Казалось, что пробуждения для Марии не наступит. Сны о пребывании в море с Босуэллом смешивались с другими снами – о замке Стерлинг и о мужчине, который наполовину был лордом Джеймсом, а наполовину – Дарнли; со снами, в которых дул бешеный ветер и мчались пони из давно минувших лет. Жена лорда Линдсея присматривала за ней, пока два дня назад не приехали ее камеристки, переправившись через волнующиеся воды озера, привезя связки вещей, молитвенники и лекарства.

– Она остается в таком состоянии с момента приезда, – тихо сказала леди Линдсей, указывая на королеву, лежащую в постели. – Ничего не ела и не вставала. – Она говорила с искренним беспокойством.

Мария Сетон подошла к кровати и остановилась, молча глядя на свою госпожу, которую видела столько лет в самых разных обстоятельствах. Она видела, как бледно, почти обескровлено лицо королевы, как неподвижно она лежит, словно в обмороке, который гораздо глубже сна.

Сетон опустилась на колени возле кровати и взяла Марию за руку. Рука была холодной. Она растерла ее и попыталась согреть. Откинула спутанные волосы, помассировала виски.

– Ваше величество, – шепнула она ей на ухо. – Мы приехали помогать вам.

Мария не подавала признаков, что слышит, и глаза были плотно закрытыми.

– Здесь так сыро, – сказала Сетон, – и, кажется, очень холодно, хоть на улице солнышко и тепло. Будьте добры, нельзя ли разжечь огонь?

Леди Линдсей кивнула.

– И можно получить любую еду, какую пожелаете; мы предлагали бульон, и хлеб, и суп, но она отказалась поесть. Моя мать говорит, будто она поклялась не прикасаться к еде, пока не воссоединится со своим мужем, но это фантазии. Она в самом деле произносит во сне его имя, но не ест потому, что больна. Когда ее сюда привезли, она уже несколько дней вела ненормальный образ жизни, и это не могло не сказаться.

Леди Линдсей вышла из комнаты, чтобы приказать принести дров, и Сетон повернулась к Джейн Кеннеди и Клоду Но:

– Может быть, хорошо, что она сейчас ничего не слышит и не понимает. Она уже столького наслушалась.

Верные слуги поддерживали огонь, чтобы прогнать холод, и аккуратно каждые несколько часов предлагали королеве еду, в ожидании, что она очнется. Тем временем они осматривали комнаты, распаковывали немногочисленные привезенные вещи, пытались сделать покои как можно уютней. Сетон повесила распятие, тайком переданное ей Мейтлендом.

Шли дни, в течение которых из внешнего мира приходили новости, перелетая над водами лоха, словно морские птицы. Лорды захватили одного из слуг Босуэлла, пытавшегося забрать драгоценности и бумаги; отважный воин послал его прямо в гнездо врагов, как чайку, ныряющую за рыбкой. В документах содержались улики, особенно против королевы. Тем временем Босуэлл все еще был на свободе – по крайней мере, лорды держали данное королеве обещание не причинять ему вреда, – и пытался собрать другую армию, чтобы освободить королеву. Он отправился на границы и на запад, ведя переговоры с Гамильтонами и с прочими.

Потом лорды вдруг назначили за его голову награду в тысячу крон по наущению Нокса и кирки, которые объявили постыдным, что наглецу позволили ускользнуть безнаказанно. Через несколько дней издали приказ, чтобы он явился в Толбут двадцать второго июня держать ответ на тройное обвинение – в убийстве короля, похищении и принуждении королевы к незаконному браку с ним, пригрозив в ином случае объявить его вне закона и лишить всех титулов и поместий. Он в ту пору покинул Данбар и уехал на север, все пытаясь собрать войско.

Французы проявили интерес к опеке над маленьким принцем, и англичане тоже; обе стороны заявили, что того требует их долг, как крестных родителей ребенка.

Обо всем этом шептались в маленькой башенной комнатке, подальше от королевы. Никакие сообщения от Босуэлла не могли пробиться сквозь суровую охрану вокруг его пленной жены.

Когда к Марии наконец вернулось сознание, она увидела на стене знакомое распятие, плавающее перед глазами на сером камне. Казалось, оно выплывает, чтобы убедить ее, что она дома и в безопасности. Она снова закрыла глаза и поплыла, ожидая возвращения туда, где ей следует быть. Но теперь не тонула, а просто плавала на поверхности, словно бездна уже не желала поглощать ее. Она слышала голоса, не туманные голоса из снов, а настоящие – тихие, нежные, настойчивые.

