих покоях, она бросилась на кровать. Ей хотелось прикинуться спящей, она не смогла бы вести с кем-нибудь разговор или сдерживать слезы. Если зарыться лицом в подушку, распустить волосы, закрыв лицо, можно погоревать в одиночестве.

Неудача! Ей с трудом верилось. Никогда она не терпела неудач при побеге, и казалось естественным, что и эта последняя будет успешной. Что сказал Босуэлл? Никакая тюрьма нас не удержит. И это было похоже на правду. А теперь он в тюрьме у короля Дании, а она заперта на острове. Навсегда? Неужто они думают, что навсегда? Лорды ничего не говорили о дальнейших своих намерениях на ее счет.

Ожидание побега так утомило ее, что она сильно ослабла. Как все преданы лэрду! Один Джордж осмеливается перечить ему. Джордж набирает помощников, а их очень трудно найти. Кто выдал их первый план с захватом лодки?

Теперь она в самом деле перепугалась. Что, если ей не удастся бежать? Что тогда?

– Дражайшая моя государыня. – Джордж стоял на коленях возле кровати. – Что… что случилось?

– О, Джордж! – Она села, откинула волосы. – Они увидели мои руки! – Мария протянула руки, и он взял их в свои. – Они поняли, что я не стираю. И настояли на возвращении, хоть я и приказывала высадить меня на берег. Похоже, они больше верны лэрду, чем монарху.

– Ах! – Сердце его было разбито. – Вы были на полпути! Я видел.

Он продолжал гладить ее руки. Она отдернула их.

– Никогда я так не отчаивалась!

– Мы попытаемся снова. Будет другой план. На сей раз раздобудем своих гребцов.

Она не смогла сдержать слабый смешок.

– И кого же? Солдат гарнизона?

– Я отыщу кого-нибудь, – упрямо твердил он. – Может быть, ваши люди…

– Джордж, по-моему, я должна дать вам что-то, что всегда служило бы для нас сигналом, если вдруг по несчастью нам будет трудно видеться, а это вполне возможно – чудо, что здесь сейчас никого нет. – Она расстегнула одну жемчужную сережку. – Серьгу легко потерять и легко найти, и, если она когда-нибудь ко мне вернется, я буду знать, это значит: «Я получил ваше сообщение» или «Все готово». Короче, пусть это будет знак согласия. – Она уронила серьгу ему на ладонь.

На другой день Джорджа нигде не было видно. Не появился он и на следующий. На третий день наконец она спросила о нем у леди Дуглас.

– Мой сын выслан с острова, мадам, из-за его чрезмерного сближения с вами. До ведома некоторых персон дошло, что он стал – как бы это сказать? – пленником чар Стюартов. Я сама знаю, как трудно их избежать, – усмехнулась она.

– Как повезло Шотландии, что вы их не избежали, – заметила Мария. – Иначе сейчас, в момент необходимости, у нее не было бы регента. – Удалось ли скрыть сарказм? Но что с Джорджем? – Однако история не повторяется. Я не знаю, на что вы намекаете, говоря о Джордже.

– Ему пришла фантазия, будто он в вас влюблен, а вы якобы его поощряете, – пояснила леди Дуглас. – И это весьма огорчило его сводного брата, лорда Джеймса. Впрочем, я, как мать, должна думать о всех своих детях, об их будущем… – Она подняла бровь на тронутом годами лице и опять усмехнулась. – Я желаю для Джорджа лишь самого лучшего, – добавила она с насмешливым смирением.

– Как и я, леди Дуглас. Я сильно к нему привязалась… – она нарочно затянула окончание фразы, – и находила его общество очень приятным. Хотя не имела понятия, что он питает ко мне глубокие чувства. Это заслуживает размышления, обсуждения… Тем временем лучше, чтобы его здесь не было, покуда из размышлений и обсуждений не будет выведено заключение, не будет найден некий способ… М-м-м… Вы так мудры!

Леди Дуглас улыбалась. Судьба может занести Дугласов еще выше.

Март с безобразным серым небом, с постоянными туманами и дождями уступил место апрелю. Мария со своими приближенными старались соблюдать пост, и в том унынии, в каковом они пребывали, не составляло труда отказываться от всяческих увеселений и расхаживать с вытянутыми физиономиями. Одна Мария Сетон знала о неудачной попытке побега, но всем было известно о наказании Джорджа за проявленное к королеве участие. Казалось, каждому, у кого Мария вызовет интерес или жалость, грозит высылка. Сперва Рутвен, потом Джордж.

Мария сумела отправить одно письмо во Францию. Она писала Екатерине Медичи:

«С неимоверными трудностями удалось мне послать верного слугу известить о моих продолжающихся горестях и умолить Вас проявить ко мне сострадание, ввиду того что, как позволил тайком сообщить мне регент, лорд Джеймс, король, сын Ваш, намеревается заключить мир с французскими гугенотами, и одним из условий сего договора является якобы отказ его от помощи мне. В это я не способна поверить, ибо после Бога на следующее место ставлю свое родство с королем и с Вами, в чем Вас заверит оный посланец. Умоляю Вас верить ему так же, как мне самой, ибо я больше не смею писать и лишь молю Бога не лишать Вас Его святой милости.

