Весь день Мария пролежала, наблюдая, как солнечный свет перемещается из одного окна в другое, по мере движения солнца по небу. Сетон принесла супу, лучшего белого хлеба и красного вина для восстановления потерянной крови. Мария лежала, такая же невесомая, как шелковый шарф, накинутый на спинку кресла, и почти прозрачная.

«Дитя моего – нет, детей, – никогда не будет, – думала она. – Как странно думать не „дитя“, а „дети“. Они были бы принцами и, если бы унаследовали хоть половину силы и смелости Босуэлла, вошли бы в анналы Шотландии. А теперь… теперь, может быть, у нас никогда не будет детей, никогда больше», – думала она, и ее пронзила боль, почти столь же острая, как родовые схватки.

«Босуэлл, Босуэлл… где ты? Я привыкла верить, что могу передавать думы свои на далекое расстояние, чтобы ты их услышал. Но сейчас даже не ведаю, где ты.

Я в полном и окончательном одиночестве. До сих пор я никогда не бывала одна. Возле меня всегда кто-то был, человек, на которого я могла опереться. Дядюшки во Франции, лорд Джеймс, Риччо. Потом Босуэлл. Я всегда советовалась с ними, позволяла собою руководить. Я никогда не оставалась на своей собственной милости, никогда не была единственным для себя источником мудрости».

Не будь она так измучена, эта мысль оказалась бы более страшной, более волнующей. Но она отражала лишь малую долю общих непомерных потерь.

На следующий день врач заявил, что удовлетворен ее выздоровлением. Кровотечение прекратилось, и она смогла немного поесть, хотя аппетит совершенно пропал.

– Продолжайте давать ей вино, и посмотрим, нельзя ли будет добавлять в суп немного рубленого мяса, – говорил он Сетон, которая превратилась в главную сиделку. – И обеспечьте полный покой, никаких волнений.

Секретарь Но, глядевший в окно, вдруг заявил:

– Возможно, это будет не так-то просто. Приближается лодка, и это не прачки, и не стражники, и не кто-либо из домашних возвращается с суши.

У лэрда было другое большое поместье по ту сторону озера, прямо напротив острова.

Джейн Кеннеди подошла к нему и тоже встала у окна. Она гордилась своей способностью видеть на большом расстоянии, утверждая, что родилась с глазами хищной птицы.

– Это Мелвилл, – сказала она. – И вид у него мрачный. И у него с собой большой кожаный портфель.

Мария застонала и попыталась сесть.

– Мы должны принять его, когда он придет. Если придет. Может, он просто едет поговорить с Дугласами и другими тюремщиками.

С омерзительным Рутвеном и злобным, кровожадным Линдсеем.

Лодка причалила, и они увидели, как Мелвилл высадился и исчез в замке. Солнце почти садилось, когда последовал долгожданный стук в дверь покоев Марии внизу. Гостя пригласили и провели наверх, где она лежала в постели, не в силах подняться.

Мария неожиданно обрадовалась, увидев его; в этом вражеском логове он казался истинным другом.

– Дорогой Мелвилл, – сказала она, протягивая руки.

Он опустился на колени и поцеловал их.

– Ваше величество, – проговорил он с болью в голосе. – Я опечален, увидев вас в таком состоянии.

– О, худшее позади, – заверила она. – Теперь я могу лишь поправляться, что и делаю с каждым часом. У меня были преждевременные роды, а это всегда опасно. Но мой добрый здешний врач уверяет, что я полностью выздоровею – телом, ежели не душою.

– Ваше величество, нельзя ли мне переговорить с вами наедине? – Он оглянулся на ее слуг.

– Что ж, конечно. – Мария смотрела, как приближенные молча выходят из комнаты и спускаются по винтовой лестнице в общие покои внизу. Потом спросила: – Дорогой друг, в чем дело? Вы выглядите встревоженным. Что… в самом деле так плохо? – Она перевела дух. – Я готова выслушать все, что вы скажете, что б это ни было. – Как ни странно, она в самом деле была готова.

– Ваше величество, я буду с вами честен. Меня прислали уговорить вас дать согласие на коронацию маленького Якова.

Она задохнулась.

– Вы хотите сказать, на отречение? Скажите прямо.

– Да. – Это слово повисло в воздухе. Потом он добавил: – Позвольте мне объяснить…

– Разумеется, объяснения всегда найдутся. Только история никогда не помнит объяснений, как бы убедительно они ни звучали. Остаются лишь голые факты, не облаченные в объяснения. Но прошу, объясните. Я хочу знать. – Она уперлась руками и села, хоть ее прострелила боль.

Он все стоял на коленях.

– Мне тоже больно. По вашему приказанию я совершил путешествие в Англию и говорил прямо с Елизаветой. Она была взбешена вашим поведением после смерти Дарнли и написала по этому поводу суровое письмо. Но когда лорды заточили вас, ее мнение изменилось. Она сразу встала на вашу сторону; она говорит, не важно, что вы совершили, подданные не имеют права сажать вас в тюрьму или судить, они обязаны повиноваться, а судить может один только Бог. Она готова была послать армию вам на помощь. Но потом…

– Ах. Всегда есть «но потом». Прошу вас, поднимитесь, сядьте. Боюсь, так не слишком удобно разговаривать, вы устанете, стоя на коленях на ледяном каменном полу.

Он с трудом встал и подставил к кровати стул. Долго расправлял штаны и усаживался, прежде чем продолжать, потом сделал глубокий вдох и решился.

– Но потом лорды заявили, что убьют вас, если в Шотландию вторгнется иностранная армия. Они держат вас в заложницах. Посему Елизавете пришлось отступить и послать на север Трокмортона в качестве посланника, вести переговоры с лордами и побеседовать с вами. Лорды отказали ему в разрешении посетить Лохливен. Заставили ждать в неопределенности и наконец объявили, что он не может вас видеть. Однако он вручил мне вот это письмо от Елизаветы для передачи вам.

Он сунул пальцы в ножны меча и откуда-то из глубины вытащил сложенный листок бумаги.

– Вот, – сказал он. – Я спрятал его с риском для собственной жизни.

Она взяла письмо. Глаза ее быстро пробежали листок. Потом она протянула его для прочтения Мелвиллу.

«Самый сестринский мой совет – не раздражайте тех, кто держит ваше величество в своей власти, отвергая единственное условие, способное сохранить вам жизнь. Что бы Вы ни сделали в нынешних обстоятельствах, это не будет иметь силы, когда Вы вновь обретете свободу».

– Как же я обрету свободу, если нет никого, кто освободил бы меня? Английская армия не может прийти, а Босуэлл – какие новости от Босуэлла? Где он? – настойчиво спрашивала она.

– Мадам, по моим сведениям, он бежал к своему дяде, епископу, в Спайни, но этот Бальфур, который предал его…

– Бальфур предал его? – вскрикнула она. – Когда это было?

– Как же, он присоединился к лордам еще до битвы у Карберри-Хилл.

– Значит, его сообщение для нас… было ложным, ему надо было заманить нас назад в Эдинбург! Это была ловушка!

Значит, все это сделала с ними не судьба, а человеческая подлость.