– По-моему, лодка возвращается…

– Надо заштопать платье… – Мягкий женский голос.

– В письме сказано, что может прибыть посланец из Лондона. – Мужской голос с акцентом.

Голоса знакомые, но его голоса среди них не было. Его не было рядом. Ни с кем другим говорить она не хотела. Держала глаза закрытыми, лежала неподвижно, молясь, чтобы вновь погрузиться в мягкую бархатную бездну, где никто ничего не требует, где нет ни времени, ни сознания.

– У нее изменилось дыхание, – проговорил голос.

Кто-то стоял прямо над ней. Затем Мария почувствовала, что ей под голову подсовывают еще одну подушку, и рядом зазвучали новые взволнованные голоса:

– Румянец! Румянец вернулся!

Они приподняли ей голову, чтоб подложить подушку, и она ощутила боль. Шея болезненно отзывалась на каждое прикосновение и ныла. Она застонала.

Немедленно чьи-то руки отерли лицо ее влажной тканью, и кто-то принялся растирать запястья. Это было так неприятно, что она не могла удержаться и открыла глаза. Ее ослепил свет.

– Она очнулась! – воскликнула Мария Сетон. – О, ваше величество! Не закрывайте глаза! Умоляю! Нет, нет!

Все силы Марии ушли на то, чтобы держать глаза открытыми. Она попыталась улыбнуться Сетон, но губы не слушались.

Над ней склонился Клод Но.

– О, слава Богу и всем святым! – вскричал он и страшно засуетился, восклицая: – Суп! Суп!

Через несколько мгновений ее усадили в постели, и Сетон принялась кормить с ложки супом. Вкус у него был ужасный, и она чуть не подавилась. У нее не было сил глотать самостоятельно.

Истощенная этими усилиями, она откинулась, снова закрыла глаза и заснула, но на сей раз иным сном, а проснувшись через несколько часов, смогла сесть сама.

Ей опять принесли суп, и она без труда проглотила его и выпила немного разбавленного водою вина. Последовал ночной сон, и на следующее утро она поняла, что путь назад в сонную бездну закрыт. Она окончательно проснулась и кликнула Сетон охрипшим от долгого молчания голосом. Сетон немедленно подскочила.

– Я так слаба, – шепнула Мария, поднимая руку.

Она видела, как исхудала ее рука, занывшая от этого движения. Даже для того, чтобы говорить, требовалось сверхчеловеческое усилие.

– Вы пролежали, не евши и почти не двигаясь, две недели, – сказала Сетон.

– Две недели? Я все в Лохливене?

– Да, миледи, а вы думали где?

– Не знаю. – Она начала всхлипывать. – Только я думала, это дом друзей.

– Здесь у вас есть друзья, – заверила ее Сетон.

– Но я все еще пленница, да? – прошептала она.

– Да. Вы пленница.

И воспоминания вернулись, нахлынули черной волной.

– Лорды… Босуэлл… Что с Босуэллом?

Слуги переглянулись. Наконец Сетон призналась:

– От Босуэлла нет ни слова, миледи.

– Ни слова… и ни письма?..

– Сюда ничего не доходит. Нас строго стерегут.

– А, – слабо выдохнула Мария. – Значит, все бесполезно.

Через несколько дней Мария оставила постель, стала одеваться самостоятельно, нормально есть. Но она совершала все это, словно в каком-то трансе. Лицо ее было похоже на маску, глаза оставались мертвыми. Она часами просиживала, не произнося ни слова, не пыталась писать писем или передавать сообщения со своими тюремщиками. Она молча молилась перед распятием и однажды поинтересовалась бесцветным голосом, как оно здесь оказалось. Сетон пояснила, что его раздобыл для нее Мейтленд, но не описала сопутствовавшее этому разграбление часовни, а Мария не поинтересовалась.

Как-то однажды Но придвинул кресло и, взяв ее за руки, как можно мягче сообщил о слухах, что домой вызвали лорда Джеймса и что у ее врагов есть какие-то доказательства против нее, которые могут послужить основанием для ее низвержения.

– Для низвержения? – пробормотала она. – Меня лишат трона? Значит, Босуэлл был прав. Это они и собирались сделать с самого начала.

– Ваше величество, не можете ли припомнить, что было в распоряжении Босуэлла, чем могут воспользоваться лорды? – спросил он.