Из заключения в последний день марта».

Ученики Кальвина! Сначала они перевернули и превратили в руины Шотландию, теперь пытаются проделать то же во Франции. В Шотландии их называют киркой, во Франции – гугенотами. Говорят, там они исчисляются тысячами и составляют организованную армию. Насилие волна за волной прокатывается по стране, когда католическая церковь борется с гугенотами за первенство. Это гугеноты убили герцога Гиза и коннетабля Монморанси и обрели столько силы, что Екатерина Медичи подумывает о примирении с ними.

Всюду возникают линии, по обе стороны которых стоят противники. Голландцы – тоже протестанты – восстали против испанского владычества. В Испании инквизиция стремится обнаружить любого затесавшегося в страну протестанта. Прежние мягкие реформаты и спокойный, уверенный католицизм, с которым они вели споры, сменились непримиримостью обеих сторон. Тридентский собор, завершившийся всего пять лет назад, воинственно провозгласил, что никакого примирения с протестантами быть не может. Все, что протестанты ставили под сомнение – исповедь священнику, молитвы святым, верховенство папы, – утверждалось и объявлялось абсолютно необходимым для спасения души. Католик даже не мог присутствовать на протестантской службе, не погубив свою душу. Началась битва, прогремели трубы. На стороне протестантов, как игроки в деревенском футболе, стояли Скандинавские страны, Англия, Шотландия, Нидерланды. На католической – Италия, Португалия и Испания. Между ними метались расколовшиеся Германия и Франция.

«Подумать только, какое несчастье, что я попала в эту ловушку, – думала Мария. – Моя судьба зависит от религиозных фанатиков, моя судьба, в то время как я всегда проповедовала терпимость!»

Она рассмеялась бы, если бы эта шутка не оказалась такой злой.

О Босуэлле ничего больше не было слышно. Она знала, что его перевезли в Копенгаген. Лорды пытались убедить короля Фредерика, что Босуэлл должен быть предан суду, но Фредерик продолжал его удерживать. Зачем? Насколько ей было известно, выкупа не назначали, никто не обращался ни с какими вопросами ни к ее представителям вроде архиепископа Глазго, ни к ее доверенному посланнику во Франции. Почему Босуэлл не бежит, не договаривается об освобождении? Она написала письмо королю Фредерику, протестуя против его задержания, и умудрилась отправить незадолго до удаления Джорджа. Она не могла узнать, дошло ли оно. Написала и Босуэллу, излив все переживания пленницы и умоляя его сохранять доброе расположение духа. О своих собственных горестях рассказала мало, не желая причинять ему еще больше боли. И тем более не могла знать, дойдет ли когда-нибудь до адресата это письмо.

Джордж рассказывал, что ходят слухи, будто бы Босуэлл предложил Дании Оркни и Шетландию в обмен на освобождение и Фредерик будто бы заинтересовался, но, несмотря на титулы Босуэлла, понял, что лорды не признают сделки. Может быть, потому его и удерживают, может быть, Фредерик собирается предложить его им в обмен на острова.

В середине апреля, прямо перед Страстной неделей, свои таланты продемонстрировал Уилли – доставил Марии два драгоценных письма. Одно было копией писанного Босуэллом Карлу IX – «Стало быть, оба мы с мольбою бросаемся к его ногам!» – подумала Мария, – другое адресовалось ей.

– Говорят, заключение его не столь сурово, как ваше, – шептал Уилли, когда они прогуливались вместе в маленьком садике возле кухни. Несколько солдат вскапывали землю, готовясь к посадкам. – Его перевели в Мальме, в Швецию, в тамошний замок, в ту комнату, где помещался Кристиан II Датский, свергнутый тиран. Она большая, сводчатая, говорят, на первом этаже. Им пришлось вставить дополнительные решетки в окна, готовясь к приезду Босуэлла.

Значит, они знают, как он ловок в побегах! Сердце ее чуть сжалось.

Уилли сунул ей две бумажки, и она быстро спрятала их в рукав. Солдаты с виду усердно копали, но, несомненно, пристально наблюдали. Придется обождать, пока она не окажется в гардеробной, и только тогда уж читать.

– Я скучаю по Джорджу, – громко проговорила она, чтобы все слышали.

– Да, – согласился Уилли. – Я слыхал, он собирается ехать во Францию. Говорит, не найти ему тут счастья, и, раз уж его так наказали, лучше отправиться за границу, там хоть можно повидать что-нибудь новенькое.

– О! – вздохнула она.

Потерять и Джорджа! А потом заметила, что Уилли скрытно подмигивает.

– Матушка с батюшкой горевать будут, – продолжал Уилли. – Да таковы уж молодые люди!

Вечером она жаловалась на боли в животе и тошноту, и обстоятельство это заставило ее провести необычно долгое время в туалетной. Обожающие Марию девочки обеспокоились больше всех и вызвались сделать холодный компресс на голову. Может быть, согласилась она, но лишь после того, как ужасный, мучительный приступ пройдет. А пока им лучше уйти, ибо глядеть на это невыносимо.

