Босуэлл сидел в своей комнате в Данбаре, обхватив голову руками. Была середина ночи. Он должен был сразу заснуть в ту ночь, утомившись, как никогда в жизни, но переживал такие мучения, что не мог позволить себе улечься.

Он потерпел поражение. Проиграл битву, в которой не было сделано ни единого выстрела. Такого он не предполагал никогда. И Мария – что она может подумать? О, она сообразительна и отважна, ее не запугаешь. Но она теперь среди врагов, где, наверное, не найдется ни одного, кто прислушался бы к ее мольбам или пошел бы на подкуп. Сдержат ли они слово? Он хорошо знает их и хорошо знает ответ на этот вопрос.

Возможности подкупить кого-либо не будет, ибо всем завладели лорды. Марии придется просить у них разрешения даже на пользование собственными вещами. Только если народ поднимется и потребует освободить королеву… Но нет, люди смертельно ополчились на нее, науськанные Ноксом и ему подобными. Нокс требовал ее смерти, утверждая, что даже это недостаточно суровая кара, что ее должны сожрать псы, как Иезавель. Милый, любезный Нокс, демонстрирующий каждому неизреченную любовь Господню.

Что стряслось с Хантли и Гамильтоном? Почему они не пришли?

«Я могу собрать войско, если буду действовать быстро, – думал он. – Есть еще много преданных королеве. Тогда можно штурмовать Эдинбург и вызволить ее.

Эдинбург. Они завладели там всем, кроме замка. Бальфур бережет его для нас.

Мне нужно забрать свои вещи оттуда, документы на право собственности и патент на титул герцога Оркнейского и лорда Шетландского; брачный контракт, столовое серебро, драгоценности…»

Он налил себе бокал вина и проглотил. Вместо того чтоб взбодрить, вино смешало его мысли. На миг его пронизал страх, но потом исчез. Он послал за Джорди Далглишем и велел ему отправляться в Эдинбургский замок и привезти бумаги и личные вещи из старых апартаментов.

Мортон позволил подстричь себе бороду. Он здорово запустил ее, и любовница жаловалась. Она любила запускать туда пальцы, но теперь говорила, что она стала колючей, как еж. Женщины! Они так придирчивы к подобным вещам, так поспешно принимаются жаловаться и осуждать. Но если это доставит ей радость и подхлестнет, когда она будет ублажать его в постели, сделка окажется стоящей.

Парикмахер, щекоча под подбородком, пытался ненавязчиво расспросить его.

– Прекрасный денек, милорд, не правда ли? Июнь такой жаркий в этом году, а вам пришлось биться на солнцепеке. Сражение… о, мне говорили, что вообще никакого сражения не было, просто все постояли и поглядели друг на друга. И королева… с ней обошлись нелюбезно по пути в Эдинбург. Мне говорили, ей пришлось проезжать мимо Керк-О’Филда. Какой ужас! Она была в ужасе, я знаю.

– В самом деле? – спросил Мортон. – Вы ее видели?

– Нет, я там не был, – признался он.

– А, – сказал Мортон, прикидываясь, что не понял вопроса.

Парикмахер поднял подбородок Мортона и принялся осторожно выстригать волоски, вечно залезающие под воротник. Приятно от них избавиться. Мортон расслабился.

– А что королева?..

– В безопасности. И отдыхает, – коротко отвечал Мортон.

Маленькие колечки рыжих волос усеяли весь пол вокруг. Парикмахер вытащил щетку с совком и смел их.

– Чтоб ведьмы не утащили! – попытался он пошутить.

Мортон не улыбнулся. Кругом чересчур много ведьм, и надо глядеть в оба. Почему брадобрей так сказал? Уж не работает ли он на одну из них?

– Дно озера Норлох усеяно ведьмами, – многозначительно произнес он.

Парикмахер встряхнул полотенце, наброшенное на плечи Мортона.

– Вот, – заключил он, взбивая укороченную и прореженную бороду. – Как вам нравится?

