Еще мгновение Мария стояла, глядя на опустевшую дорогу, словно отправляя его в безопасное место. Потом повернулась к Керколди, который стоял с насмешливым безразличием, держа шлем под мышкой.

– Милорд Грейндж, – проговорила она, – я сдаюсь вам на условиях, переданных мне вами от имени лордов. – Она протянула ему руку, он опустился на колени и поцеловал ее. Потом поднялся, помог ей сесть на коня, которого подвели к ним, взобрался на своего черного верхового и тронулся, сопровождая Марию, вниз с холма, объезжая сверкающие бесполезные полевые пушки. Спускаясь, она видела озадаченные, усталые лица своих воинов и пыталась утешить их, улыбаясь и посылая ободряющие слова; говорила, что отпускает и благодарит их.

Лошадь ее переправилась, поднимая брызги, через ручей, и она вдруг увидела враждебные лица солдат другой армии. Мужчины глядели на нее и даже начинали бормотать что-то пренебрежительным тоном.

Керколди препроводил ее к Мортону, который стоял, скрестив руки, и ждал. Спешившись и подходя к мужчинам, она знала, что они смотрят и хихикают над коротенькой чужой юбкой, запылившейся и перепачканной. Она высоко держала голову и не спускала глаз с торжествующего Мортона. Рядом с ним были графы Атолл, Рутвен и Линдсей. Мельком она заметила, что и юный Рутвен похож на вампира, хоть и более симпатичного, рыжевато-коричневого.

– Милорды, – заговорила она, – я пришла к вам не из страха за свою жизнь и не потому, что сомневалась в победе, если б дело дошло до худшего, но чтобы предотвратить пролитие христианской крови; потому я пришла к вам, веря вашим заверениям в уважении и покорности мне как прирожденной королеве и законной государыне.

Мортон вышел вперед своей неуклюжей шаркающей походкой и преклонил колено.

– Мадам, истинное место вашей милости здесь, и мы готовы служить и повиноваться вам столь же верно, как все дворяне королевства повиновались вашим предкам.

– На костер ее! На костер убийцу! – завопил кто-то из стоявших рядом. – Смерть ей, она не достойна жить!

У Марии кровь застыла в жилах. Это была не безликая толпа, а человек, стоявший так близко, что она могла разглядеть его лицо, человек, способный шагнуть и убить ее собственноручно. Как они называют ее? Убийцей? Они что, в самом деле так думают? Она крепче прижала к груди бумагу, которую дал ей Босуэлл. Что там за имена? Она посмотрит потом, когда будет одна. Но ненависть этого человека, его злобный тон…

– Какова ваша цель? – спросила она Мортона, стараясь говорить звучным голосом. – Если вам нужна моя кровь, возьмите ее. Я здесь, чтобы предложить вам это. Вам больше нечего ждать и нечего опасаться немедленной мести графа Босуэлла. – Она стояла, позволяя им схватить и связать ее. Она ждала, что подскочат солдаты и заколют ее.

Никто не шелохнулся. Она поняла, что они все еще не решаются посягнуть на нее, и у нее сложился отчаянный план. Гамильтоны… кажется, кто-то движется по дороге. Уж не они ли?

– Добрые милорды, позвольте мне выйти навстречу Гамильтонам, поблагодарить их за помощь и отпустить.

На лице лорда Линдсея расплылась ухмылка.

– В подобной королевской любезности нет необходимости, – возразил он.

– Мне хотелось бы это сделать, – настаивала она.

К ее огорчению, никто не одернул Линдсея, никто не сказал, что он не имеет права указывать ей, в чем есть необходимость, а в чем нет. Она попыталась повернуться и сесть на коня, но юный Рутвен схватил ее за руки.

– Нет, – твердо сказал он. – Вы поедете только туда, куда мы скажем.

Он поднял на нее руку! Она вопросительно оглядела присутствующих, но они не вмешались. Рутвен силой вернул ее на место.