– Могу, – отвечала она с кривой усмешкой. – Я писала любовные письма, которые просила уничтожить. Но он их сберег. Полагаю, они так или иначе воспользуются ими, выхватят какие-то фразы, переиначат на свой лад. Но мне все равно, – сказала она. – Все равно.

– Вы не сочли бы разумным оставить Босуэлла и согласиться на развод? Они все еще заявляют, что восстановят вас на троне, если вы это сделаете. Дело Босуэлла сейчас безнадежно; он лишился доверия, и скоро его объявят вне закона. Но вы еще можете спасти себя и свой трон.

– Никогда! – проговорила она с такой страстью, которой не проявляла ни разу со времен своего забытья. – Никогда! Я ношу его ребенка и никогда не позволю ему называться незаконнорожденным, опозорив всех нас троих.

– Звезда Босуэлла зашла, – настаивал Но.

– Тем более я, его жена, должна хранить ему верность. Так я и сделаю. До самой смерти.

Она уже чувствовала себя умершей, закутавшись в саван апатии и глубокой печали. Она не могла скинуть этот саван, и этого не мог сделать никакой сон, никакая еда. Спала она или бодрствовала, он тесно сжимал ее, иногда причиняя боль, иногда совершенно не чувствовался, что еще больше пугало.

«У меня ничего нет, – думала она. – Я пробыла королевой двадцать четыре года, а если умру во сне нынче ночью, обо мне нечего будет сказать в хрониках. Я была королевою Франции полтора года, но, когда Франсуа умер, все исчезло, и теперь Франция не помнит меня. Я правлю в Шотландии шесть лет, и, хотя за это время не велось внешних войн, меж дворянами никогда не было мира. Все мое царствование стало чередой заговоров, и за каждым следовало мое прощение. Все мои браки так или иначе распались. Мне не удалось добиться признания преемницей Елизаветы. Католики в других странах обернулись против меня за то, что я не проявила достаточной строгости к еретикам в Шотландии, которые ненавидят меня за то, что я католичка.

Я проиграла».

Однажды, погруженная в эти меланхолические раздумья, она открыла сердце свое пред распятием, но оно казалось таким же каменным и бесчувственным, точно лорды. Она помнила, как это распятие освящало стены аббатства Сент-Пьер и как она, убежав к тетке, молилась перед ним, решив, что судьба ее в Шотландии.

Аббатство. Там было так хорошо, так спокойно… Ей хотелось остаться там навсегда. Но нет – она поверила, что ее призывает Шотландия и что Господь хочет, чтобы она исполнила там свой долг.

«Господь. Я обманула и Бога, – печально подумала она. – Я обманывала себя, что веду духовную жизнь. А вместо того своей жизнью дала людям повод считать меня шлюхой и даже подозревать в убийстве».

Висевшее на стене распятие не сжалилось над ней, и Иисус холодно глядел на нее.

Ей разрешили гулять по крошечной голой полоске острова, всегда в сопровождении стражи. Сам замок занимал большую часть суши среди воды, кроме него был еще маленький закрытый садик. Она могла постоять у края стены нижнего сада и посмотреть на воду, за которой раскинулся небольшой городишко Кинросс. Говорят, Уильям Уоллес переплывал это расстояние в кожаных одеждах с привязанным к ним мечом. Но она не пловец и не имеет надежды когда-нибудь убежать таким образом. Она лениво гадала, замерзает ли лох зимой, но предположила, что нет, иначе замок не был бы столь идеальной тюрьмой. Даже мысль о бегстве вокруг озера выглядела невозможной. Все выглядело невозможным, и она не получала никакого удовольствия от танцев бабочек в зарослях тростника, от сияющей яркой зелени утиных хохолков, от плещущихся следом за матерями крошек утят.

– Скоро раскроются водяные лилии, – пообещал лорд Рутвен, охранявший ее в тот день.

– Мне все равно, – сказала она, и это была правда. Пусть открываются, тянутся к солнцу, пахнут духами Клеопатры – это не имеет никакого значения. Они могут с таким же успехом быть грязной вонючей тиной.

– Мне говорили, вы любите цветы, – заметил он.

– Кто это вам сказал? – спросила она. – Ваш святоша отец?

– Мне рассказывала Мария Сетон, – улыбнулся он.

Старается быть любезным. Должно быть, чего-то хочет. Не повезло ему, все бесполезно. Даже природа не радует ее больше.