Мортон пробежал по бороде пальцами.

– Полегче. Как раз хорошо для лета.

Он порылся в кошельке и вручил парикмахеру положенную плату. Он был рад отделаться от него с его расспросами.

Сейчас пока лучше не слышать никаких вопросов. До тех пор, пока все само собой не уляжется. Все произошло так быстро, нужно время, чтобы обдумать.

Мортон вернулся в свои покои выбрать одежду на нынешний солнечный погожий день. Обычно он ходил в черном, но сегодня склонялся к какому-нибудь цвету поярче. Но нет – став лордом Конгрегации, он очистил свой гардероб от всего желтого, красного и пурпурного. Хотя сегодня жалел, что не сохранил один-два костюма для столь редкостного июньского денька, когда дух воспаряет и хочется чувствовать себя молодым и свободным.

Он тайно хранил алую ночную рубашку, которую надевал на свидания с мистрис Каллен в моменты отсутствия мужа ее, капитана… При мысли о мистрис Каллен он заволновался. И в то же время посмеивался над собой. Очень забавно быть до смерти оскорбленным прелюбодеянием Босуэлла с королевой и требовать, чтобы их покарали за это.

Капитан начинал досаждать. Он слишком часто бывал дома. Возможно, настала пора лордам Конгрегации дать ему назначение и отослать из города. А может быть, можно и обнаружить, что капитан предатель и потому недостоин жить.

Мортон натянул расшитый камзол, на котором были крошечные алые цветочки, правда, на мрачном землистом фоне. Одернул его, с удовлетворением отметив, что борода лишь слегка касается накрахмаленного воротника.

Внезапно раздался стук в дверь.

– Лорд Мортон! – окликнул взволнованный голос, и вошел Арчибальд Дуглас. Глаза его сверкали. – Неожиданная находка! Настоящая находка для нас… Бальфур поймал слугу Босуэлла, который пробрался в его покои в замке. Он убежал было, но мы его поймали.

– И что? Кто он?

– Джорди Далглиш, его портной. Явился забрать одежду Босуэлла, так он сказал. Но ночь в «комнате отдыха» в Толбуте прояснила ему мозги. А может, взгляд на «испанский воротник», или «железный сапог», или тиски…

Глаза Арчибальда заволакивались мечтательной дымкой; он упивался жестокостью и любовался инструментами пытки, каждый из которых предназначался для определенной части тела.

– И что? – настаивал Мортон.

Арчибальд очнулся от грез.

– Он повел нас в домишко на Поттероу, за стеной, и там передал нам вот это! – Арчибальд вытащил резной серебряный ящичек с переплетенными инициалами Fs на крышке и почтительно поставил его.

– Ну, и что это? – спросил Мортон, наклоняясь и осматривая замок.

– Наверно, что-то весьма ценное для лорда Босуэлла. Хранилось в другой шкатулке вместе с королевским патентом, дарующим ему титул герцога, с разными документами на земли и наследство отца. Я подумал, тут может быть что-то стоящее, иначе он не рисковал бы жизнью слуги ради этого.

– Он не знал, что рискует его жизнью, – заметил Мортон. – Вспомните, ведь ему не известно, что лорд Бальфур переметнулся к нам. Он, безусловно, предполагал, что этот Далглиш уйдет и придет целым и невредимым. – Мортон перевернул шкатулку. Он слышал, как внутри шуршит содержимое – похоже, бумаги. Драгоценностей нет, они бы гремели.

– Сломайте ее! – предложил Арчибальд.

– Нет, – отказался Мортон. – Может быть, лучше устроить небольшую церемонию и взломать замок перед свидетелями и описать содержимое. Перед нашими собственными свидетелями, разумеется. Пойдите и скажите лордам, чтоб собрались здесь как можно скорее.