Мелвилл не понимал, о чем она толкует.

– Бальфур поймал слугу Босуэлла, когда тот пытался забрать документы и вещи из замка. Лорды отняли их… ваши письма к Босуэллу, которые, как они заявляют, уличают вас в убийстве короля. А другие уничтожили, те, что Босуэлл берег, потому что они обвиняли лордов. Потом родичи Бальфура доставили Босуэллу неприятности в Спайни, пытаясь убить его. Но он сам их перебил, только ему пришлось бежать. Сейчас он оставил страну и перебрался на Оркни, где пытается собрать флот. Он хочет стать королем пиратов и царствовать на море, набрав разбойников, торговцев и солдат удачи. Новое дело. Он заявляет, что титул герцога Оркнейского, наследственные права и звание адмирала Шотландии дают ему эту привилегию.

Она улыбнулась. Босуэлл в море, на своем месте. И может быть, преуспеет и в самом деле добьется пиратского морского владычества. Он такой смелый, с таким воображением… Утрата его детей снова больно кольнула ее.

Видя ее улыбку, Мелвилл сказал:

– Керколди Грейнджский снарядил корабли за ним в погоню, чтоб захватить живого или мертвого. У Босуэлла пять кораблей с тремя сотнями моряков, у Керколди восемь, с пушками и четырьмя сотнями аркебузиров на борту. Им поручено «преследовать злодеев огнем, мечом и всеми прочими средствами». Это будет бой насмерть, миледи.

Ее прохватил озноб.

– Смерть ждет Керколди, – возразила она. – Босуэлл не может умереть.

– Вы не хотите послушать, что говорят о вас лорды? – мягко спросил он. – Они говорят, что вы должны отказаться от короны ради сохранения своей жизни и чести. Если не сделаете этого, вас собираются обвинить в трех преступлениях, используя как доказательство захваченные письма Босуэлла. Это… – Он открыл портфель, порылся в нем и наконец вытащил лист бумаги. – Это следующее: тирания со злоупотреблениями и нарушением принятых в королевстве законов; убийство короля и связь с Босуэллом и другими, что доказывается вашими собственноручными писаниями и многими свидетелями.

– Так теперь они изображают меня Нероном и устроительницей оргий Мессалиной? Воображением они превосходят даже Рабле.

– У вас есть друзья, – сказал он и передал ей бирюзовое кольцо. – Это от графов Аргайла, Хантли и Гамильтона. Мейтленд ваш тайный сторонник. Они поддерживают вас, но сейчас умоляют, чтоб вы позаботились о своем спасении. Лорды Тайного совета, как теперь называет себя внутренний кружок ваших противников, намерены лишить вас жизни, либо тайно, либо на собственном фальсифицированном судилище. Вам надо сделать то, что они говорят. Все, что вы подпишете под принуждением или в тюрьме, ни к чему вас не обязывает. Вы сможете опровергнуть это, как только окажетесь на свободе. Но чтобы вырваться на свободу, должны оставаться в живых.

– Да. Я должна оставаться в живых.

– Нокс объявил недельный пост и ежедневно заверяет народ, что, ежели вас не убить, Господь нашлет на Шотландию чуму. Он подталкивает лордов и облегчает им дело. Не помогайте ему в этом.

– Я не могу подписать. Я умру королевой Шотландии.

– Ваше величество, тогда вам действительно придется умереть.

– Да будет так. – Челюсти ее сжались.

Мелвилл схватил ее за руку, стиснул.

– Умоляю, подумайте хорошенько!

– Я не подпишу.

Едва она улеглась после ухода Мелвилла, как дверь отворилась. Стук створки о стену испугал ее, и она натянула на себя покрывала. В дверях возвышался лорд Линдсей. Он прошагал к кровати.

– Так вы не хотите подписывать? – Он размахивал бумагами, теми самыми бумагами. – А я говорю, вы подпишете, и подпишете сейчас, и не будете больше препятствовать нам! – Он швырнул бумаги на маленький столик, тот самый, где врач готовил лекарства.

– Приложу ли я свою руку к очевидной фальшивке и откажусь ли ради того, чтобы удовлетворить амбиции своих дворян, от долга, который вручил мне Господь, возложу ли его на своего сына, которому всего год от роду и который неспособен управлять королевством? Нет!

– Это вы неспособны управлять королевством; даже младенец справится лучше! А теперь, мадам, я вам вот что скажу, – он схватил ее за плечи и поднял с кровати, – если вы не подпишете, то задохнетесь между матрацем и подушками, а потом будете повешены над этой постелью. Все будет выглядеть так, будто вы покончили с собой, и вы даже не удостоитесь христианских похорон. Очень прискорбно.

Он дернул ее за руку и стащил с постели. Она тяжело упала на пол. Он проволок ее и бросил в кресло возле стола.

Вытащил свой кинжал, провел пальцем по острию, лизнул его и осторожно приставил кончик прямо к ее левой груди.

– Если вы сами не подпишете документы, я подпишу их от вашего имени, кровью вашего сердца. Да, просто воткну вот это и чуть поверну, потом окуну перо в горячую красную кровь, которая хлынет, и начертаю знак «Marie R.», а когда вы умрете, разрежу вас на куски и выброшу в лох на съедение знаменитой лохливенской форели. – Он ухмыльнулся. – Я с удовольствием сделал бы это, так что, надеюсь, вы исключите подобную необходимость.

– Нет. Я не подпишу.

Он издал злобное рычание и прочертил небольшой косой крестик на коже у сердца.

– Входите! – прокричал он. – Пора!

Мелвилл, Рутвен и юный Джордж Дуглас вошли с лестницы, где поджидали вместе с официальным нотариусом. Линдсей размахивал кинжалом вверх-вниз перед глазами Марии.

– Шлюха не желает подписывать! – проревел он. – Но мы заставим ее, не так ли? – Он дотянулся и схватил Марию за руку так, словно намеревался переломать кости. Кожа лопнула под его грубыми ногтями. Другой рукой вставил ей в пальцы перо и, водя своей рукой, нацарапал «Marie R.» на каждом из трех отдельных листков бумаги, ни один из которых ей не позволили прочитать.

– Вот! – Он отшвырнул перо, схватил бумаги и принялся трясти ими, чтобы просушить чернила. – Дело сделано! – Он триумфально свернул документы.

– Здесь нет печатей, – проговорила она слабым голосом.

– Это легко исправить. Благодарю, что напомнили, – сказал он, насмешливо кланяясь, – ваше величество. Впрочем, нет, теперь уже нет. Кто вы теперь? Леди Босуэлл?

– Я – ваша помазанная государыня, и ничто не изменит это, ничто, ничто!

– Скоро в Шотландии будут два помазанных государя, – заметил он. – Если сумеете найти подходящий наряд, мы, может быть, разрешим вам присутствовать на коронации. Желаете? Вам ведь всегда нравились праздники, торжества, правда? Вы потратили на них немало денег. Церемония, разумеется, будет протестантской. Так что, как видите, вы действительно зря выбросили тысячи фунтов на католическое крещение.

– Не может быть двух помазанных государей, и вы это знаете.