В слабом свете единственной свечи, издавая притворные стоны и имитируя рвоту, Мария развернула письма.

«Его христианнейшему Величеству

Карлу IX Французскому.

Сир!

Я покинул Шотландию с целью дать знать королю Дании о великих и откровенных злодействах, содеянных в отношении королевы Шотландии, его близкой родственницы, равно как и меня самого. Намереваясь со всем усердием обратиться по этому поводу к Вам, я был прибит штормом к берегам Норвегии и затем прибыл в Данию. Здесь нашел месье де Данкея, Вашего посланника, и отдал оному полный отчет о моих делах, умоляя его уведомить Вас со срочным курьером, что он и обещал. Не сомневаясь в выполнении обещания, покорнейше молю Ваше Величество вспомнить о доброй воле, которую я выказывал всю свою жизнь, служа Вам, каковое служение надеюсь продолжить в дальнейшем. Не угодно ли будет Вам почтить меня ответом, подобным тем, что Вы даете каждому, уповающему единственно на Вас после Господа Бога.

Сир, покорнейше поручаю себя Вашей милости и молю Всемогущего Господа ниспослать Вам счастья и долгих лет жизни.

Из Копенгагена, двенадцатого ноября.

Ваш покорнейший и преданнейший слуга,

Двенадцатое число прошлого ноября! Ничего не сделано, никаких действий во Франции не предпринято. Письмо с просьбами, полными достоинства, ничего ему не дало.

Она издала долгий, тихий болезненный стон, на сей раз непритворный. Мир отвернулся от них. А Фредерик, вдруг вспомнила она, был одним из прежних поклонников Елизаветы. Он прислушался бы к Англии.

Трясущимися руками она открыла второе письмо.

«Дражайшая жена моя!

Пишу это так же, как ты мне однажды писала, и говорю сам с собой, не ведая, увидишь ли ты когда-нибудь это письмо, но писать тебе – все равно что себе самому. Ибо мы едины. Я чувствую это сейчас сильнее, чем прежде, сильней, чем тогда, когда мы были вместе.

Итак, оба мы в заключении, удерживаемые против воли. Тебе хуже, чем мне, возлюбленная моя, тюремщики – твои враги, мои же не держат против меня личного зла. Я был задержан в Бергене по частному поводу, а здесь меня держат как политического заложника. Надеюсь мало-помалу убедить их, что держат меня напрасно. Никто не заплатит за меня выкупа, и я нынче не имею особого политического влияния. Одно огорчает меня – невозможность прийти к тебе на помощь.

Если когда-нибудь каким-либо образом отказ быть моею женою поможет тебе, воспользуйся этим. Может быть, это все, что я могу для тебя сделать. Но знай – это лишь политическая уловка, которую я разрешаю тебе, и никогда не признаю сего отказа сердцем своим, в котором ты навсегда пребываешь.

Будь муженственна и всегда люби меня так, как люблю тебя я.

Она упала на маленький стульчик и разразилась отчаянными рыданиями.

Страстная неделя начиналась с дождливого Вербного воскресенья. Поскольку священника на острове не было, нельзя было и отпраздновать святые дни. Леди Дуглас, вдохновленная чудовищной мыслью, высказала предложение пригласить Джона Нокса, чтобы он прочел проповедь – предложение, к счастью, неосуществимое, благодаря нерасположению Нокса.

Так что Марии пришлось изобретать свои способы празднования. У нее был молитвенник и часослов; она потребовала от приближенных хранить молчание по утрам и вечерам и поститься и пригласила разделяющих ее веру присоединиться к ней в молитвах и размышлениях.

Остров уже был покрыт новой зеленью, столь яркой, что она казалась живою. Каждая веточка окуталась прозрачной зеленою дымкой, у каждого дерева был свой оттенок, и, когда ранним утром и позже днем кусты и деревья освещало солнце, все купалось в нежном зеленоватом тумане.

Печальная литургия, повествующая о предательстве, расставании, муках и смерти, захватила Марию. Никогда эти события не казались столь близкими, столь насущными. Шпион Иуда, живший рядом с Иисусом, близко знавший Его, предал Его за деньги: лорд Джеймс. Верный и храбрый, но бессильный Петр: Босуэлл. Толпа, кричавшая: «Осанна!» и постилавшая одежды свои по дороге, а через шесть дней требовавшая распятия: лорды и эдинбургская чернь; одни визжали: «Отпусти нам Варавву!»[8], другие: «На костер шлюху!» Первосвященники, которым следовало быть самыми честными и справедливыми, замыслили убийство. Каиафа первосвященник, изрекший, что «лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб»[9]: Джон Нокс. Синедрион – лорды Конгрегации. Римские чиновники, которым следовало быть беспристрастными, но которые подчинились требованиям черни: французы и англичане.

Расставание с учениками: прощание Марии с Босуэллом на ветру на поле битвы, ее взгляд вслед ему, скачущему прочь. «Уже немного Мне говорить с вами; ибо идет князь мира сего… Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня. В чем вы обвиняете Человека Сего? Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе»[10].