Затем подошли Атолл и Мортон со знаменем Дарнли и встали по обеим сторонам рядом с ней.

– В чем дело, лорд Мортон? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо и укоризненно, а не взволнованно. – Мне сказали, что все это, – она кивнула на армию, – затеяно для того, чтобы свершить справедливый суд над убийцами короля. Мне также сказали, что вы среди них главный. – Она была уверена, что его имя стоит первым в списке, который она прятала у себя.

Он только качнул головой и сказал:

– Прошу, мадам. День заканчивается.

Тогда Рутвен опять повернул ее и посадил на коня. И они медленно тронулись к Эдинбургу.

Впереди нее ехали Атолл и Мортон, держа в руках знамена, под которыми она вынуждена была следовать. По бокам скакали двое головорезов, мастер Драмланриг и печально известный Керр Фаудонсайдский, который грозился пристрелить ее во время убийства Риччо. Тот факт, что он был изгнан за это из Шотландии, не смущал лордов, явно приветствовавших его появление в своих рядах.

Проезжая, Керр наклонился и прошипел:

– Убийца!

Она даже не попыталась ответить, зная, что сам он убийца. Видя, что она его игнорирует, он проговорил громче:

– Прелюбодейка!

Она все смотрела вперед.

– Сука! Шлюха! Вертелась в постели у Босуэлла на глазах у своего мужа и его жены! Шлюха! Собирала конюхов, грумов да стражников, чтобы удовлетворить свою похоть!

– И Босуэлл ими пользовался! Весь мир знает, что он содомит! – поддержал Драмланриг.

Она не хотела слышать эти грязные глупые обвинения. Они как мальчишки, осваивающие новые бранные слова. Содомит. Некромант. Онанист.

Она не отвечала, и они, прийдя в ярость, принялись кричать:

– Сука! Убийца!

Маршировавшие рядом солдаты подхватили, прибавив:

– Сжечь ее! Смерть ей! Она недостойна жить!

Звуки их голосов – голодных, визгливых, резких – нагнали на нее страх. Они были словно злобные псы, рвущиеся со сворки, желая вцепиться в горло. Это была толпа убийц.

Мортон с Атоллом равнодушно ехали впереди, не пытаясь утихомирить солдат, тайно подстрекая их. Только Керколди угрожающе потрясал мечом, стараясь держать их в рамках. Они уже приближались к Эдинбургу, и толпы горожан выходили навстречу, выстраивались по сторонам дороги, сгорая от любопытства. Было темно, но зажгли факелы, и люди хорошо видели проезжающих.

И изменившиеся лица их были злобными.

– Прелюбодейка! – вопили они, и на сей раз голоса были женскими.

Женщины! Не грубые солдаты, обязанные вторить своим командирам, а простые городские женщины. Они ненавидят ее!

– Прелюбодейка! – визжали они. – На костер шлюху!

Кавалькада въехала в городские ворота и стала подниматься по Хай-стрит. Оскорбительные крики летели с крыши одного дома, последовал плеск и стук брошенного ночного горшка. Он чуть не попал в Марию, упав и разбившись прямо перед ней на камнях мостовой. Экскременты разлетелись, забрызгав лошадь и ее обнаженные ноги.

– Сука!

Возбужденная толпа рванулась вперед, искаженные рты извергали проклятия. Полетели плевки, она чувствовала их на ногах, на руках, на щеках. Лошадь поднялась на дыбы, рванулась, едва не сбросив ее. Она изо всех сил старалась удержаться и не упасть среди них; они разорвали бы ее на куски.

Они убьют свою собственную королеву голыми руками.

Ее била такая дрожь, что она даже не заметила, как процессия остановилась посреди улицы.

– Слезайте! – велел Мортон. – Тут вы целей будете! – Он схватил ее за руку и быстро втолкнул в укрепленный дом рядом с Толбутом. Она узнала – это была «черная застава», куда часто сажали ожидающих суда преступников, когда Толбут был полон.