– Не может? А как насчет Саула и Давида? Саул справлялся со своим делом так же плохо, как вы, и сам Господь приказал свергнуть его, хоть он еще был жив. И вы еще живы, только надолго ли? – Он энергично загрохотал вниз по лестнице, сунув под мышку свернутые бумаги.

Мелвилл последовал за ним, потупив взор. Рутвен не мог смотреть ей в глаза, и Джордж Дуглас выглядел пристыженным. Оба нотариуса потащились следом за ними.

Николасу Трокмортону почти нечего было делать в своих апартаментах в Эдинбурге. Он приехал едва ли не месяц назад, спешил на север, веря, что лорды сдадутся перед угрозами и посулами Елизаветы и постараются умиротворить ее. Он надеялся получить возможность повидаться с Марией и договориться об освобождении. Вместо того ему запретили ее видеть и даже посылать письма. Лорды пребывали в несговорчивом расположении духа и оставались глухими к желаниям Елизаветы. Когда он, преисполнившись отваги, заявил, что Елизавета покарает их, ежели с головы Марии упадет хоть один волос, они пожали плечами и отвечали, что сие будет весьма прискорбно, однако Шотландия переживет любую английскую разбойную выходку, как всегда прежде переживала.

Он опустил голову на руки. Что он может сделать, раз ни один шотландец не боится Англии и ничего от нее не хочет? Они выглядят абсолютно самодовольными и вежливо, но твердо отвергают его вмешательство.

Он взял перо и чернила и принялся писать еще одно письмо королеве Елизавете. Составляя письмо, он чувствовал, что хоть что-то делает. Он хотел отразить в нем здешние опасные настроения, почти безрассудную борьбу с судьбой и обычаями.

Люди ополчились против монарха из нравственных соображений. Простые люди не соглашались с утонченной теорией Елизаветы о том, что «Бог не заповедовал королеве и государыне подчиняться тем, кто по природе и по закону обязан подчиняться ей». Они пришли к ошеломляющему заключению, что «королева имеет не больше свободы и права на убийство или прелюбодеяние, чем любой другой человек, ни по Божескому закону, ни по законам королевства». Государыня не стоит больше выше закона – нет, только не в Шотландии.

Лорды полностью взяли власть – лорды и громогласный Нокс. Они объявили Босуэлла вне закона, назначили цену за его голову и послали солдат на север схватить его. Приверженцы королевы не имеют вождя, безнадежно дезорганизованы и деморализованы. Лорды утверждают, что сумели получить отречение королевы и что она дала разрешение на коронацию принца и регентство. Они говорят также, что она потеряла всякую надежду иметь наследника от Босуэлла.

«Следует опасаться, как бы эта трагедия не кончилась после коронации для королевской персоны тем, чем началась она для итальянца Давида и для супруга королевы. Я верю, что до тех пор сохраню ее жизнь, но что дальше последует, неизвестно…»

Он все писал, когда услышал тяжелые шаги на лестнице. Встал и распахнул дверь. Там стояли, приготовившись постучать, лорд Линдсей и Мейтленд. За ними толпились другие.

– Вы облегчили нам труд, сэр, – сказал Линдсей с обезоруживающей улыбкой.

Он чопорно ждал, когда его пригласят войти.

– Прошу вас, входите, – проговорил Трокмортон, радуясь, что из предосторожности успел прикрыть письмо.

– Мы имеем честь пригласить вас на коронацию нового короля, – объявил Гленкерн. – Она состоится в Стерлинге через два дня.

– Так вы видели королеву? – спросил Трокмортон, откладывая ответ.

– Вы имеете в виду дочь покойного короля и мать будущего? – уточнил Линдсей.

– В том смысле, в каком папа является одновременно и епископом Римским, – разъяснил Трокмортон. – Я имею в виду леди, заключенную в Лохливене. Не важно, как вы ее именуете, важно то, кто она есть.

– Пожалуй. – Линдсей рассмеялся каким-то своим тайным соображениям. – Она подписала бумаги, а мы после этого скрепили их личной печатью. О, бедная леди так обременена заботами, что просто не может вынести этого. Утрата ее дорогого Босуэлла… – Он взорвался смехом, наделав такого же шуму, какой вырывается из коровьей задницы.

Мейтленд взглянул на него.

– Точное содержание ее заявления следующее… – начал Мейтленд, вытаскивая бумагу, и ровным тоном прочел: – «Понеже после долгих и непереносимых страданий и трудов, предпринятых нами со времен нашего возвращения в королевство по управлению оным и поддержанию спокойствия среди подданных, мы не только утомились душою и телом, но со временем лишились склонности и физических сил продолжать оное, а также, поскольку ничто на свете не доставит нам столько счастья и радости, как видеть нашего дорогого сына, наследного принца сего королевства, поставленным на царство, а королевскую корону – возложенной на его голову, мы по своей собственной воле и побуждению отказываемся от правления и руководства нашим королевством в Шотландии, вассалами и подданными в пользу нашего сына».

Трокмортон рассмеялся бы, если б не счел это неподобающим.

– Выражения не совсем свойственные ее величеству, – заметил он наконец.

– Вы хотите сказать, ее милости, – поправил Линдсей. – Надобно ли лучшее доказательство того, что она не в себе? Однако она вполне может присутствовать, как, мы надеемся, и вы.

– А кто еще будет? – полюбопытствовал Трокмортон.

– О, все лорды Шотландии.

– Перечислите их.

– Мортон, Атолл, Эрскин, Гленкерн, лорды Хоум, Рутвен, Санквар.

– Но это даже не большинство крупнейших лордов. Как насчет Хантли, Аргайла, Гамильтона?

Мейтленд кашлянул.

– Я не сумел послать им приглашение, ибо они находятся в другой части страны.

– Прошу, сэр, дайте ответ! – потебовал Линдсей.

– Я должен ответить «нет». Я представляю здесь королеву Англии, которая весьма недовольна сими событиями и откажется признать Джеймса королем. Мое присутствие на церемонии может быть расценено как знак согласия.

– Мы знали, что вы откажетесь; вы просто хотели, чтобы мы перечислили имена и прочли заявление, позволив вам донести обо всем тем, кто вам платит! Шпион! – выкрикнул Линдсей.

– Какие очаровательные манеры. Таким же манером вы уговаривали королеву подписать? Если вы так обращаетесь с послом соседней страны, представляю, каково ваше обхождение с теми, кто находится в вашей власти, – медленно проговорил Трокмортон. Он взглянул в закатившиеся глаза Линдсея. Что за безобразный тип!

– Пойдемте. Нам надо поговорить с другими, – сказал Мейтленд, дергая Линдсея за рукав и посылая Трокмортону извиняющуюся улыбку. – Всего хорошего, сэр.

Трокмортон спокойно закрыл дверь и вернулся к письму.

«Все здесь ожидают возвращения лорда Джеймса, на которого возложено регентство. Лорды Тайного совета считают, что он, приехав, снимет с их плеч тяжкую ношу. Друзья королевы надеются, что ее брат будет милостив и, утвердившись во власти, освободит ее. Но истинные его намерения никому не известны; неизвестно и то, как он будет выглядеть в диадеме регента. Я боюсь, она может показаться ему настолько к лицу, что он никогда добровольно не сложит ее ради своего племянника».