Все рассеялись: «Вот наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного»[11]. Гамильтоны, которые так и не пришли, Гордоны, которые так и не пришли, пограничники на Карберри-Хилл, растаявшие под жарким солнцем. Да, силы ее либо рассеялись, либо попрятались, либо заключили мир с лордами.

Да, каждую минуту каждого часа, проведенного ею в молитвах, на коленях на полу перед распятием, она знала, что холодные, глядящие на нее глаза говорят ей: «Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе». Она виновата. Она любила Босуэлла и пустила его в свою постель и в душе желала избавиться от Дарнли. Кто-то услышал глухой шепоток в ее сердце и превратил его в ее тяжкое бремя. Замысел Дарнли убить ее не оправдывает ее собственного греха, ибо она ненавидела его в сердце своем задолго до этого.

«О, возлюбленный Боже, – молилась она в начале недели, – смилуйся надо мной и над моими страданиями. Забери меня у врагов моих и дай мне свободу». К концу же недели только просила: «Господи, прости меня, грешную».

Пасха пришла в сиянии славы, прекрасным, сияющим днем, когда ветви деревьев трепетали, гнулись и раскачивались. С запада дул, несясь через остров, теплый ветер, обещающий наступление тепла и лета. Лэрд устраивал праздник в зале, солдаты гарнизона повтыкали в петлицы одуванчики и принялись играть в ручной мяч на зеленом лугу. Девочки Дуглас натянули надушенные перчатки и за обедом объелись миндальным пудингом и сластями в фиалковом сиропе. Позже днем все обитатели замка радовались весеннему дню, прогуливаясь, распевая, играя в игры на молоденькой пробивающейся травке. Леди Дуглас с Марией взялись за руки и прошлись вместе в танце. Жена лорда Линдсея на последних месяцах беременности сидела на траве с Марией Сетон и аплодировала им. Ветер сорвал с нее шляпу, и шустрый Уилли метнулся за ней и поймал, прежде чем она успела упасть в воду.

Шел апрель, приближался май. Минул год с тех пор, как Босуэлл затеял отважную рискованную игру, стремясь добиться признания их брака, и утащил ее в Данбар. Носящиеся в воздухе ароматы ландышей и вереска так живо напоминали об этом, что он стал сниться ей каждую ночь. Его присутствие в снах вселяло и усиливало другое пьянящее чувство – чувство свободы. Они скакали верхом, и любили друг друга, и бродили, свободные и не сознающие этого, как рыба не сознает, что плавает в воде, но задыхается и бьется, вытащенная на сушу.

Она страстно жаждала освобождения. Иметь возможность войти в комнату без стражи и надзора. Иметь возможность улечься без разрешения. Иметь возможность видеть другие лица и другие места вместо тех, что она видит день за днем. Свободной она была только в снах, и тем больней оказывалось пробуждение.

У жены лэрда начались роды, и старая леди Дуглас дежурила при ней, и Марию вдруг стали охранять не так строго, как прежде. Простое избавление от посторонних глаз, от постороннего присутствия она переживала как избавление от оков. Новоиспеченным матери и бабушке предстояло еще какое-то время провести в покоях круглой башни.

Мария написала королеве Елизавете, надеясь, что выпадет шанс передать письмо. Уилли как-нибудь это устроит.

«Мадам, дорогая моя сестра!

Длительность томительного моего заключения и обиды, нанесенной мне теми, кому я сотворила немало добра, менее огорчают меня, чем невозможность поведать Вам живые подробности моих горестей и несчастий. Возможно,

Вам будет приятно вспомнить то, что говорили Вы мне много раз: получив от меня подаренное Вами кольцо, Вы поможете мне в трудный час. Как Вам известно, лорд Джеймс забрал все, что у меня было. Мелвилл, коего я не раз посылала тайно за сим кольцом, дражайшим из моих ценностей, сказал, что не смеет доставить его мне. Посему заклинаю Вас проявить сострадание к Вашей доброй сестре и кузине и верить, что во всем мире нет у Вас более преданной родственницы. Вам следует также подумать и о значении сего примера.

Прошу, пусть никто не узнает, что я Вам пишу, иначе со мной могут обойтись еще хуже. Они уверены, что друзья их при Вашем дворе сообщают им все, что Вы делаете и говорите.

Храни Вас Господь от несчастий, и да ниспошлет Он мне терпение и милость Свою, чтоб когда-нибудь я могла рассказать Вам о своих мучениях и тогда сообщить больше, чем осмеливаюсь писать, а сие может сослужить Вам немалую службу.

Ваша покорная и преданная сестра и кузина,

Мария.

Из тюрьмы в Лохливене».

Она сложила письмо и сунула его в молитвенник. До сих пор в священных книгах не рылись, ибо все католическое было неприкасаемым.