В ожидании Мортон взял серебряную шкатулку и установил ее на мраморном столе на первом этаже. Он расхаживал по комнате, нетерпеливо поглядывая в окно. Вчерашние толпы рассеялись, и Эдинбург выглядел как обычно. Правильно сделали, что удалили королеву. Теперь ее никому не достать, ни толпе, ни воинственному освободителю Босуэллу. Там она и останется, пока они не решат, что делать, и пока не вернется лорд Джеймс, чтобы помочь им решить. Босуэлла надо побыстрей казнить, заткнув ему рот. Пусть даже бумага с подписями, которую он так глупо отдал королеве, уничтожена, у него в голове хватит сведений об убийстве короля, чтобы подорвать позицию лордов, будто бы охваченных праведным гневом.

Мортон продолжал мерить шагами комнату. Он любил свой городской дом, все в нем любил, начиная с косых лучей солнца в верхних покоях до дощатой обшивки нижних залов. Ему поистине повезло.

В середине дня одиннадцать лордов Конгрегации собрались вокруг мраморного стола. Среди них, разумеется, были Мейтленд и три графа – Атолл, Мар и Гленкерн. Лорды Хоум, Семпилл – отец мужа Ласти – и Санквар наблюдали вместе с мастером Грэмом, лэрдом Таллибарденским, и Эндрю Дугласом. Серебряный ящичек стоял, поблескивая, как маленький сундучок, даже по форме похожий.

Мортон попробовал несколько ключей, раздобытых у эдинбургского кузнеца, но ни один не открыл замочка, который вроде бы был иностранного производства. Тогда он взял молоток и напильник и взломал шкатулку. Тронул крышку, она откинулась и открылась, явив сверток сложенных бумаг и писем.

– А! – буркнул он. – Документы! Посмотрим, что тут такое! – Он быстро принялся разворачивать листы. На лице его выразилось разочарование. – Длинные французские стихи, – объявил он, отложил листок и взял другой. – Письмо. По-французски. Тут говорится… что-то о слугах. – Он отложил и его тоже. – А это… – Снова французское письмо. Он пробежал его глазами. Еще глупей первого, с классическими цитатами про Медею.

Любовные письма. Сердце его екнуло, он чувствовал себя дураком, который созвал лордов для того, чтоб взглянуть на пачку любовных писем.

Вытащил следующее. В нем, написанном тоже по-французски, упоминался граф Леннокс. Речь шла о его вассалах.

Следующий лист бумаги оказался брачным контрактом. Он был датирован пятым апреля 1567 года; Мария в нем обещала выйти замуж за Босуэлла. Естественно, тоже по-французски. Ну, неудивительно, что он его сохранил. Официальный документ, доказывающий ее намерения.

– Какая на нем дата? – спросил Мейтленд.

– Пятое апреля, – ответил он, и тут что-то его кольнуло. – За три недели до «похищения». Это доказывает, что все было подстроено! Они все спланировали с королевой! Они были в сговоре!

Он быстро схватил другое письмо. На сей раз в глаза бросилась фраза: «И тут вразумило меня, что затея глупа и я в моем положении никогда не смогу за тебя выйти, разве что ты меня увезешь». Он оглянулся на остальных.

Развернул другое письмо, очень длинное, написанное на нескольких листах. Лицо его сперва побелело, потом вспыхнуло. Он заикался от волнения.

– О! Это письмо… какой-то кошмар, лихорадочное, полное обрывков, но оно… оно доказывает… О, Боже Святый!

– Прочтите! – сказал Мейтленд.

– Не могу. Оно слишком длинное. Пусть каждый сам прочитает, только смотрите, чтобы не повредить или не смять. Тут сказано… О! Послушайте: «Увы! Я никогда никого не обманывала, а теперь покоряюсь твоей воле… и пришли мне словечко, что делать, и, что бы со мной ни случилось, я повинуюсь тебе… Короче, я поняла, что он преисполнен подозрений, но все-таки верит мне и поедет куда угодно по моему слову».

Мейтленд хмыкнул.