Двадцать девятого июля 1567 года – ровно через два года после свадьбы его родителей – маленького Якова Стюарта несли во главе процессии из Стерлинга, чтобы короновать королем Шотландии и островов. Немногочисленная группа людей – всего четыре графа, семь баронов и один чиновник – проследовала мимо Королевской часовни в Стерлинге, где происходило папистское крещение, унося регалии в протестантскую кирку у ворот замка. Вооруженное войско охраняло все подходы к замку.

Внутри ждал Джон Нокс. Его срочно вызвали служить на этой поспешно устроенной церемонии, и он поспешно согласился. То был великолепный момент, о котором он часто мечтал, но полагался на волю Божию, ожидая, когда Он пошлет его. Шлюха-католичка исчезла, и никогда больше обряд коронации не будет следовать старому ритуалу. Это было славным новым началом, и все потому, что много лет назад они вышли из старой веры.

Вот они идут, его лорды, лорды Конгрегации: огненноволосый граф Мортон, длиннолицый Эрскин, симпатичный Рутвен. Поднесли младенца к алтарю, где его ждет трон, и собрались на алтарных ступенях.

Лорд Линдсей развернул декларацию и принялся читать громким звенящим голосом:

«Я клянусь перед Богом и присутствующей здесь Конгрегацией, что государыня королева отреклась, добровольно и без принуждения, от своей королевской власти и достоинства в пользу принца, ее сына, и передает управление королевством нескольким персонам, поименованным в документе о регентстве».

Судебный клерк, сэр Джон Белленден, принес огромную Библию и открыл ее. Граф Мортон возложил на нее пухлую левую руку и, придерживая другой рукою, произнес коронационный обет от имени принца Джеймса. Готовый на все епископ Оркнейский – тот самый, что обвенчал Марию с Босуэллом, когда никто другой не желал этого сделать, – помазал принца священным миром. Граф Атолл шагнул вперед и возложил корону на головку ребенка.

Теперь пора, настал его час. Нокс медленно поднялся на кафедру. Колени его теперь были как деревянные, даже посреди лета. Он надеялся, что выбрал правильный текст.

– В сей день, когда мы приветствуем нашего первого протестантского государя, в сей день все мы должны вознести молитвы. Поистине, Бог послал его нам, укрыв среди всех бед и раздоров в земле нашей. То же самое совершил Он для избранного народа Своего в Израиле, сохранив для него царя из дома Давидова. Ибо история, изложенная во Второй книге Паралипоменон, в главе двадцать второй, такова:

«Гофолия, мать Охозии, увидев, что умер сын ее, встала и истребила все царское племя дома Иудина. Но дочь царя взяла Иоаса, сына Охозии, и похитила его из среды царских сыновей умерщвляемых и поместила его и кормилицу его в спальной комнате; и таким образом скрыла Иоаса от Гофолии, и она не умертвила его. И был он у них в доме Божием скрываем шесть лет; Гофолия же царствовала над землею.

Но в седьмой год… заключило все собрание союз в доме Божием с царем. И сказал им Иодай: вот сын царя должен быть царем, как изрек Господь о сыновьях Давидовых.

И поставил он весь народ, каждого с оружием в руке его, от правой стороны храма до левой стороны храма, у жертвенника и у дома, вокруг царя. И вывели сына царя, и возложили на него венец и украшения, и поставили его царем; и помазали его Иодай и сыновья его и сказали: да живет царь! И услышала Гофолия голос народа, бегущего и позвозглашающего о царе, и вышла к народу в дом Господень, и увидела: и вот царь стоит на возвышении своем при входе, и князья и трубы подле царя, и весь народ земли веселится, и трубят трубами, и певцы с орудиями музыкальными и искусные в славословии. И разодрала Гофолия одежды свои и закричала: заговор! заговор!

И вызвал Иодай священник начальников сотен, начальствующих над войском, и сказал им: выведите ее вон из храма, и кто последует за нею, да будет умерщвлен мечом. Потому что священник сказал: не умертвите ее в доме Господнем. И дали ей место, и, когда она пришла ко входу конских ворот царского дома, там умертвили ее.

И пошел весь народ в капище Ваала, и разрушили его, и жертвенники его и истуканов его сокрушили; и жреца Ваалова умертвили пред жертвенниками.

И веселился весь народ земли, и город успокоился. А Гофолию умертвили мечом».

Нокс глубоко вздохнул. Он надеялся, что они следили за чтением длинного отрывка, столь подходящего к совершающимся событиям. Все пристально смотрели на него. Малютка король заснул на троне.

– Теперь вы, добрые мои друзья, стали истинными служителями храма и Конгрегации, очистившей землю от жрецов Ваала и злодейки королевы. Вот перед вами ваш король, сохраненный чудесным образом, подобно Иоасу. И как Иоас, по слову Писания, восстановил храм, оскверненный почитателями Ваала, так и сей юный король Яков восстановит истинную веру здесь, в нашей земле. – Нокс прервался и прокашлялся. – Гофолия – кто она? – Все, разумеется, должны знать. – Она – дочь Иезавели! Да, развратной злодейки Иезавели. И у нас, в нашей земле была Иезавель. И разумеется, она тоже должна быть умерщвлена, чтобы в нашей земле вновь воцарилось спокойствие! Я говорю, пусть псы лижут ее кровь!

Члены Конгрегации заерзали на сиденьях.

– Зайдя так далеко, мы не должны колебаться, выполняя последнее требование. Она должна быть умерщвлена, но не в доме Господнем! И я оставляю вам завершение этого дела.

Нокс заметил, что Мортон хмурится. Лорды проявляют поразительную нерешительность, отказываясь довести дело до логического конца. Иезавель и Гофолия, сколь бы жалостными и трагичными они ни показались, отданные кому-либо на милость, всегда будут восставать и мстить, покуда не уничтожены окончательно. Как заставить их понять насущную необходимость этого?

– Я призываю вас не жалеть никого, если Господь повелевает иное. Помните, что Авраам без колебаний решился принести Исаака в жертву!

После заключительной молитвы он сошел с кафедры. Пэры подходили к спящему на троне ребенку и один за другим преклоняли колена, воздавая ему почести. Потом под звуки труб у дверей церкви были оглашены титулы высокородного и могущественного Якова VI, государя Шотландии и повелителя островов.

Мария сидела в нише у окна в комнате на нижнем этаже своих покоев в башне. Огромное пузатое окно, выступающее из башни, было футах в восьми от земли. Со своего места она могла видеть другие крошечные островки за лохом, в том числе один с руинами старого монастыря. Деревья были полностью покрыты листвой, шелестевшей под холодным бризом, раздражая ее и мешая смотреть.

Второй день она проводила здесь дневные часы, повернувшись спиною к комнате и просто глядя в окно, как будто пребывание в неподвижности могло удержать ее от мысленного возвращения к сцене, разыгравшейся в ее спальне. Как будто пребывая в неподвижности, в сосредоточении, выбросив из головы все думы, она не будет чувствовать боли. Это помогало при физической боли, а она испытывала и физические страдания.