– Марии Сетон не следовало бы рассказывать вам о том, что я люблю и что нет. – Она вздохнула. Фраза оказалась чересчур утомительной.

– Тут вы ошибаетесь. Она охотно о вас говорит. Мы хотим, чтобы вы оправились.

Мария полезла в маленький кошелек на поясе, выгребла несколько хлебных крошек и бросила уткам. Они неспешно подплыли полюбопытствовать, издавая тихие звуки, больше похожие на воркованье, чем на кряканье. Потом принялись хватать еду, распушив перышки и покачивая хвостиками.

– Я вижу.

«Сердце мое никогда не оправится, – думала она. – Оно останется мертвым, лишенным желаний, радости, воли».

– Когда вы приходите в себя, остаетесь истинной королевой, – проговорил он.

Она посмотрела на него. Как странно, что он это сказал. Он не поднимал глаз, точно не желал, чтобы она в них заглянула. У него были длинные ресницы, затенявшие глаза от солнца, и брови такого же цвета. Волосы были темнее, богатых оттенков. Он выглядел симпатичным, даже, пожалуй, красивым.

– Свергнутой королевой, – сказала она. – Я говорила вам? Лорды хотят, чтобы я отреклась от престола.

– Некоторые хотят, – уточнил он. – Но если вы будете на свободе…

Она тихо рассмеялась:

– Ах! Если бы я была на свободе!

«Что бы я сделала, если б была на свободе? – подумала она. – Боюсь, у меня не осталось сил что-нибудь сделать. Я растратила все свои силы. Мне ничего не осталось, как уйти в монастырь или слечь в болезни. Теперь я больше ни на что не гожусь. Весь мир кажется мне столь же непривлекательным, как тарелка свиной требухи».

– Я могу освободить вас, – прошептал он, подойдя очень близко.

– Что?

– В моих силах выпустить вас на свободу. Все, что вам надо сделать, – это обещать себя мне. – Он поднял веки и посмотрел ей прямо в глаза.

Он не шутит. Матерь Божья, он говорит серьезно! Она не успела сдержаться и расхохоталась.

– Ш-ш-ш! – в тревоге воскликнул он, бросая взгляд на замок, боясь, что кто-то услышит.

Она все смеялась.

– Что тут смешного? Вы можете прийти ко мне в постель; в моих покоях нет стражи. Я хочу вас.

Должно быть, они в самом деле верят, что она шлюха. Вот и он надеется, что она отдастся ему, будучи замужем, будучи беременной… И в этот миг она поняла, что пала еще ниже, чем думала в самых мрачных своих мыслях.

– Я замужем, – сказала она наконец.

– Ну и что? – отвечал он. – Вы тоже были замужем, когда пустили к себе в постель Босуэлла.

Она вскинула руку и ударила его по гладкой щеке.

– Вы погрязли во лжи!

– У нас есть доказательства насчет вас и Босуэлла. Вы связались с ним, будучи замужем, вы велели ему избавить вас от мужа!

– Ложь! Я никогда…

Рутвен улыбнулся торжествующей улыбкою.

– Могу обещать вам удовольствие, – молвил он. – А потом – свободу.

– Обещание союзника лордов ничего не значит. Я сдалась вам при обещании повиновения и службы, а вы вместо этого заключили меня в тюрьму.

– Никогда не верьте компании мужчин. Но соглашение между вами и мною – совсем другое. Личный пакт. – Он неслышно шептал ей прямо в ухо.

Она стояла, охваченная стыдом. «Это предел, – думала она. – Это еще унизительней, чем подписание отречения. Это еще ужасней, чем поездка через Эдинбург, когда люди плевали в меня. То была публичная трагедия, в ней было величие. А это событие маленькое, жалкое, грязное и – как он сказал? – личное».

Он принял ее молчание за размышление над предложением.

– Я сказал: я хочу вас. Вы распалили мне кровь. Я желаю отведать высокого наслаждения, чтобы умереть не простым смертным.

– Если это в моих силах, – сказала она, – вы, безусловно, умрете не как простой смертный.

– Так вы обещаете, что мое желание исполнится? – прошептал он. – Не могу выразить, как я рад вашему ответу! – Он попытался схватить ее руку и поцеловать.

– Разумеется, я позабочусь, чтобы вы умерли не как обычный преступник, а как бандит и изменник, но, увы, сделать это не в моих силах. Я могу лишь воображать, как вас по справедливости выпотрошат и четвертуют.