– Это ничего не означает. Никаких имен не упомянуто. Кстати, оно адресовано, датировано, подписано?

– Нет, – признался Мортон.

– Если бы вы, совершив прелюбодеяние, писали любовное послание, подписались бы? – с ухмылкой спросил граф Атолл.

– Нет, – подтвердил Мортон, не раз писавший подобные послания. – Но тут еще есть. О короле. «Король послал за Иоахимом и спрашивал, почему я не провожу с ним ночи».

– Все равно слишком туманно, – упорствовал Эрскин. – Может относиться к чему угодно и к кому угодно. Собственно говоря, это могла написать и служанка.

– Но не это! – триумфально произнес Мортон. – «Чтобы заставить его мне поверить, я прикинулась, будто сочувствую, и посему, когда он пожелал получить от меня обещание вновь делить с ним ложе после выздоровления от недуга, я притворилась, что верю честным его заверениям и, если он не передумает, даю согласие».

– Ну и что? – спросил Эрскин. – Это только доказывает, что письмо писано королевой.

– А почему она пишет о таких вещах Босуэллу? Вот почему: «…я все-таки рада писать вам, пока все кругом спят, зная, что не могу свершить то, чего наипаче желаю, – лежать в твоих объятиях, жизнь моя, мой дорогой, и молю Бога уберечь тебя от всякого зла».

– Выходит, они были любовниками, и она, кажется, видит в Боге некоего небесного сводника, – подытожил Гленкерн. – Забавно, но все об этом догадывались.

– Догадка и доказательство не одно и то же! Это доказывает, что они стали любовниками еще до смерти Дарнли! И что она поехала в Глазго с тайными намерениями. Вот почему она привезла его назад. Это был план!

– Похоже на то, – признал Атолл. Он протянул руку к одному из документов.

Остаток дня лорды провели за перечитыванием бумаг, с ликованием цитировали подходящие фразы, словно обнаруживали спрятанные сокровища.

«Поелику я вынуждена была покинуть место, где оставила сердце свое, легко судить о моем состоянии, помня, что есть тело без сердца…»

«Но не бойся, ибо мы будем вместе до самой смерти…»

«Теперь же, чтобы угодить тебе, жизнь моя, я жертвую честью, совестью, счастьем, величием… помни же это и не поддавайся на уговоры своего лживого шурина, умоляю тебя, ибо он ополчает тебя против самой верной возлюбленной, какая у тебя когда-либо была или будет».

Мужчины захихикали.

– Словно влюбленный ребенок, – сказал лорд Хоум. – Но смотрите, какую страсть Босуэлл способен разжечь в женской груди. Откуда мы знаем, что все эти письма от королевы? У него полно побед, и на него очень похоже хранить все эти письма и торжествовать над ними. Или держать на случай припадка ревности. Я подозреваю, что таково их истинное назначение.

– Ну, каково бы ни было их истинное назначение для графа, нам они послужат иначе. С этим, джентльмены, мы можем законно держать королеву в заключении.

– О, послушайте! Не может быть, чтобы это писала королева, слишком уж униженно и жалобно: «И да простит тебе Бог, мой единственный друг, и да ниспошлет тебе всякого счастья и милости, каких тебе желает твоя всеподданейшая и преданнейшая возлюбленная, та, что надеется вскоре стать для тебя чем-то большим в награду за все свои муки. Никогда не устану писать тебе, и все же кончаю, поцеловав твои руки». Это, наверное, та норвежка, которая притащилась за ним сюда и таскалась следом в полном пренебрежении, – предположил Эрскин и засмеялся.

– Джентльмены, я считаю делом величайшей важности оповестить мир о сих записанных королевою собственноручно обескураживающих доказательствах существования заговора между нею и Босуэллом с целью убийства невинного короля, – серьезно проговорил Мортон. – Согласны?

Все торжественно кивнули.

После того как большая часть присутствующих разошлась, Мейтленд и Арчибальд подошли друг к другу. Мейтленд дружески обнял Арчибальда за плечи.