Лорды ввалились в дом и захлопнули дверь, отрезав рвущуюся яростную толпу. Даже Мортон, казалось, почувствовал облегчение, отделавшись от толпы, хотя обычно не выдавал своих чувств. Он снял широкополую шляпу, с которою никогда не расставался, и принялся обмахиваться. Лицо его горело и в сочетании с рыжими волосами производило впечатление объятого пламенем.

– Ну вот, – объявил он. – Мы здесь пообедаем, благодаря любезности провоста, которому принадлежит этот дом.

Он не пригласил ее присоединиться к ним, даже если б она того пожелала.

– Я вернусь в Холируд, когда толпа рассеется, – сказала она. Холируд – прошло всего десять дней с тех пор, как они с Босуэллом покинули его. – Тем временем пришлите ко мне Марию Сетон, чтобы она была рядом со мной.

Рутвен захохотал:

– Вы не вернетесь в Холируд. Вы останетесь с нами. Что касается вашей Марии Сетон, она в Карберри-Хилл, и ей придется самой о себе позаботиться.

– Как? Значит, я – пленница? Я вернусь в Холируд! Кто запретит мне это? – Она переводила взгляд с одного лица на другое.

– Это небезопасно, – сказал наконец Мортон. – Послушайте, что творится за дверью!

– Да, слышу. И слышала, как вы их подстрекали!

– Нет, мадам, я никого не подстрекал. Они говорят по своей воле и, если б не мы, ворвались бы сюда и схватили бы вас.

– О! – Она повернулась и пошла вверх по лестнице, чтобы не видеть их, нагло расположившихся в передней комнате.

Наверху для нее уже была приготовлена спальня. Значит, все спланировали заранее. Она бросилась на кровать и вытянулась во весь рост, уставившись в потолок. Сердце стучало, как барабан; она его слышала. Ноги торчали из-под короткой юбки.

Сжечь ее, убить ее, утопить ее. Слова доносились снизу, с улицы, забитой злобной толпой.

Она не могла ни о чем думать. Она даже почти ничего не чувствовала. Телу ее так долго приходилось двигаться, прыгать, бороться, скакать, почти не подчиняясь ни рассудку, ни сердцу. Слушать разум и сердце не было времени; они с Босуэллом вынуждены были поторапливаться и поспешать за событиями.

Босуэлл. Он уехал и теперь в Данбаре, в безопасности. Сердце ее было с ним, в надежде, что он спокойно спит в постели. Он найдет способ собрать королевских сторонников и разбить мятежников. Еще не все потеряно. Еще есть Гамильтоны, Хантли, Гордоны, пограничники.

Но народ… Эти взгляды… Эта ненависть…

Голова ее шла кругом. Она страшно проголодалась, и в то же время ее тошнило, кровать словно плыла и кружилась по комнате.

Дрожа, она встала и подошла к окну. Внизу на улице вызывающе колыхалось знамя Дарнли. Заметив ее, взволнованная толпа принялась вопить. И тут она увидела Мейтленда, спешившего к дому, крикнула:

– Дорогой Мейтленд! – и замахала из окна.

Воспламененная толпа заревела. Мейтленд надвинул на глаза шляпу, притворившись, будто не видит ее и не слышит, и скрылся из виду.

Она попятилась назад к кровати, рухнула на постель. Комната вновь закружилась. И тут дверь распахнулась – без вежливого стука, – она взглянула и увидела двух здоровенных стражников, ввалившихся в комнату и вставших со скрещенными руками. Они не поприветствовали ее и не спросили разрешения.

«Я пленница, – подумала она. – Босуэлл был прав».

Ей страстно хотелось быть с ним. В присутствии солдат она не могла даже дать волю слезам. Перевернулась на живот, учуяла легкий шорох спрятанной бумаги. Теперь это все, что осталось у нее от Босуэлла. Это и дитя, которое, как ей казалось, она носила, о котором не говорила ему, чтобы он не упрямился и не остался при ней.