Он отскочил в ярости на свою ошибку.

– Тогда, раз вы так глупы, чтобы отвергнуть мое предложение, превратить мою любовь в ненависть, сгниете здесь! Так и будет! – Он обхватил ее голову, повернул сильными уверенными руками. – Взгляните туда, за озеро. Воды глубоки и холодны. Скоро тут произойдет несчастный случай при вашей попытке к бегству, ибо известно, что вам свойственна такая привычка. Или вас увезут в крепость глубоко в горах и будут держать там до скончания жизни. Живой труп – вот как вас назовут поэты.

– Вас выбрали в стражи для того, чтобы подвергать меня грязным оскорблениям? Это ниже достоинства любого другого, даже того, кто никогда и не отличался особым достоинством.

Он схватил ее за руку, скрутил, выворачивая кисть.

– Вам пора возвращаться в башню. Остается совсем мало времени, чтоб передумать. Потом будет поздно. – Он повел ее к стене замка. – Не воображайте, что Босуэлл когда-нибудь снова явится к вам или что ваш ребенок когда-нибудь будет признан законным. Если вы из-за этого отвергаете предложение, советую еще раз подумать.

– Не из-за этого, – отвечала она. – Не будь ни Босуэлла, ни ребенка, я все равно сказала бы «нет». Вы обманываете себя, думая иначе.

– Если рассчитываете получить предложения от других или более выгодные, вы сами обманываетесь, миледи.

– Слава богу, других здесь нет, – сказала она. – Ибо оскорбление так велико, что второго я просто не вынесу.

Вернувшись в свою комнатку, она не стала рассказывать ни Сетон, ни кому-либо еще о том, что произошло между нею и Рутвеном. Было б еще позорней, если бы кто-то узнал. Безмолвное распятие взирало сверху вниз на нее, в полном молчании съедавшую обед, обед, который не имел для нее никакого вкуса. Теперь вся еда была безвкусной.

После обеда она попыталась заняться вязанием. Из Холируда привезли несколько начатых рукоделий, нитки и пяльцы. Но глаза у нее устали, и она никак не могла сосредоточиться. Львиная грива на покрывале, которое она вышивала, была такого же цвета, как волосы Рутвена, а зеленый фон напоминал зеленые утиные перья.

Ей приходилось собирать все силы, чтобы проткнуть иглой тонкую канву, на которую был нанесен рисунок. Из-за летаргии вкупе со слабостью она чувствовала себя очень старой.

Когда она протягивала особенно длинную коричневую нитку, самый низ живота вдруг пронзила острая боль. Накатила и быстро прошла. Через несколько минут вновь повторилась и пронизала чрево, задержавшись на несколько секунд, прежде чем тоже исчезнуть. Мария Сетон еще не закончила последний куплет песни, которую запела при первом приступе боли, как настал третий. На сей раз она узнала страшного, знакомого вестника. Это были родовые схватки.

– Нет! – вскричала она, вскакивая, бросая вышиванье и ощупывая живот, словно надеясь обнаружить что-то.

Мария Сетон прекратила петь и подняла глаза.

– Я боюсь… – Мария снова села. – Нет, этого быть не должно, нет. У тебя не болит живот от рыбы, которую мы ели на ужин?

Сетон отрицательно покачала головой.

И Мария снова почуяла боль.

– Это ребенок! – крикнула она. – Пошлите за врачом! – Заметив взгляд Сетон, добавила: – Должен же здесь быть врач для Дугласов! Все равно, кто бы ни был, только бы разбирался в родах! Ох! – Она поднялась и начала подниматься по лестнице в спальню.

Улегшись на узкой кровати, ждала, затаив дыханье, надеясь, что боль прекратится. И вдруг вся тупая покорность исчезла, она поняла, что осталось еще одно, чего ей хочется, о чем она страстно мечтает: дитя Босуэлла! Она не должна потерять его!

Врач, живший в замке, принявший в Лохливене множество родов, явился быстро, заставил ее раздеться и осторожно ощупал живот.

– О, прошу вас, спасите мое дитя! – умоляла она, плача. Это были первые слезы, которые она пролила на острове.

Он принялся рыться в коробке, которую принес с собой, бормоча про себя:

– Смесь крепкого вина, и дурмана, и английского паслена может помочь. Но это опасно, ибо трудно дать надлежащую дозу. Слишком мало – и не поможет, слишком много – и можно вас отравить.