– Не будем забывать, что это мы спланировали убийство короля или, по крайней мере, подумывали об этом. Такое нетрудно забыть и тем исказить историю и наши свидетельства.

– Мы в самом деле подписали бумагу и в самом деле встречались в Уиттингеме, но факт тот, что не убивали короля, – упрямо настаивал Мортон.

– Ну, ладно, – сказал Мейтленд. – Меня интересует, кто это сделал. Я хочу сказать, по правде?

Лорды торжественной процессией шествовали по Кэнонгейт с чопорными вытянутыми физиономиями, но с песней в сердцах. Они направлялись в королевские апартаменты в Холируде, чтобы вычистить их. Очистить. Царствование королевы закончено.

Их было шестеро: Мейтленд, Мортон, Эрскин, Атолл, Гленкерн и Дуглас. Пробежала молва, и вскоре за ними начала собираться толпа, надеясь на добычу или хотя бы на развлечение в ясный июньский день. С тех пор, как кирка запретила майские торжества, Робин Гуда и буйные ярмарки, сопровождавшие праздники, народ изголодался по шумному веселью.

Лорды оставили толпу снаружи, входя во дворец, но не запретили стоять во дворе. Войдя, поднялись по большой лестнице и принялись радостно и почтительно обходить места, где совершались убийства или насилие.

– Смотрите, вот сундук, где валялся труп Риччо, после того как его закололи.

– А вот сюда его сбросили.

– А вот зал, где Нокс заставил королеву плакать.

– А здесь он напомнил глупышкам Мариям о бренности.

– Тут Риччо нанесли первый удар кинжалом.

– Смотрите, вот лестница, по которой поднимался Дарнли!

В трех комнатах, составлявших личные покои Марии, никого не было, все стояло на своих местах. Обеденный стол в маленькой комнатке («Тот самый, что перевернулся и ударил королеву в живот»), натертый до блеска и голый, если не считать двух подсвечников. Постель ее была заправлена, зеленые и желтые шелковые покрывала с зелеными шелковыми оборками аккуратно свисали до самого пола. На маленьком бюро, инкрустированном слоновой костью и перламутром, стояли запертая шкатулка для писем, прибор и коробочка из слоновой кости с перьями и чернилами. С другой стороны лежала серебряная шкатулочка в зеленом бархатном чехле. Все было аккуратно расставлено, и они знали, даже не посмотрев, что и содержимое шкатулки будет лежать в полном порядке, перевязанное алой ленточкой.

На одной стене висело распятие с молитвенной скамеечкой под ним, а по сторонам стояли две свечи. Рядом было небольшое изображение Пресвятой Девы в рамочке.

У другой стены высились большие кованые сундуки, запертые. И два комода поменьше, разрисованные цветами и птицами; на одном лежало зеркало.

Мужчины молча оглядывались вокруг. По привычке они говорили тихо, с почтением, следя за собой, сняв шляпы. В комнате ощущалось присутствие Марии; на миг показалось невероятным, что ее нет. Потом они вдруг осознали, что она не войдет, и это представилось странным и неестественным.

Теперь все это принадлежит им, и можно делать все, что им хочется.

Все.

Первым начал действовать Гленкерн. Схватил шкатулку для писем, ту, на которой изображалась история Купидона c Психеей, и принялся трясти. Она не открылась, он высоко поднял ее над головой и швырнул на пол.

– Французская! – заметил он. – Шлюха привезла с собой что-то из Франции!

Мейтленд поморщился.

– Не обязательно ломать.

– Давайте посмотрим, что там! – Гленкерн наклонился и попытался открыть крышку. Она не поддалась, он пнул подкованным сапогом, и хрупкое дерево треснуло. – А! – Он перевернул шкатулку. Выпала пачка бумаг и писем. – Французское дерьмо! – воскликнул он. – Смотрите, все по-французски!