В последний день апреля погода все время менялась. Мария проснулась под назойливый шум дождя, который, казалось, просачивался сквозь камни башни; она слышала, как вода каплет и струится в трещинах старых стен. Земля на дворе не могла целиком впитать влагу, и на травянистом дворе стояли лужи. Но к полудню тучи стали рассеиваться, принялись разбегаться, словно мифологические нимфы, спасавшиеся, волоча за собой юбки, от преследования сатиров, а за ними оставались просветы синего неба.

Набирающее силу солнце засияло в грязи и мокрых листьях, в течение часа стоял теплый туман, потом все высохло. Напившись воды, цветы раскрылись, засверкали разнообразными красками, заколыхались в весеннем воздухе.

Ароматы, теплые испарения пьянили, разливались сладким ядом. «Недаром говорят, что нынче ночью выходят ведьмы, ведь это Вальпургиева ночь, – думала Мария. – День и ночь первого мая – колдовские и всемогущие». Она усмехнулась над собой. «Покуда я не приехала в Шотландию, – думала она, – никогда и не слышала про Вальпургию. А теперь знаю о ведьмах гораздо больше, чем хотелось бы».

Приближалась лодка. Все бросились смотреть, кто это, и сердце Марии подскочило, когда она узнала Джорджа. Он замахал, и стражники приготовились открыть ворота.

Джордж! Что-то, наверное, затевается! Пытаясь не выдавать волнения, Мария ждала вместе с другими, и вот Джордж появился в воротах. Он не взглянул на нее, тепло приветствуя своего отца.

– Джордж, – сказал лэрд, – ты хорошо выглядишь, но ведь ты знаешь, тебе…

– Совесть не позволяет мне уезжать во Францию, не попрощавшись, – отвечал он. – Я надолго не задержусь. Где матушка?

– Я ее приведу. Она будет рада тебя видеть.

Джордж поклонился и, оглядевшись, будто бы просто из интереса, встретился глазами с Марией. Чуть заметно кивнул и тут же отвел взгляд.

Леди Дуглас спешила к сыну, они обнялись. Она обхватила его за плечи, и они вместе пошли по лужайке.

Неужели он подал сигнал? Неужели не будет возможности поговорить? Мария решила ждать на дворе, надеясь увидеть Джорджа при отъезде.

Но назад к лодке Джорджа провожали родители, и ему удалось только вежливо поклониться в ее сторону.

В тот вечер после ужина во дворе бездельничал Уилли, пиная мяч и бормоча сам с собой. Мария спустилась по лестнице и как бы случайно оказалась возле него. Он, свесив голову, пытался попасть мячом в определенный камень в основании стены и поразил его три раза из четырех.

– Прекрасно, – спокойно проговорила Мария, и Уилли поднял глаза, ухмыльнулся, нагнулся, взял мяч и сунул его под мышку. Они вместе пошли к все еще открытым в сумерках воротам.

– Несколько минут, – предупредил стражник. – Мы уходим ужинать и скоро запираем.

Уилли с Марией спустились к кромке воды. Заходящее солнце покидало небо, усеянное ярко-розовыми облаками, отражавшимися в озере.

– Никаких праздничных костров в ведьмовскую ночь, – заметил Уилли. – Но я уверен, на Северном нагорье они будут сиять. Мы тут, внизу, чересчур цивилизованы. – Он рассмеялся.

– Завтра Майский день, – сказала Мария. – Вы… здесь его отмечают?

«Майский день с Дарнли, когда мы собирали цветы. Майский день с Босуэллом, взаперти в башне Данбара. Майский день во Франции, скачка по полям, когда я впервые стала вдовой. Кажется, Майский день всегда связан с поворотными моментами в моей жизни».

– В этом году будут, – подтвердил он. – Я стану распорядителем увеселений. Всем придется точнехонько выполнять то, что я прикажу. Все должны меня слушаться и подчиняться моим распоряжениям.

– Добрый вечер, – донесся голос от привязанной поблизости лодки.

Мария подскочила. Она и не знала, что рядом кто-то есть. Но Уилли, похоже, знал. Наверно, потому и вел такие отвлеченные, официальные речи.

– Добрый вечер, сэр, – ответил он.

В сгущающихся сумерках к ним подошел солдат.

– Я только запер лодки, – многозначительно сообщил он.

– Хорошо, – одобрил Уилли.

Мужчина исчез в воротах.

– Мы спугнули его, – быстро сказал Уилли. – Отлично. Теперь на две-три минуты мы одни. Слушайте: все готово к побегу. Затем и приезжал Джордж. Он вовсе не едет во Францию, только нуждался в предлоге, чтобы появиться в окрестностях.

Ворота заскрипели. Солдаты готовились запирать.

– Возвращайтесь назад! – прокричал кто-то.

– Идем, – отозвалась Мария.

– Во время празднования Майского дня я утащу ключи с обеденной тарелки лэрда. Когда заполучу их, дам вам сигнал. Будьте в башне, переоденьтесь, приготовьтесь бежать. Делайте точно так, как я вам говорю.

Хоть они и шагали как можно медленнее, уже подходили к воротам.

– Я выведу лодки из строя. Мы убежим в одной лодке. Никого с собой не берите. Никому не говорите. Я буду… Добрый вечер, офицер, – приветствовал он стражника. – Спокойной ночи, ваше величество.