– Я бы рискнула, – проговорила она.

Он вытащил две маленькие бутылочки и послал за каким-нибудь крепким напитком. Потом, работая на маленьком столике в центре комнаты, тщательно взвесил травы и всыпал их в стаканчик крепкого красного французского вина. Мария смотрела, как он взбалтывает содержимое и подносит к свече. Пока она наблюдала, пришли и прошли еще две схватки.

Он немного разбавил микстуру, поднес ей, и она выпила; напиток был острым и горьким.

– Теперь закройте глаза, – сказал он. – Постарайтесь лежать как можно спокойней и тише.

Она слышала, как он ходит по комнате, переставляя вещи и готовясь. Колыбельки не будет; если ребенок родится, он может не выжить. Она узнала мягкий шелест сворачиваемой ткани; это, должно быть, будут бинты, которыми они пользуются, чтобы останавливать кровотечение и перевязывать раны, возникающие при родах. Послышался звон медных тазов, их вытирали и устанавливали в сторонке; в одном будет теплая вода, в другой будет литься кровь.

«Боже милостивый, – молилась она, – пусть ничего из этих вещей не понадобится. Пусть не будет ни крови, ни родов, ни надобности в бинтах и воде. Я знаю, я обманула Тебя. Я прошу прощения. Но не губи меня, не оставляй меня…»

Лекарство подействовало, у нее закружилась голова, и все вокруг подернулось туманом. А боли продолжались, и даже чаще. Она услышала, как врач предупредил взволнованным и расстроенным тоном:

– Теперь надо быть наготове! – и ощутила холодный край медного таза, который подсовывали под нее.

– Тужьтесь! – велел он, но она не слушалась и дико кричала, стараясь удержать внутри тельце, пытавшееся высвободиться из нее. Оно опускалось все ниже, несмотря на ее попытки предотвратить это. Она напряглась изо всех сил и завопила в отчаянии и мольбе. Роды неумолимо продолжались, и в руках у врача оказался крошечный, кровавый, скользкий кусочек. Мария скорчилась, всхлипнула, и за ним тут же последовал другой.

– Двойня! – удивленно сказал врач.

Комочки вышли на свет так рано, что и не могли выжить. Он осторожно обмыл их и сообщил, что это были мальчики. Потом завернул их в мягкую фланель, а Мария все звала и рвалась. Мария Сетон стояла возле нее, держала за руки, старалась успокоить.

– Вы же знаете, они родились слишком рано, – сказал врач, пытаясь, как мог, смягчить жестокие слова.

– Дайте мне посмотреть! – рыдала она.

– Я не советую… – начал было врач, но Сетон кивнула ему:

– Пусть посмотрит. Ничто не ранит ее больше того, что уже случилось.

Он нерешительно поднес к ней кусок ткани и разрешил посмотреть. Она тупо уставилась на них, протянула дрожащую руку и прикоснулась к каждому по очереди. Закрыла глаза и рухнула на подушки. Врач отошел.

– Вы похороните их, правда? – спросила Сетон. – Не бросайте, похороните с почестями.

Врач кивнул.

– Как пожелаете. – Он взглянул на королеву. – Боюсь, для полного выздоровления понадобится очень много времени. Дайте ей отдохнуть. И позовите меня, если что-то случится.

Врач не успел допить обычный стакан вина перед сном, как за ним пришла Сетон.

– У нее сильное кровотечение, – сообщила она. – Оно началось неожиданно и теперь не останавливается.

Он поспешил через двор замка назад в башню. К моменту его прихода постель была залита кровью, и она все текла. Он со всей поспешностью принялся действовать; поднял Марию на ноги, наложил чистые повязки на место кровотечения, дал ей порцию сушеного тысячелистника и репейника, снова смешанных с вином. Но лишь к середине ночи кровь наконец перестала течь и пузырящийся поток иссяк. К тому времени Мария была совершенно белой и такой слабой, что едва могла шевелиться. Врач опасался, что лекарства усилят слабость, что она потеряет сознание и, возможно, умрет.

К рассвету она то теряла сознание, то приходила в себя, глаза ее были закрыты, несмотря на все усилия врача заставить ее держать веки открытыми. Борьба казалась непосильной и бесполезной. Детей нет. Босуэлла нет. Но, как ни странно, она все старалась удержаться на краю темной бездны, мягкой, дружелюбной, манящей тьмы. Ей наконец захотелось жить, несмотря ни на что.