– Да, Гленкерн, французам, как правило, пишут по-французски, – сказал Мейтленд. – Впрочем, почти все умеют читать по-французски, – многозначительно добавил он, зная, что Гленкерн не умеет, взял письма и пробежал их.

– Это копия письма, отправленного Екатерине Медичи… это ее крестнице, маленькой Мари д’Эльбеф… это ее тетке, аббатисе…

Гленкерн схватил другие бумаги.

– А вот… ее шифры! Взгляните! – В его голосе зазвенело искреннее наслаждение. – Тут чуть ли не шестьдесят кодов!

Мейтленд сгреб несколько листков.

– Так вот чем занимался Риччо. Шифровал и расшифровывал. Тяжелый и скучный труд. Неудивительно, что она так жалела о нем. Ни у кого иного не хватило б терпения. У меня – безусловно. Когда я был главным секретарем, мы этим не пользовались.

– Хотел бы я знать, зачем вообще нужны шифры? – пробурчал Мортон. – Я имею в виду, одни шпионы да тайные заговорщики нуждаются в шифрах. – Он расхаживал по комнате с презрительной миной, останавливаясь, чтобы пощупать гобелены и бархатную скатерть на одном столе. Эта вышивка хорошо будет смотреться в его зале.

– Ей надо бы пользоваться шифрами в письмах к Босуэллу! – радостно взвизгнул Гленкерн. – Где ж они были, когда требовались?

– О, страсть вышибла их у нее из головы, – засмеялся Атолл. – Вы можете себе представить, что пишете: «Сердце мое, кровь моя, душа моя, любовь моя, ты обещал, что мы всю ночь будем наслаждаться вместе» – и одновременно соображаете: «Ага, посмотрим, вместо „а“ я пишу двойку, вместо „б“ – „р“, и так далее»…

Мужчины зашлись от хохота, Атолл повалился на постель, сгреб подушку, страстно обнял ее, перекатился и принялся елозить, крича фальцетом:

– О, милорд Босуэлл, ох, ох, стойте, стойте, ох, не останавливайтесь…

– Как вы думаете, где это впервые случилось? – спросил вдруг Эрскин. – Здесь?

– Эту комнату наполняет зло, так что, может, и здесь, – сказал Мейтленд. – Меня не оставляет мысль, что она впервые ступила сюда в роковой день. Ее словно затягивало зло, подстрекало.

Мортон тщательно свернул гобелен и отложил, чтобы потом забрать.

– Ну, ладно. Вы ведь не думаете, что, выбери она основной резиденцией Фолклендский дворец или Эдинбургский замок, все было бы по-другому?

– Не знаю, что я думаю. Знаю лишь, что в событиях, происходивших здесь, есть нечто непреодолимое. – Мейтленд повернулся к окну, выходившему во внутренний двор. Толпа все еще была там, ожидая чего-нибудь волнующего. – Отсюда она слушала музыку, которую играли для нее люди сразу по приезде. – Он покачал головой. – Похоже, она устала.

– Ее обуяла похоть, – убежденно проговорил Мортон.

– Все не так просто. – Мейтленд взглянул на него. – Свадебный обряд превращает похоть в законные брачные узы. Если б одна похоть могла уничтожить человека, нас бы всех следовало заточить в Лохливене.

– Один лорд Джеймс оставался бы на свободе, – заметил Мар, пытаясь вновь вернуть хорошее настроение, испорченное Мейтлендом.

– Даже Нокс не отвертелся бы, – вмешался Атолл. – Я слышал, он замучил свою молодую жену. А когда ухаживал, сам щеголял, как французская шлюха!

– Смотрите! – Мортон справился с запертыми дверцами расписных комодов и вытащил шкатулки с драгоценностями, тоже запертые. Он сломал замки и высыпал содержимое на бархатную скатерть.

Здесь было все: личные драгоценности – часы, кольца, броши, ожерелья; наследственные – «Большой Гарри» и нить черного жемчуга. С почтительным восхищением Мортон выудил пухлой рукой жемчуга и поднял повыше. Нить была такой длинной, что ему пришлось во всю ширь расставить руки, растягивая ее в полную длину.