Ночь эта была сплошным кошмаром, с багровым отблеском на стенах комнаты сотен пылающих снаружи факелов, с тяжело дышащими и храпящими рядом солдатами, с ноющим подведенным желудком. Сперва она слышала, как лорды веселились в нижней комнате, потом разошлись. Но побег был невозможен. Каждый раз, когда она переворачивалась, солдаты вскакивали.

Время шло медленно, все сильнее кружилась голова. В комнату вплывали привидения – мимо пронеслись Риччо и Дарнли со слабым смехом. Мужчина, похожий на портреты ее отца, и смеющийся герцог де Гиз. Явился и Франсуа верхом на мертвом пони; или, может быть, это была только шкура.

«Разве можно поверить, что столько знакомых мне умерло? – подумала она. – Столько мертвых… и столько предателей и прочей мерзости…» Она молча плакала, подавленная тяжестью окружающего, затягивающей ее в холодную вязкую бездну, где нельзя было дышать.

Уже утро? Что несет с собой этот рассвет? Где солдаты? Она выскочила из постели и подобралась к окну. Солнечный свет, отражаясь от черепицы на крыше под окном, ослепил ее.

Толпа все еще была там. При ее появлении поднялся шум. Она протянула из окна руки и закричала:

– Помогите! Помогите мне! О, добрые люди, освободите меня! – Она обезумела, увидев их, разодрала на груди платье и распахнула его, распущенные по плечам волосы свисали на подоконник.

– О-о-ох! – выдохнула толпа. Она походила на привидение, на сумасшедшую.

Толпа загудела, и кто-то начал выкрикивать:

– Спасем ее! Спасем!

Потом другие люди вновь развернули знамя Дарнли и замахали им перед нею. Часть толпы закричала:

– Долой! – накинулась на знамя, пытаясь разорвать его в клочья.

– Помогите! Помогите! – визжала она нечеловеческим голосом.

Зазвучал Эдинбургский колокол, призывая граждан к оружию.

Грубые руки схватили ее за плечи и втащили внутрь. Это был Мортон.

– Как только солдаты ушли поесть, вы подняли тревогу! – рявкнул он, уставившись на нее.

Какой-то миг она ничего не понимала. Потом вдруг увидела, что платье разорвано и грудь совершенно открыта его пристальному взгляду. Как это произошло? Как платье оказалось растерзанным?

– И вы еще удивляетесь, что люди называют вас шлюхой! – полным презрения голосом проговорил он. – В то время как выставляетесь обнаженной им на глаза! Так не рассчитывайте на подобающее королеве почтение! – злорадствовал он.

Потом глаза его остановились на лежащем на полу клочке бумаги.

– Что это? – подозрительно спросил он.

Бумага! Бумага выпала из корсажа! Разрывая в безумии платье, она забыла о бумаге! Но она обо всем забыла. Мария кинулась, чтобы схватить ее, бросившись на пол, и накрыла своим телом, прежде чем до листка добрался Мортон.

– Дайте мне, – приказал он.

Она сообразила, что смотрит на носок его сапога. Он занес ногу, точно собирался пнуть ее в лицо. Но она не сдвинулась с места.

– Отдайте! – приказал он, наклоняясь и вздергивая ее на ноги.

Она скомкала бумагу и крепко зажала в кулак. Он схватил руку и попытался разжать пальцы.

– Это моя бумага, моя королевская собственность, и я запрещаю вам брать и даже смотреть на нее, – заявила она.

Он рассмеялся:

– Весьма по-королевски. Какое самообладание! Но со всем этим теперь покончено. Отдайте ее мне.

Со всем покончено. Что он хочет сказать?

– Нет.