На заре Мария лежала без сна, слушая, как еще до рассвета начинают петь птицы. Значит, день настал. Она не смела думать о нем, чтоб не прийти в волнение и каким-нибудь образом не выдать план. Лучше не думать. Но, поднявшись, она не могла удержаться, чтоб не оглядывать башенную комнату, гадая, последнюю ли ночь провела в ней. «Молю Бога, чтобы мне никогда больше тут не просыпаться!» – думала она.

Она вновь приготовила простую одежду, суеверно надеясь, что неудача прошлого побега не связана с платьем. В отсутствие женщин Дуглас собираться было намного легче. Мария тайком сложила в узел некоторые вещи, чтобы при возможности прихватить и забрать с собой.

Теперь оставалось прожить день. Никогда ни один день не казался таким долгим. Утренние молитвы, которые она всегда произносила вместе с приближенными, потом завтрак, потом вышивание, потом прогулка…

В тот день царила суматоха, Большой зал готовили к празднику, на стенах и на деревьях развешивали украшения – цветные знамена и ленты. Музыканты репетировали на солнышке на лужайке, уже хлебнув элю. Элю было много, и солдаты до полудня не раз прикладывались к выпивке. Мария молилась, чтоб так продолжалось до критического момента. Будет просто смешно, если побег придется на час, когда стражники протрезвеют.

– Теперь делай, как я! – Уилли щеголял в разноцветном атласном камзоле, в высокой конической шапке, точно маг.

Он встал на четвереньки, и все последовали его примеру. Он подпрыгнул и перекувырнулся, и всем пришлось проделывать то же самое.

– Эй, ты, там! – крикнул он стоящим на стене солдатам. – Прыгай вниз головой!

– Что? – Солдат оглянулся. – Отсюда?

– Конечно, если осмелишься! – прокричал Уилли. – До земли всего десять футов! Голову не расколотишь!

Солдат – собственно говоря, мальчишка не старше Уилли, – нерешительно попытался повиноваться, но не удержался и вцепился в камни, чтобы не свалиться на землю.

– А, очень плохо! Теперь тебя следует наказать! – завопил Уилли среди всеобщего хохота. – Ты должен таскать на спине мистрис Мегги до самого обеда.

Все больше народу выстраивалось в шеренгу за Уилли, следуя за ним под смех и крики.

Игры продолжались весь день, и Уилли, изнемогая, выдумывал приказы, изобретал награды и наказания. Все изрядно выпили, а эль, как по волшебству, не кончался. Как Уилли расплатится за все это?

Мария покинула шеренгу. У нее закололо в боку. Она несколько минут постояла, прижав руками больное место, надеясь, что боль утихнет. Она не должна сейчас заболеть, нет, не должна!

Одна из служанок замка, молоденькая девушка, подошла к ней и протянула жемчужную сережку. Мария лишь молча взглянула на нее.

– Ваше величество, вам прислал это Джордж Дуглас. Говорит, ее нашел кто-то из слуг и пытался ему продать, а он узнал, что она ваша, и приказал вернуть. Она правда ваша?

– Моя, – сказала Мария. – Я потеряла ее несколько дней назад. Спасибо.

Девушка присела в поклоне и проговорила:

– Для меня большая честь передать ее вам, мадам.

Сигнал! Стало быть, все в порядке! Мария задрожала от волнения, и боль в боку исчезла.

– Я так устала от всего этого, – проговорила она. – Я должна отдохнуть перед обедом.

Она пошла в башенные апартаменты, которые – еще одно чудо! – оказались пустыми. Поспешно натянула под свои собственные одежды платье служанки, сменила башмаки. Потом улеглась, старясь успокоиться.

Через час она вышла. Празднующих нигде не было видно, но она слышала их. Наверно, удалились в большой зал, где пьют и поют.

Через двор прошла леди Дуглас. У Марии екнуло сердце, и она приготовилась быстро улизнуть к себе в комнату, но та ее уже заметила. Так что ей пришлось улыбнуться и подойти к леди Дуглас, надеясь, что из-под юбки не видно башмаков.

– Желаю вам счастья в Майский день, – проговорила леди Дуглас. – Вы когда-нибудь видели такие дурачества? – Голос ее звучал озабоченно.

– Для меня, в моем заключении, всякое отступление от рутины приятно, – сказала Мария.

– В заключении. Да. Арабелла видела страшный сон, как огромный ворон унес вас за озеро. Ей снилось, что этого ворона притащил Уилли.

Арабелла! Это глупая девчонка, которая за ней следит!

– Она была чрезвычайно расстроена. Похоже, ей невыносима мысль о расставании с вами, – рассуждала леди Дуглас.

– Я ее очень люблю, – осторожно сказала Мария. – Но сон ее не может сбыться. Я, пожалуй, тяжеловата для ворона! – Она хмыкнула, надеясь, что смешок удался.

– Может быть, соберется целая стая воронов. Но, мадам, умоляю вас, помните о моей семье. Нас уничтожат, если вы убежите. Лорды подумают… что это? – Она заметила на берегу движение.