Каждый раз, когда в сознание начинала закрадываться мысль о Линдсее и бумагах, она отбрасывала ее. На руке, там, где он схватил ее, все еще оставались царапины; она прятала их под шалью, но они саднили.

«Я все еще жива», – думала она, понимая, что лжет, произнося эти слова. Но почему она чувствует себя мертвой?

«Потому, – быстро отвечал рассудок, – что ты потеряла королевство, мужа, детей, рожденных и нерожденных, и все за короткое время. Но на самом деле ты не мертва, только застыла».

«Твои слова – всего лишь утомительные слова, – отвечала она себе. – Ты утомляешь и не убеждаешь меня. У меня нет желания снова делать что-либо, кроме как сидеть здесь».

«Поверь мне, ты встанешь со стула и поймешь, что в мире есть еще радость и что последняя битва еще не настала».

Она улыбнулась над собственными наставлениями. Бесполезно. «Скажи это Марку Антонию после Акция, Ричарду III после битвы при Босворте, – отвечала она. – Бывают последние битвы; иногда мы это знаем с самого начала, иногда узнаем много позже. Говорю тебе, я все потеряла».

«Босуэлл жив, и лорд Джеймс возвращается, и принц еще не коронован. Елизавета Английская продемонстрировала, что она тебе друг, единственный государь, вступившийся за тебя в этот мрачный час. Как можешь ты говорить, что все потеряла? Ты сама знаешь, что подписанные тобою бумаги не имеют никакой ценности, ибо были подписаны под принуждением».

Да, Босуэлл жив… При этой мысли сердце ее чуть встрепенулось. Может быть, здесь надежда. Пока живу, надеюсь, говорят скучные люди. Но это правда.

Какой сегодня день? Она потеряла счет дням с момента прибытия сюда. Они с Босуэллом расстались пятнадцатого июня, ее привезли сюда поздно на следующий вечер, шестнадцатого июня. А потом она пролежала больной… сколько?

– Какое сегодня число? – спросила она таким тихим голосом, что Мария Сетон едва расслышала, но при слабейшем изданном ее госпожой звуке метнулась через комнату.

– Что? – беззвучно переспросила она. Королева заговорила!

– Я спросила, не знаешь ли ты, какое сегодня число, – почти шепотом проговорила Мария.

– М-м-м… двадцать девятое июля.

Надо ли упомянуть также и год?

Двадцать девятое июля. День ее свадьбы с Дарнли. Просто невероятно, что миновало всего два года. Даже времена, прожитые во Франции, кажутся ближе.

Она кивнула, дотронулась до руки Сетон и проговорила:

– Пляшущие листья образуют интересный рисунок. Может, ты сможешь зарисовать, и мы сделаем вышивку на этой основе. Смотри, темная зелень дубов с закругленными на концах листьями и овальные, более светлые листья берез… Очень тонко и необыкновенно.

– Да. Я набросаю углем на носовом платке. – Заметив удивленный взгляд госпожи, она пояснила: – Нам запрещены перья, чернила и бумага.

– О-ох!

Значит, они запрещают ей писать что-либо, помимо подписи на отречении? Вообще никаких писем? Как может королева не переписываться с миром?

Как сообщить всем об ее положении?

Ее стала охватывать слабость, словно грудь сдавила рука. Лишиться возможности говорить; знать, что никто тебя не услышит… Она чувствовала себя немой, безнадежно немой.

– Понятно, – вымолвила она наконец.

В конце концов, какая разница? Она мертва и все равно что в могиле. Эта каменная комната не что иное, как склеп. Мертвецы писем не пишут, а разве она не из их числа? Разве она только что не согласилась с этим?

Но не иметь выбора, не иметь возможности написать что-нибудь, если она пожелает, – это совсем другое. Это возбудило в ней ярость, страстное желание писать. И Босуэлл… не найдя способа преписки, она никогда не сможет снова поговорить с ним в какой бы то ни было форме.

В глаза бросился яркий блик. Казалось, он прыгает и дрожит и прямо на глазах поднимается выше и выше. Огонь. Кто-то разжег костер на земле, неподалеку от лодочного причала.

Он все разгорался, покуда не выпустил огромный округлый клуб дыма, застивший ей вид на озеро. Она услышала, как люди вокруг костра начинают смеяться и веселиться.

Это был праздничный костер. Что он означает?

Потом она услышала первый залп замковых орудий, выпаливших из-за стен. Гром был таким, что даже пол в комнате задрожал. Она подскочила в испуге. Их атакуют?

Пушки продолжали палить залпами, один за другим. Салют.

– Пошлите за Джорджем Дугласом, – попросила она Марию Сетон. – Спросите его, что это.

Она могла обратиться к стражникам, но то были угрюмые деревенщины, с удовольствием притворявшиеся, что не понимают вопросов. Джордж казался любезным, и был единственным во всем замке, кто никогда, никоим образом не насмехался над ней. И он симпатичный молодой человек, пусть даже немножечко не от мира сего.

Мгновенно, словно садовый уж, проскользнула мысль: может быть, Джордж принесет бумагу и чернила. И она сразу же устыдилась. Но, узнав, как строго ее заключение, и осознав, что она не способна справиться с этим и не может надеяться получить помощь со стороны, Мария разъярилась. «Раз они так со мной обращаются, можно ль винить меня, ежели я воспользуюсь любым попавшимся в руки орудием, чтобы помочь себе? Они лишили меня всего. Ничего не осталось, кроме симпатии, которую я могу пробудить в чьем-нибудь сердце. Не в силах писать друзьям за стенами замка, я могу попытаться найти других в этих стенах».

Джордж Дуглас стоял в дверях и выглядел смущенным. Он обладал прекрасною внешностью: нежнейшая кожа, глаза цвета диких гиацинтов, густые, волнистые черные волосы. Это хорошо; она возненавидела рыжих Дугласов, может быть, потому, что они напоминали Мортона – образцового рыжего.

– Да? – проговорил он.

– Мастер Дуглас, – спросила она, кутаясь в шаль, – какова причина стрельбы и пушечного салюта? И почему вы разожгли праздничный костер?

– Я… я… пусть мой отец вам скажет! – вымолвил он, становясь еще бледнее.

Она не успела его удержать, он выскочил за дверь, оставив ее в одиночестве стоять посреди комнаты.

Она ждала, и тревога ее усиливалась. Наконец вошел лэрд Уильям Дуглас, опираясь на прогулочную трость.

– Любезный сэр, – сказала она, стараясь быть повежливее, – почему салютуют пушки? И зачем разожжен костер?

Он, моргая, смотрел на нее. Какой слабый, тощий человечек. Он казался гораздо старше тридцати четырех лет и представлял собою удивительную разницу со своим плотным сводным братом, лордом Джеймсом. Как будто Джеймс забрал в чреве матери весь доброкачественный строительный материал и оставил Уильяму всего ничего, лишь бы хватило слепить человеческое существо.

Уильям прокашлялся, вытащил платок, сплюнул, спрятал его и, опираясь на палку, изрек:

– Мы отмечаем сегодня славное семейное торжество. Судьба Дугласов достигла высшей точки. Ибо у нас новый король, а мой брат, лорд Джеймс, станет регентом.