Он взял ее кулачок обеими руками и сильно сжал, как будто хотел раздавить грецкий орех. Она чувствовала, как пальцы ее разжимаются. Он собирается сломать ей руку! Правую руку, которой пишет…

– Ну вот! – Он разжал пальцы и выхватил бумагу, надорванную и почти не поддающуюся прочтению.

Насмешливо развернул и прочел.

– Не стоило из-за этого ломать руку, – небрежно бросил он. – Тут нет ничего важного.

– Кроме того, что вы вместе с другими подписали бонд на убийство моего мужа!

– Да неужели? Кто это сказал? Босуэлл? Очень похоже на него подделывать документы. У него полным-полно фальшивых бондов, вроде того, что он силой вынудил всех подписать в таверне Эйнсли, слегка подсобив вином и двумя сотнями солдат! – Он неторопливо, демонстративно разорвал бумагу и швырнул клочки на пол. – Я думаю, вам пора подкрепиться. Голод лишил вас рассудка. Я пришлю поднос. А потом с вами хочет поговорить секретарь Мейтленд.

Когда он вышел, Мария бросилась на колени и принялась собирать клочья бумаги. Может быть, их потом можно будет составить. Самое важное, чтобы она сама могла их прочитать и узнать правду.

Устыдившись, она постаралась прикрыть обнаженную грудь. Зачем разодрала одежды? Она даже не помнит, как сделала это. Неужто действительно лишилась рассудка?

Через несколько минут появился поднос, принесенный солдатом. Мария закуталась в покрывало и стала медленно есть фрукты и хлеб. У нее не было аппетита, но, если она в самом деле настолько обезумела, что разорвала платье, надо подкрепиться. Потом улеглась и попыталась отдохнуть.

Открыв глаза, она увидела Мейтленда, стоявшего в изножье кровати. Солдаты ушли. Исчез и поднос. Она ощущала слабость. Впрочем, кажется, удалось поспать. Она с трудом села и заговорила:

– Дорогой секретарь, я вижу, сегодня вы узнаете меня.

Он предпочел не обращать внимания на насмешку.

– Простите, что нарушил ваш сон. Лорды поручили мне узнать, расстались ли вы с Босуэллом. Если да, они готовы вернуть вам власть.

– Вернуть власть? – переспросила она. – Разве я ее лишена? Я имею в виду, законным образом. Но можете сказать им «нет». Я никогда не расстанусь с графом Босуэллом, с моим венчанным мужем.

Мейтленд выглядел опечаленным.

– Моя дорогая мадам. Я так давно знаю вас, и, благодаря жене, которая знает вас с детства, мне тоже кажется, что я знал вас всегда. Пожалуйста, прошу, взгляните на него и поймите, кто он есть на самом деле. Поскольку развод с его первой женой был получен в результате сговора, это, безусловно, незаконно. Вас с ним больше ничто не связывает. Вы можете с ним расстаться. Вы теперь в безопасности.

В безпасности! Снаружи бушующая толпа, а сама она в полном заключении, в руках изменников-лордов! Она не могла сдержать легкого безнадежного смешка и сказала:

– Нет. Он мой муж, и я никогда его не оставлю. Я бы с радостью села с ним в лодку и вышла в море, отправившись по воле ветра испытывать судьбу.

Мейтленд расстроился.

– Вот чего я опасался. Вы должны знать всю правду о нем. Скажу вам, что он писал письма своей первой жене, уверяя ее, что считает вас просто любовницей. – Она не ответила, и он продолжал: – Он наносил ей визиты в замке Кричтон и по-прежнему навещал ее в постели.

Она откровенно расхохоталась.

– Это ложь!

– Так вы не оставите его?

– Никогда. А если вам надо привести конкретную причину этой стае шакалов, именующих себя лордами, скажите им, что я беременна и не допущу, чтобы на этом ребенке стояло клеймо незаконнорожденного, как на лорде Джеймсе!

Толпа на улице все вопила. Мейтленд печально взглянул на нее.

