Посланники покидали Стерлинг; мало-помалу прощались и прочие придворные. Примерно с неделю до разъезда Мария наслаждалась тайными встречами с Босуэллом, устраивала их, нашептывая ему указания под самым носом у знатных гостей.

«Встречаемся в аудиенц-зале… в пустых покоях, оставленных графом Атоллом… в башенной комнате, что выходит на Кингз-Нот…»

И он приходил туда, поджидал, изголодавшись по ней, явно забыв все свои сомнения. В холодных комнатах они могли лишь обниматься, целоваться и разговаривать. Но в теплых покоях, покуда оттуда не вынесли кроватей – слуги всегда оставляли время для проветривания постелей, – можно было сорвать с себя все, что их разделяло, и насладиться естественной наготой. Мария распускала волосы, они оставались единственным ее покровом, и Босуэлл перебирал и целовал пряди, лаская их так, словно они обладали чувствительностью. Она ложилась на спину, свешивала голову с кровати, демонстрируя нежный изгиб длинной шеи с прозрачной алебастровой кожей, и он видел, как под ней пульсирует кровь. Тело ее было стройным, изящным и при особом освещении казалось ожившей статуей.

– Ты – богиня, которой назвал тебя Ронсар, – бормотал он, – только, надеюсь, он видел тебя такою лишь в своем поэтическом воображении.

Она рассмеялась.

– В те времена я всегда была укутана в белое.

– Ты и сейчас укутана в белое, в свою великолепную кожу.

Он, казалось, отбросил все запреты, вместе со своими моральными принципами.

Но провести вместе долгое время, чтобы насытиться, никак не удавалось; встречи устраивать было трудно, постоянно приходилось оставаться настороже, за ними непрестанно наблюдали. И пребывание вместе в настоящей постели, в комнате с камином, оказывалось редким и долгожданным подарком.

И все время надо было ублажать леди Босуэлл, леди Босуэлл, задававшую вопросы, леди Босуэлл, начинавшую тревожиться и желавшую поскорее уехать.

На Рождество Мария собрала всех оставшихся лордов – лорда Джеймса, Мейтленда, Аргайла, Хантли и Эрскина. Она развернула свиток с прощением изгнанникам и медленно прочитала его.

– Они все вернутся, получив мое прощение, – сказала она. – Можете встречать своих братьев, и давайте помолимся, чтобы это положило конец всем разногласиям и раздорам.

В тот вечер Дарнли оседлал своего любимого белого коня, выбрался из замка Стерлинг и направился прямо в Глазго и во владения своего отца.