Ее прошиб ледяной озноб, несмотря на теплый июльский день.

– Сегодня?

– Да. Сегодня в Стерлинге коронован принц. Помазан и коронован!

– Сегодня?

– Часа два назад, миледи.

– О-о-о… – На нее обрушился физический удар, и она как подкошенная упала на колени. – О-о-о! О, силы небесные, сжальтесь! – выкрикнула она и содрогнулась в жестоких рыданиях.

Всего несколько минут назад она не знала, что ей еще есть что терять.

Следующие дни шли спокойно. После шести недель, в ходе которых одно за другим, словно игрушки на веревочке, которую тащит ребенок, следовали событие за событием, каждое следующее из которых потрясало и ранило сильней предшествующего, казалось странным, что ничего не происходит. В какие-то дни Мария плакала, в какие-то лежала и отдыхала, в какие-то гуляла, в какие-то молилась, в какие-то читала. Постепенно, незаметно для нее, время само собой упорядочилось, и она больше не пролеживала ночи напролет без сна и не дремала целыми днями. Она знала, какой нынче день, даже отмечала тезоименитство святых, хоть ей не было дозволено иметь священника. Начала работать над вышивкой, которую они с Сетон нарисовали. Начала время от времени получать удовольствие от еды, иногда выпивала слишком много вина. Она написала Мелвиллу, прося привезти кое-что из одежды, оставленной в Холируде.

Ее перевели в квадратную башню на другой стороне двора, в прежние покои, где она останавливалась в более счастливые времена. Снова развесили ее гобелены, цикл из десяти охотничьих сцен, вытканных зеленым и желтым шелком, а стены за тот месяц, что она пробыла в другой башне, заново оштукатурили. Здесь были широкие камины и даже восточное окно, где прежде был католический алтарь, которое можно было использовать как молельню. Ей принесли изображение Мадонны (хранившееся в чулане, ибо семья теперь была строго протестантской), а рядом она повесила распятие.

В какие-то дни она сожалела об уединении в круглой башне, ибо теперь пребывала в утомительной близости от остального семейства Дугласов и они получили возможность пристальней наблюдать за ней. Она предполагала, что именно потому ее и переселили. С другой стороны, и она получила возможность наблюдать за ними, изучать их, знакомиться с их привычками и слабостями, много раз замечать проходящего мимо Джорджа Дугласа. Она всегда умудрялась взглянуть на него краешком потупленных глаз. Она часто ловила на себе его взгляды. И он всегда заливался румянцем.

Джордж был мужчиной, которому следовало бы родиться как минимум двести лет назад или даже служить при дворе короля Артура. Он и Босуэлл были единственными известными ей мужчинами, которые искренне верили, что можно улаживать все дела в честном поединке. Он и Босуэлл… может быть, они во многом похожи. Может быть, Босуэлл был таким, как Джордж, в ранней юности, прежде чем отец втолковал ему, что мир – место грязное и что подлинным рыцарям в нем живется не сладко. Босуэлл…

Ей хотелось сидеть и думать о Босуэлле, гадая, где он и что с ним случилось. По осторожным разговорам Дугласов она догадывалась, что Керколди еще не настиг его в погоне на север. Однажды услышала, как Линдсей рассуждал о том, что они с ним сделают, когда поймают, и даже лэрд заметил:

– Не стоит делить шкуру непойманного медведя.

Рутвен внезапно исчез с острова, смещенный с должности. Линдсей бурчал, что с радостью совершил бы то же самое, если б это позволило ему отделаться от поганых обязанностей. Но почему Рутвен уехал, она не знала. Было приятно не встречаться с ним больше, хоть он, в сущности, был поразительно вежлив с ней после того ужасного дня. Может, в конце концов устыдился, как всякий нормальный человек.

Ей удалось уговорить Джорджа принести перо и чернила, хотя не нашлось никого, кто передавал бы ее письма. «В свое время найдется», – думала она. А покуда возможность писать принесла радость, придала сил. Она отметила постоянный интерес Джорджа к утраченному – к монастырям, крестоносцам, к Трое, Карфагену, Константинополю; все это волновало его. Может быть, она тоже покажется ему утраченной и, благодаря тому, волнующей.

Она слышала, что лорд Джеймс вернулся в Шотландию. Он проезжал через Англию, задержался, побеседовав с Елизаветой и Сесилом, и, наконец, прибыл в Эдинбург. Она знала, что он явится в Лохливен, и радовалась, что ей выпали эти две недели, чтобы отдохнуть и набраться сил перед встречею с ним. Он должен увидеть ее в полном самообладании; спокойной, в крепком здравии, с ясным рассудком. Когда он поймет все это, ему придется кое-что предпринять, чтобы изменить содеянное лордами в его отсутствие. Он не примет регентства, но посоветует им вернуть ей власть… если…

Всегда остается «если». В данном случае оно означает: если она позволит ему стать при ней Сесилом, самым главным советником. На это она согласится. Это кажется небольшою ценой, которую придется заплатить. Разве он не занимал это место в самом начале, до появления Дарнли? Они с ним прекрасно правили вместе. Те дни казались почти идиллическими; тогда все, что их заботило, сводилось лишь к мятежу старшего Хантли.

Она чуть не рассмеялась, вспоминая об этом. Что ж, целых четыре года вообще не было никаких проблем, достойных упоминания! «Самой серьезной моей проблемой было уговорить Елизавету признать меня наследницей и попытаться решить, за кого выйти замуж, кого из иностранных принцев предпочесть. Ну, и, конечно, был Нокс, и то смахивал, скорей, на жужжащую муху или на крокодила, который на безопасном расстоянии скалит зубы. О, я и не знала, в каком раю жила!

Я поражу Джеймса вновь обретенным здоровьем и рассудительностью; я уговорю его освободить меня и восстановить на троне, а в награду он всегда будет рядом со мной».

Настало Успение, пятнадцатое августа. Сколько помнила себя Мария, она всегда как-то отмечала день Успения, и во Франции это был праздничный день. Теперь, в Лохливене, не имея возможности праздновать официально, она на туманном рассвете опустилась на колени перед Пресвятой Девою в нише. Она не говорила с Пречистой Матерью, даже мысленно, просто позволила себе ощутить Ее успокаивающее присутствие. Она не находила слов для молитв и сейчас лишь желала отдохнуть в тишине. Она все еще не находила в себе сил встретиться глазами с распятием.

Слышался плеск воды у стен замка, глухое отрывистое кваканье лягушек. Они кричали всю ночь, хором, напоминая, что у всякой твари бывает пора любви. Она находила их хор успокаивающим, хотя компаньонки – дочь и внучка леди Дуглас, расположившиеся в ее спальне, сетовали на шум.

Леди спали, спокойно похрапывая. Ее собственных камеристок заставили спать в верхнем этаже, а Но отвели отдельные покои.

Мария могла надеяться лишь на это недолгое уединение здесь, в нише, в голубовато-жемчужной дымке рассвета. День и ночь она была под присмотром. Одиночество, возможность тайно от взоров других постоять на коленях, напоминали мягкое прикосновение бальзама алоэ.