– В таком случае, боюсь, нам придется, из страха пред гневом толпы, принять меры к вашей защите от ее ярости. А раз вы не образумились и не набрались сил, возможно, понадобится облегчить ваше тяжкое бремя. Сдается мне, корона чересчур тяжела для столь нежной шейки.

В тот вечер ей устроили церемониальный переезд в Холируд. С обеих сторон ее эскортировали Мортон и Атолл с охраной из трехсот пеших воинов. За ними маршировали лорды и еще двенадцать сотен солдат. Королеве оказали все почести, и толпа была удовлетворена. В течение дня народ постепенно проникался симпатией к ней и теперь приветствовал ее освобождение и спасение. Видя, что с ней обращаются уважительно и что она свободно шествует в собственный дворец, люди успокоились и разошлись по домам.

В Холируде она наконец снова встретилась со своими дамами – Марией Сетон, Марией Ливингстон Семпилл, приехавшими, чтоб быть при ней, мадам Ралле и двумя новыми, но тем не менее верными женщинами, которые заменили двух покинувших ее Марий: Джейн Кеннеди и Мари Курсель. Они проводили ее наверх в личные покои и помогли переодеться. Был сервирован обед, у Марии проснулся аппетит, и среди друзей она смогла поесть без опасений.

Среди ночи ее разбудили.

– Собирайтесь, – сказали голоса, принадлежащие не придворным дамам, а лорду Линдсею и лорду Рутвену.

– Что, в чем дело? – Она натянула одеяла.

– Мы отправляемся в путь. Одевайтесь.

Она огляделась. Женщин нигде не было видно.

– Куда? Зачем?

– Мы не уполномочены объяснять.

– Хорошо. – Она выбралась из постели. – Вы позволите мне одеться?

Они кивнули и отошли, во всяком случае, так ей показалось.

Все было как во сне. Или как нечто уже происходившее когда-то давно. Ее тоже будили, велели собраться, сказав, что отправят в тайное место…

Она быстро оделась в самые прочные одежды, выбрала сапоги для верховой езды. Ей попался грубый верховой плащ цвета ржавчины, именно такой, какой требовался. Да, это все уже было… Дамы… она должна поговорить с ними, должна передать с ними весточку. Она приготовила записку Босуэллу, коротко рассказав, что произошло, и заверив в своей верности.

– Пойдемте, – прозвучал от дверей голос Рутвена.

– Иду, – сказала она.

Проходя через переднюю комнату, остановилась. Там были дамы, которым велели ждать. Она направилась к ним, и Рутвен не остановил ее.

– Передайте сообщение Бальфуру в замок, – сказала она Марии Сетон. – Скажите ему, куда б меня ни увезли, пусть хранит мне верность и не сдает замок лордам. Я свяжусь с ним позже. И Босуэллу в Данбар. – Она сунула им в руки записку. Конверта не было. Ей все равно, прочтут они или нет. Она любит Босуэлла, и тут нет ничего постыдного или секретного.

– Пойдемте, – нетерпеливо произнес Линдсей. Линдсей – гордый юный лорд, осмелившийся вообразить, что сможет победить в поединке ее мужа.

Пожав на прощание руки мадам Ралле, она повернулась и пошла к двери.

Спустившись по лестнице и выйдя во двор, она снова принуждена была войти во дворец. Это было то самое место, где она пряталась и ползла, скрываясь от тех же людей или от их отцов после убийства Риччо. Тогда ее ждали Босуэлл и Хантли, а теперь не ждал никто.

– Садитесь, – приказал Линдсей, старший и более грубый из двух.

Он дернул за повод незнакомую лошадь, подвел ее и подсадил Марию в седло. Потом вскочил на своего боевого коня и направился к юному Рутвену. Откуда ни возьмись появилась группа вооруженных мужчин, и по сигналу все тронулись.