– Я помню, как она их носила. Господи, как они были ей дороги! – молвил Эрскин.

– А теперь они наши. Или, вернее, шотландские, – поправился Мортон, облизываясь. – Подумайте, сколько денег они стоют!

Мейтленда вдруг осенило.

– Я знаю одного человека, который любит жемчуг еще больше нашей собственной королевы, – сказал он. – Королева Англии! Могу поклясться, она хорошо за них заплатит. Мы должны предложить их ей!

– Откройте еще вот эту! – прокричал Дуглас, срывая бархатный чехол с резной серебряной шкатулки.

Мортон охотно схватил молоток и долото. Крышка отскочила.

Внутри были маленькие свертки, укутанные в шелк. Мортон с трудом обращался с крошечными предметами. Наконец ему удалось распутать кусочек шелка; в нем оказалась миниатюра. Она упала на пол и разбилась, прежде чем он успел подхватить. Раздосадованный, он подобрал осколки и попытался сложить их вместе.

– Кажется, это портрет Франсуа, – пробормотал он.

Остальные оказались миниатюрными изображениями ее французских родственников, Дарнли и Елизаветы. Портреты Дарнли и Елизаветы были встречены изумленным молчанием.

– Зачем она их хранила? – спросил Гленкерн.

– Она хитрая, – сказал Мортон. – Заметили, что Босуэлла тут нет? – Он сунул миниатюры в карман и вернулся к столику с драгоценностями.

Пока Мортон перебирал украшения, остальные по порядку опустошали ящики и сундуки. Потом Гленкерн вытаращил глаза.

– Папистская церковь! – вдруг прокричал он. – Ее надобно уничтожить!

– Да! – заорал Дуглас. – Душа и сердце ее, папистский алтарь! Тот самый, что мы пытались разбить в первое воскресенье!

Все вместе ринулись из апартаментов и побежали по галерее в часовню. Завернули за угол и увидели – вот она, с открытыми дверями, даже не пытавшаяся прикинуться чем-то другим, даже не имеющая стыда спрятаться, вместо того выставляющаяся напоказ, как вавилонская блудница! Двое мужчин с визгом ворвались внутрь, сорвали занавеси, опрокинули алтарь, открыли раку, где хранилось Святое причастие, и вывалили его на пол. Потом у Гленкерна возникла идея. Он собрал облатки в горсть и выбросил их в окно ожидающей толпе. Толпа радостно рванулась, хватая священный хлеб, швыряя облатками друг в друга.

– Избавимся от мерзости! – кричал Дуглас, пиная резное основание алтаря.

Гленкерн сбрасывал статуэтки из слоновой кости, разбивал изображения святых, колотил стекла витражей. Через несколько минут часовня превратилась в груду обломков.

– Нокс будет гордиться! – заключил Дуглас. – Он всегда говорит: «Сруби дерево, иначе птица вернется и вновь совьет в его ветвях гнездо». Дерево срублено!

Остальные четверо поджидали их у дверей апартаментов с полными охапками расшитых тканей, драгоценностей, посуды, картин, белья.

– Берите что хотите, и пойдем отсюда, – сказали они погромщикам часовни.

Среди вещей в руках Мейтленда лежало распятие слоновой кости со стены. Он хотел отослать его Марии в Лохливен. Оно было старым, из Франции, и, несомненно, связывалось у нее с личными воспоминаниями.

– Мортон, вы не собираетесь отослать королеве миниатюры? – спросил он. – Они ничего не стоят, и я не думаю, чтоб вы получили удовольствие, любуясь изображением лорда Дарнли.

Мортон взглянул на него. Потом Мейтленд захочет, чтобы он отдал и рубиновую черепаху, если увидит ее у него в кармане, но с негодованием ответил:

– Само собой разумеется.