Через несколько минут, прислушавшись и убедившись, что женщины еще спят, она вытащила листок, на котором при редко выпадавшей возможности сочиняла письмо Босуэллу. Она не знала, как он получит его, но, когда вдруг появится шанс передать, письмо должно быть написано. Тихо, хорошо уже научившись хранить тишину она принялась быстро писать:

«Дражайшее сердце мое, душа моя, уж почти два месяца не вижу я твоего лица и никогда не чаяла пережить такое. Несчастье мое выходит за рамки того, что по прежним моим представлениям способна вынести душа человеческая. Без тебя я лишилась лучшей своей части, и мои вечные опасения за твою безопасность обернулись постоянной тоскою, и страстным желанием, и сожалением, и страшною мукой. Они говорят о тебе ужаснейшим образом и терзают меня, скрывая известия о твоем местонахождении и положении…»

Заслышав стон и шорох из другой комнаты, Мария мгновенно метнулась к нише. И когда из спальни вышла Юфимия Дуглас, протирая глаза, она увидела королеву Шотландии на коленях, с молитвенно сложенными руками, с поднятыми в обожании глазами.

Остаток дня прошел так же, как проходили все прочие дни: в занятиях мелкими, безопасными, не связанными между собою делами. Мария погуляла у кромки воды в сопровождении своих тюремщиков, развлеклась стрельбой из лука и даже потанцевала немножко, когда музыканты из замка сыграли «Птичку с озера Ломонд» на зеленой лужайке. Они с двумя дамами уселись в тени дуба и принялись играть в карты, пригласив в свою компанию солдат гарнизона. Некоторые, более дружелюбно настроенные, присоединились, и все сидели на травке и играли в «триумф», покуда не удлинились тени.

Общество из замка всегда обедало отдельно от Марии, которой накрывали в ее апартаментах, и с приближением ужина она закончила игру в карты и приготовилась возвращаться в башню. И тут увидела лодку, наполненную людьми, которая плыла к западному причалу.

– Джейн! Кто это? – спросила она.

Джейн Кеннеди прикрыла от солнца глаза и принялась всматриваться.

– Это Линдсей, – сказала она наконец, и Мария содрогнулась. Так хорошо было без него в эти несколько последних дней, когда он уезжал в Эдинбург за дальнейшими распоряжениями своих хозяев. – И Мортон. Я узнаю его рыжие волосы.

Мортон! Значит, какая-то делегация. Чего им теперь нужно? Она отдала им все. Кроме… своей жизни.

– И лорд Джеймс! – Джейн схватила ее за рукав. – И Атолл сидит позади!

Лорд Джеймс! Наконец приехал – но с Мортоном и Атоллом. Что это значит?

Мария спустилась к воротам замка и стала ждать, пока они отворятся. Ей хотелось бы заколоть волосы и причесаться. Без париков она чувствовала себя простой женщиной, а не королевой. Только с париком можно было добиться той пышной волны волос, что взывала к короне.

Ворота со скрипом распахнулись, вошли четверо мужчин во главе с лордом Джеймсом. Он сразу увидел ее, но даже тень улыбки не смягчила каменные черты. Он лишь отрывисто кивнул, словно кукла на жестких резинках.

– Ваша милость, – сказал он.

– Добро пожаловать, ваша милость, – произнес еще кто-то, но это относилось к Джеймсу, не к ней. Никогда раньше она не слышала, чтобы к нему так обращались; это был титул королевских детей и прелатов высокого ранга.

– Благодарю, – отвечал он, принимая честь. – Вы хорошо выглядите, – наконец обратился он к Марии, глядя на нее, словно маленький мальчик, внезапно обнаруживший на тропинке перед собой змею.

– И вы тоже, – сказала она. – Должно быть, поездка на континент пошла вам на пользу. – Она не хотела, чтобы слова ее прозвучали саркастически, но именно так и вышло. Ее поразил его отдохнувший, здоровый вид. Он никогда не присутствует в страшные критические моменты, и это заметно по его внешности.

Подошли Мортон, Атолл, Линдсей, окружили его, словно страшились, что она примется их обвинять. Казалось, они боятся ее.

– Пойдемте, – проговорила Мария. – Я так ждала возможности поговорить с вами, дорогой братец. – Она повернулась и повела его к башне, а потом вверх по лестнице. К ее неудовольствию, остальные трое тоже шли следом и остановились в первой комнате рядом с Джеймсом. Она бросила на него вопросительный взгляд, но он не обратил внимания и не сделал попытки отпустить мужчин. Линдсей по обыкновению ухмылялся, Мортон демонстрировал отвращение к ней, Атолл оставался загадкой.

– Дорогая сестра, – сказал лорд Джеймс, прокашлявшись. – Я смотрю, тут о вас хорошо заботятся. – Он оглядел комнату.

– Хорошо заботятся? Мне едва хватает одежды, здесь нет знаков моего королевского достоинства – ни трона, ни даже государственного балдахина.

Он твердо взглянул на нее, по-прежнему без намека на улыбку, по-прежнему странно скованный, как восковой манекен.

– Одежду я вам пришлю, – сказал он. – Что касается королевских регалий, в этом более нет необходимости.

– Если мне в самом деле возможно отказаться от своего долга, как вы, – она бросила взгляд на Линдсея, – утверждаете, тогда больше нет и причин держать меня в заключении. А если меня держат здесь как королеву, тогда у меня должны быть знаки королевского достоинства. Либо то, либо другое.

– Это самый трудный вопрос, – сказал Джеймс. – Хоть вы и отреклись от короны, здесь есть суеверные люди, которых сие способно смутить.

– Я уверена, что вы не входите в их число, так же как ваша матушка и члены вашей семьи.

Чем больше она говорила, там больше он отдалялся от нее, пока ей не показалось, что он тает вдали, оставив вместо себя свое подобие, сделанное из какого-нибудь итальянского камня, имеющего цвет плоти, и способное издали сойти за человеческое существо. Может быть, настоящий лорд Джеймс умер от лихорадки в Венеции, а сюда, в Шотландию, прислали искусную копию?

Лорд Джеймс. Она старалась точно припомнить, каким он был в детстве. Смеялся ли он когда-нибудь, пел ли, прыгал? В какой момент охватил его этот пронизывающий холод и лишил тепла?

– …а теперь мы пойдем, – заключил он, когда вошла горничная с едой.

– Нет! – сказала она. – Пожалуйста, поужинайте со мной, братец!

– Нет. Я обедаю с лордами в парадной столовой.

– Я помню, как вы прислуживали мне и преклоняли колени, протягивая салфетку, – спокойно напомнила она. – Вы не считали это ниже своего достоинства. А нынче не желаете даже присесть со мной.

Он повернулся к лордам.

– Вы позволите мне остаться? – спросил он. И лишь когда они кивнули, позволил себе сесть.

Дверь захлопнулась. Лорды ушли. Она слышала их тяжелые шаги, грохочущие вниз по лестнице. Теперь Джеймс может говорить свободно.

– Слушаю, – молвил он тоном, который был холоднее вод озера, обращая на нее серые глаза.