Поехали вниз по дороге к воде, дальше, вместо того чтобы направиться в Лейт, повернули налево к Куинсферри. На пристани поджидало судно, они с лошадьми быстро погрузились на борт. Переправа прошла гладко, и, высадившись на другой стороне, Мария надеялась выехать на дорогу в Стерлинг. Она предположила, что ее запрут в Стерлинге, в огромной крепости, и очень удивилась, когда они пустились без остановки в сторону Данфермлайна.

В темноте проскакали через маленький городок, пустились в открытое поле. Мягкий летний воздух даже сейчас был жарким, и она слышала, как заливаются соловьи в лесу. Въехали в Блейрадамский лес; Линдсей указывал путь, похоже хорошо ему известный. Здесь, в густой тьме, были другие звуки: резкие крики сов, ворчание хорьков, откуда-то из чащи доносился вой дикой собаки, недовольной, что ее потревожили.

К тому времени, как всадники выехали с другой стороны леса, восток начинал светлеть беловатым жемчужным светом. Мария разглядела неясно вырисовывающийся на свету холм Бенарти, а слева – темный холм Ломонд. Услышала крики гусей и вдруг сообразила, где находится и куда направляется: в замок Лохливен.

Конечно! Это был мощный замок на острове среди глубокого лоха, часто волнуемого штормами; но самое главное – им владела мать лорда Джеймса с большим выводком своих отпрысков некоролевской крови. У леди Дуглас было семь дочерей и три сына, кроме ее возлюбленного лорда Джеймса. Линдсей женат на дочери Дугласов, и первая жена старшего Рутвена была из Дугласов. Заключение Марии будет чисто семейным, в крепкой семейной темнице, где все стражи верны друг другу.

Она уже видела широкую спокойную гладь озера с берегами, густо заросшими тростником и колючками, слышала крики гнездившихся там гусей. Она приезжала сюда по разным случаям: они с Дарнли оставались здесь сразу же после женитьбы и ездили охотиться в близлежащую местность, вечером возвращаясь в лодке в убежище на острове, который в ту пору казался сказочным, идеальным, далеким – воплотившейся в жизнь мечтой влюбленных. Она даже обставила отведенные ей покои королевскими вещами.

У нее вырвался резкий смех, и Рутвен повернул голову посмотреть, что ее так позабавило.

«Покои мои ждут, – думала она. – Мечта новобрачной растаяла и превратилась в мечты заключенной».

Трижды взмахнули фонарем, и с острова в ответ мигнул свет, примерно в миле от берега. Пересели в небольшую лодку, двое приспешников Линдсея принялись грести, с легкостью работая мускулистыми руками. Переправа заняла очень мало времени, и сэр Уильям, сводный брат лорда Джеймса и хранитель замка, встретил их на берегу. Когда нос лодчонки врезался в заросли, оттуда выпорхнули вспугнутые птицы. Вода доходила почти до подножия толстых высоких стен, окружающих замок.

– Добро пожаловать, – кланяясь, хрипло проговорил сэр Уильям.

Мария вспомнила, что он был болезненным человеком, вечно посылавшим за лекарствами для груди от постоянного кашля. Хотя ему было почти столько же лет, сколько лорду Джеймсу, он вовсе не был таким солидным и плотным. Все это с лихвой возмещала его родная мать, леди Дуглас, тоже стоявшая рядом.

Мария знала ее раньше, и, хотя эта леди всегда была с ней приветлива и старалась сделать ее пребывание в Лохливене приятным, между ними неизменно оставалась извечная женская неприязнь: обе были красивы, но одна молода, а у другой все в прошлом. Теперь леди, улыбаясь, приветствовала своего зятя Линдсея.

– У нас есть ордер на ее заключение, – громко сообщил Линдсей, – подписанный Мортоном, который возглавляет лордов в отсутствие лорда Джеймса.