Группа всадников! Мария отчетливо видела их близ Кинросса.

– Ваша семья! – воскликнула она, отвечая на первую фразу, но не на вторую. – Вы имеете в виду своего драгоценного лорда Джеймса! Вы только о нем и заботитесь? У вас еще десять детей! Почему только он один завладел вашим сердцем? Он жесток, жаден, скуп – вам известно, что, когда я лежала на смертном одре, он, думая, будто я не вижу, принялся перебирать мои драгоценности? И это ваш возлюбленный сын! Видите, кого вы произвели на свет!

– Лорд Джеймс – достойнейший человек, который превыше всего ставит интересы Шотландии! – Лицо леди Дуглас потемнело, и она остановилась, глядя на берег.

Всадники исчезли.

– Он превыше всего ставит лорда Джеймса! Подумайте, мадам, достойно ли чести вашего семейства быть его куклами и прислугой!

Она не желала, чтобы леди Дуглас присматривалась к берегу, и лишь вызывающие замечания насчет Джеймса могли отвлечь ее и заставить забыть о том, что она только что видела.

– Как вы смеете так говорить? – Леди Дуглас набросилась на нее, точно тигрица, припоминая все прегрешения и оплошности Марии.

Мария выслушивала, прикидываясь возмущенной и оскорбленной, все время стараясь держаться лицом к берегу, чтобы ее противница не взглянула туда.

По обыкновению лэрд принес Марии обед в башню, где она всегда ела. Сегодня не сделали исключения, и шаркающий хозяин острова в бумажном колпаке, который напялил на него Уилли, икая от выпитого эля, поставил перед ней весенний обед: жареного ягненка, пирог со шпинатом, запеченный сливочный пудинг и вяжущий напиток под названием «Весенняя бодрость», из свежих зеленых листьев репейника и сока дикого кресс-салата, перебродивших в свежий эль.

– По-моему, это вкусно, – заверил он.

– Разумеется, я уверена, – улыбнулась Мария.

«Я не должна извиняться за побег, – подумала она. – Но лэрд всегда был любезен и не причинил мне зла. Трудно счесть этого униженного, беспомощного человека тюремщиком. Неужели Уилли его незаконный сын? Что за история за этим кроется?»

Лэрд принялся расхаживать по комнате, словно оттягивая свой уход. Он постоял минутку, угрюмо глядя на распятие на стене в молельной нише, и вдруг вздрогнул, увидев что-то в окне.

– О-ох! – вздохнул он. – Что этот глупыш Уилли вытворяет?

Мария встала и подошла к окну. Уилли скорчился между двумя лодками, стоявшими у берега. Наверно, пытается привести их в негодность, как и предупреждал. В торжествах наступил перерыв, после которого он должен вернуться в большой зал.

– Ну и мальчишка! – воскликнул лэрд. – Вечно какие-то глупости! – Он принялся подавать знаки стражникам во дворе, чтобы те посмотрели.

– О! – Мария схватилась руками за голову, застонала, покачнулась и рухнула на колени.

Испуганный лэрд склонился над ней, отойдя от окна.

– Что с вами?

– У меня голова закружилась. Иногда такое бывает. – Она ухватилась за него. – Пожалуйста, помогите мне лечь.

Лэрд вздохнул, обнял ее за плечи, помог дотащиться на слабых ногах до кровати.

– Ну вот, – проговорил он, выпрямляясь и снова оглядываясь на окно.

– Не окажете ли мне любезность? – слабым голосом пробормотала она. – При таких приступах мне помогает сладкое вино с Сицилии или с Кипра. Нет ли у вас, случайно… не могли бы вы принести… о-о-ох, не могу пошевелиться! – Она ворочала головой из стороны в сторону.

Раздраженный лэрд был вынужден сам выполнять ее просьбу, ибо слуги отсутствовали. К тому времени, как он вернулся, Уилли возле лодок не было.

В Майский праздник лэрд настоятельно пожелал сидеть там, откуда открывался беспрепятственный вид из окна на берег, просто на случай, если что-то случится за озером. Уилли распоряжался за столом, щедро разливая вино. Присутствующие мало-помалу погружались в дурман.

Перед лэрдом возле тарелки лежали ключи от ворот и замка, которые приносили и клали там каждый вечер, заперев ворота. Их было пять, прикрепленных к цепочке.

Уилли наклонился через плечо лэрда, держа огромную бутыль вина.

– Вина, сэр? – угощал он.

– Нет… больше не надо. – Все начинало кружиться перед глазами. – Гм… что это за вино?

– Рейнское, сэр. Самое лучшее, что у нас есть. Лучше того, которое вы пили раньше.

– М-м-м… Ну ладно. – Лэрд протянул бокал, рука его слегка дрожала.

– Ой, как тяжело! Извините меня! – простонал Уилли и обронил на стол салфетку, покуда так и сяк крутил бутыль, наливая вино. Оно булькало, как преисполненная любви счастливая весенняя жаба.

Лэрд не заметил, что после того, как Уилли поднял упавшую салфетку, ключи исчезли.