– Джеймс! – воскликнула она. – Почему вы так фальшиво говорите со мной? Это не вы, а какой-то обманщик. Если только другой Джеймс не был обманщиком до сей поры.

– Как вы смеете говорить об обмане? – взорвался он, швырнув шляпу на пол. И лицо его сразу преобразилось, обретя черты живого человека. – Вы, поднявшая искусство притворства на величайшую высоту! Вы, обманувшая всех!

Ярость его была нестерпимой.

– Дорогой Джеймс… – Она коснулась его руки, и он с отвращением отдернул ее.

– Вы хотели остаться со мною наедине, чтобы подчинить своей воле? Вы переоцениваете свое обаяние. Я не поддамся, мадам! Когда мы были детьми, когда вы были хорошенькой, смешливой маленькой девочкой, катавшейся на пони и игравшей в прятки, я любил вас. Но Франция вас изменила, вы вернулись сюда, обучившись искусству лжи и двуличия. Нокс был прав насчет вас! После той первой беседы он говорил, что никогда еще не встречал столь искусной особы в столь незрелом возрасте, и добавлял: «Если она не обладает гордыней, изощренным умом и ожесточением против Бога и Истины, значит, я ошибаюсь». Но я не замечал этого; я был слеп.

Марию ошеломило подобное искажение истины.

– Нет, вы были не слепым, а алчным. Покуда оставались моим первым министром, для вас не имело значения, даже если бы я была Калигулой! Вы всегда были честолюбивы, Джеймс, и жаждали надеть корону. Это я была слепа.

«Придержи язык, – приказала она себе. – Так нельзя вести с ним интригу, завоевывать его доверие. Он – единственная твоя надежда обрести свободу».

– …Джордж, – проговорил он.

– Что?

– Я говорю, что вы столь же смахиваете на змею, как всегда. Вы пытаетесь влюбить в себя моего брата Джорджа, чтоб получить возможность бежать, и так распалили лорда Рутвена, что пришлось лишить его должности!

– Что? Это он вам сказал?

– Он ничего не сказал. Но его взгляды, повадки влюбленного селезня…

– Вы позволите мне рассказать, что в действительности произошло с благородным лордом Рутвеном?

– Я не желаю выслушивать вашу ложь! Вы, разумеется, попытаетесь выставить его сатиром, будете утверждать, что не поощряли его. Но более ни одно ваше слово не имеет цены. Теперь, когда на свет вышли письма!

– Я не понимаю.

– Письма, писанные вами лорду Босуэллу, из которых явствует, что вы были любовниками и что вы ездили в Глазго вернуть своего мужа в Эдинбург, где Босуэлл мог бы убить его. – Джеймс принялся расхаживать по комнате и говорил все громче.

– Я буду честной с вами, – сказала она. – Я любила лорда Босуэлла и ездила в Глазго повидаться с мужем по своим личным причинам. Босуэлл не хотел, чтобы я ехала, пытался меня удержать. Он не желал, чтоб я приближалась к королю, ибо тот был болен. Я настаивала. И не стану порочить мертвого, только это король привез меня в Керк-О’Филд, чтобы убить. Это он выбрал место, это он начинил его порохом. Я горевала, когда он погиб от собственных замыслов. Однако действительно солгала бы, подтвердив ваше мнение, если б сказала, что желала бы оказаться на его месте, как бы этого ни хотелось другим.

– Вы обесчестили дом нашего отца, – заявил Джеймс, игнорируя ее речи. – Ваше поведение после убийства опозорило вас, ваш трон, всю Шотландию. Честный человек настаивал бы на расследовании убийства и не стал бы скрывать ничего.

– Если бы я довела дело до слишком пристального расследования, многим лордам пришлось бы поволноваться. Ибо они тоже замешаны. Я знаю, что был подписан бонд на убийство короля. В нем стоит ваше имя, и Мортона, и Аргайла, и Хантли, и Мейтленда – всех достойнейших лордов Тайного совета.

– Где он? У Босуэлла?

– Босуэлл отдал его мне, когда мы расставались. Лорд Мортон порвал его.

– А, – улыбнулся Джеймс.

– Но виновные знают свою вину! И…

– И посему остаются в опасности, покуда вы живы, – ровно проговорил Джеймс. – Они ждут вашей смерти. По правде сказать, с нетерпением ждут.

Она задохнулась.

– Но я этого не допущу, – заверил он. – Пока я регент, это будет условием моей деятельности. Если же кто-то другой станет регентом… – Он оставил зловещую фразу недоговоренной.

– А благородные лорды вам подчинятся? Есть старая шотландская пословица: «Тот, кто не держит слова при надобности, не сдержит его, когда надобность отпадет». Я – истинная дочь короля и помазанница; вы – побочный сын. Раз уж они восстали против меня…

– Мадам, я не совершал ваших ошибок!

– Нет, но совершали другие. Люди нынче все меньше и меньше склонны прощать ошибки, точно капризная дама, отвергающая все блюда, если они недостаточно изысканны, хотя прежде неплохо переваривала обычную пищу. – Он выглядел озабоченным. Теперь пора перейти к цели. – Еще не поздно. Все можно переменить. Я многому научилась и никогда не повторю этих ошибок. Вместе мы сможем…

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Вы что, не понимаете? Люди требуют вашей смерти. Мы можем только сдерживать их; именно потому вы здесь, под защитой, окруженная со всех сторон водой. Я могу гарантировать вам жизнь, но не свободу. А если восстановить вас, что будет с Босуэллом? Никто не захочет его терпеть, и все-таки вы от него не отказываетесь. Нет, это безнадежно. Для вас все кончено.

– Джеймс! – Она бросилась к нему, прижалась к груди. Грудь была твердой и неподатливой. – Мне нет еще двадцати пяти…

Руки его тяжело висели по бокам. Он не попытался ни обнять, ни утешить ее.

– Джеймс, что с Босуэллом? – спросила она между рыданиями.

– Опять Босуэлл! – Он оттолкнул ее. – Вы все тянетесь к яду, который убил вас. Хорошо, если желаете знать, я послал флот захватить его там, где он прячется, на Оркни. Офицерам на борту даны полномочия произвести суд на месте. Это значит, дорогая сестра, что он будет осужден и казнен немедленно. Потом сюда пришлют его голову, руки и ноги, как было с его людьми, уже пойманными. С Далглишем, с Паури, Хеем и Хепберном – они, вернее, не они, а отрубленные их члены, украшают ворота в Лейте, Хэддингтоне и Джедбурге.

Она взглянула на него.

– Стало быть, их заставили замолчать, прежде чем они успели обвинить лордов. Полагаю, такова же и цель намеченного суда над Босуэллом.

– Наконец-то вы стали высказывать мудрые политические соображения, – уколол он. – Жаль, что слишком поздно.

– Можно повторить вам то, о чем напоминает даже ваш брат, лэрд? Он говорит, что не стоит делить шкуру непойманного медведя.

Джеймс улыбнулся.

– Я ничего не понимаю в медведях, но флагманский корабль Босуэлла называется «Пеликан», и мы заставим его выплюнуть рыбку, которую он прячет в мешке, не беспокойтесь.