Сэр Уильям дрожащей рукой принял бумагу и поднес ее поближе к глазам, чтобы прочесть в скудном свете. Потом сложил и приготовился отбросить, но Мария спросила:

– Могу я прочитать? Я имею право знать, что там написано.

– О… да. Здесь написано: «Приказано лорду Уильяму Дугласу содержать в Лохливене и строго следить за пребыванием ее величества в замке. Содержать и беречь ее от несчастья следует до тех пор, пока она не согласится отречься от своего так называемого супруга графа Босуэлла, злодея-насильника и жестокого убийцы, который желает захватить и уничтожить невинного младенца-принца, как поступил он с его отцом, и таким образом, тиранией и жестокими деяниями, узурпировать королевскую корону и добиться управления королевством».

Она рассмеялась.

– Вы же сами держите принца в безопасности в замке Стерлинг! А по поводу жестокого убийцы, милорды Линдсей и Рутвен, я видела ножи в ваших руках, когда убивали Риччо. Я простила вас с Мортоном за то преступление, как обещала, когда вы были в моей власти.

Рутвен шагнул вперед и схватил ее за локоть.

– Хватит об этом. Это все было до того, как вы лишились рассудка благодаря любовному зелью графа Босуэлла.

Она снова расхохоталась, на сей раз безнадежно.

– Вам ясно? – спросил Рутвен. – Мы обязаны поместить ее в надежное и спокойное место.

– Да, да, – подтвердил сэр Уильям, указывая дорогу.

Она прошли через укрепленные ворота, и Мария увидела, что ее ведут не в прежние покои в квадратной башне, а через зеленый внутренний двор к круглой башне, встроенной в юго-восточный угол. Леди Дуглас отперла мощную деревянную дверь и жестом пригласила войти.

Внутри было темно и сыро. В комнате на первом этаже стояла лишь самая простая мебель: круглый стол, три стула, два старомодных подсвечника в огромных шандалах из кованого железа.

– Постель наверху, – сказала леди Дуглас.

Мария медленно втащилась по винтовой лестнице, держась за перила. И точно, аскетическая односпальная кровать стояла в углу. Света почти не было, и даже пол не застлан. Стоя позади, леди Дуглас держала свечу.

– Вот как вы встречаете почетных гостей? – проговорила Мария, но тон ее был мягким.

Где же постельное белье, софа из черного дерева? Скорее всего, украдены. Эта крохотная комнатушка в башне обставлена хуже, чем та, в Данбарском замке, куда ее увез Босуэлл. Там все было иначе, совсем иначе, ибо там был он, а ей все равно, где жить, лишь бы с ним.

Леди Дуглас смущенно смотрела в сторону. Вдруг с лестницы в комнату вошел кто-то еще – молодой человек, почти ровесник Марии, с огромными голубыми глазами, обрамленными длиннейшими черными ресницами.

– Они говорят, вы можете послать за двумя вашими камеристками, – сообщил он. – И за врачом или секретарем.

– Это Джорди, мой младший сын, – пояснила леди Дуглас.

Один из них. Еще один враг. Но симпатичный, с волнистыми темными волосами и цветущим лицом. Прочие члены этого семейства выглядят совсем по-другому.

Мария почувствовала громадное облегчение.

– Так передайте, что я предпочла бы Марию Сетон и… – нет, Марию Ливингстон не надо, у нее есть семейные обязанности, – и Джейн Кеннеди. И Клода Но, моего секретаря.

– С радостью, ваше величество, – весело сказал он.

Смеется над нею? Она слишком устала, на сердце у нее было слишком тяжело, чтобы обращать внимание.

Она бросилась на маленькую кровать. Все кружилось вокруг балки на потолке, которая словно бы превратилась в ступицу огромного вращающегося колеса. Снаружи вода плескалась о камни башни, и она ощущала запах влаги. В комнате на первом этаже будет темно и сыро. Подходящее место для заключения. Как в открытом море.

В море… в море с Босуэллом… Она погрузилась в глубокий сон.