Мария, с тревогой вглядывавшаяся в окно, увидела, как из зала появился Уилли, быстро пошел по лужайке, взмахнул рукой и закивал.

Мария сбросила свою юбку, под которой была юбка служанки, схватила грубый плащ и сбежала по лестнице, не опустив капюшон.

– Ключи у меня, – шепнул Уилли. – Быстро! Но не бегите.

Они поспешно пошли рядом. Мария была уверена, что темный широкий плащ, столь неуместный майским вечером, привлечет внимание. Сердце так колотилось, что теперь у нее в самом деле закружилась голова.

Уилли вытащил из рукава ключи, вставил один в замок на воротах. Он не подошел. Уилли попробовал другой. Тот вошел, но не поворачивался. Мария не смела глянуть назад и посмотреть, не преследует ли их кто-нибудь, боясь, как бы кто не увидел ее лицо.

Уилли попробовал еще один, стараясь сдержать нервную дрожь в пальцах. Ключ скользнул в скважину, и Мария услышала звук отпирающегося засова. Уилли вытащил связку ключей, толкнул створку, открыв ровно настолько, сколько требовалось, чтобы проскользнуть в щель. Потом как можно тише запер ворота снаружи.

– Ну вот! Теперь они станут заключенными!

На секунду они спрятались в тень стены, взглянув, нет ли погони. Все было тихо. Шагнули в лодку. Мария легла на дно.

– Остальные не поплывут? – шепнула она.

– Нет. Я пробил в них дыры.

– По-моему, лэрд тебя видел. Я старалась его отвлечь.

Уилли оттолкнул лодку, зайдя в воду по грудь, потом влез, схватил весла и начал грести. Лодка выбралась из камыша близ берега и вышла в открытую воду.

Мелькнула рука Уилли, он бросил ключи в воду. Они задели камыши и утонули почти беззвучно.

– Пускай ныряют за ними! – сказал он.

Мария осторожно села. Берег был позади. Но в прошлый раз она уплыла дальше, когда мужчины разоблачили ее. Она вдруг схватила другие весла и тоже принялась грести. Все, что угодно, лишь бы поскорее убраться!

Уилли рассмеялся.

– Не обязательно вам трудиться, – заметил он.

– О нет! – воскликнула она. – Я должна помочь своему бегству! Не так уж я стара, больна и беспомощна, никогда еще не чувствовала себя сильнее!

Заявив это, она поняла, что еда и отдых в Лохливене, пусть вынужденные и насильственные, восстановили прежние силы и душевное здоровье. Она снова была могущественной, настоящей королевой времен «охотничьего набега». Она налегла на весла, пытаясь справиться с ними.

Спускалась тьма. На берегу что-то двигалось. Кто там ждет? Джордж? Она едва видела в сине-сером тумане, поднимающемся с лоха. Сняла опущенную вуаль, подавая условленный знак – взмах белого покрывала.

Вуаль затрепетала на ветру, захлопала красною бахромою. Вверх, вниз, вверх, вниз. Джордж со своими людьми заметили; заметили и лэрд с компанией в замке, беспомощно наблюдавшие из-за тюремных стен. Она вдруг услышала сердитые крики с острова.

Подплыли к пристани в Кинроссе, там стоял Джордж, взволнованный и бледный. Он протянул к ней руки, и она вышла на берег. Набросила вуаль на плечи и тихо молвила:

– Благодарю.

– Ваш слуга, сэр, – проговорил Уилли, отвешивая насмешливый поклон.

– Кто еще здесь? – спросила Мария.

К ней шагнул Джон Битон, член верного семейства Битонов. Он возглавлял группу примерно из двадцати всадников.

– Лошадей позаимствовали из конюшен лэрда тут же, на берегу, – сообщил он, и все рассмеялись.

За ним стоял молодой Джон Семпилл, муж Марии Ливингстон.

– Лорд Сетон ждет, укрывшись в расщелине, с пятью десятками человек, – доложил Джордж. – С ним лэрд Хепберн Риккартонский.

Лэрд Риккартон! Друг и родственник Босуэлла!

– Поехали, и быстро. Вы можете ехать верхом?

– Конечно! – Мария села на крепкую лошадь, которую ей подвели.

И вся компания пустилась галопом.

Ночь была благоуханной. На земле все почему-то казалось иным, чем на острове. И воздух другой, и запахи другие.

«Свободна. Я свободна». Ощущение это было таким странным, что она с трудом осознавала себя свободной.

Они встретились с лордом Сетоном, с лэрдом Риккартонским, с их людьми на опушке близ города.

– Дорогой лорд Сетон!

Она радовалась безумно, увидав этих людей – друзей вместо врагов. Она так давно не бывала среди друзей! Они обнялись.

Потом настал черед лэрда Риккартона.

– Милый друг, – сказала она. Один его вид вновь оживил в памяти Босуэлла. – Прошу вас, пошлите словечко моему мужу, дайте знать ему, что я на свободе! Он должен присоединиться ко мне!

– Я отправлюсь на побережье, – пообещал он, – и буду на месте к утру. Там множество кораблей, которые быстро переправляют письма за море.