Мария услышала мягкий стук в дверь. Она ожидала его, в застывшей позе сидя в кресле, а теперь не хотела вставать и идти навстречу. Стук повторился настойчивей.

Ей хотелось увидеть его, и она не могла его видеть. Пока она не увидит его, память сохранит ту ночь в церкви точно такой, какою она была, – прекрасным, великолепным, абсолютно свободным – свободным от всяких расспросов и душевных излияний, и извинений, и обещаний – божественным сюрпризом и подарком.

«Я хотела бы никогда его больше не видеть; я хотела бы умереть той ночью, умереть в ту секунду, когда воротилась в свою постель», – думала она.

Той ночью она поспешно шла через двор в снегопад, промочив ноги. Ступни вот-вот должны были закоченеть или уже онемели, но она ничего не чувствовала. Ринулась в свою комнату, даже не заговорив с мадам Ралле или Марией Сетон, и закрыла за собой дверь. А потом улеглась, совершенно счастливая, и грезила ночь напролет.

Следующие несколько дней со всеми торжествами она провела словно в трансе. Она видела, как Дарнли спускается по крутой дороге в город – должно быть, выпивать, – но это не имело никакого значения. Приметила даже Арчибальда Дугласа, прошмыгнувшего через двор. Приняла сэра Кристофера Хеттона, лениво отметила, как он хорош собой, и попыталась угадать, нравится ли он Елизавете. Каждый день она проходила мимо церкви, поворачивала голову в ее сторону, отдавая ей дань уважения, считая ее самым священным местом, в каком она когда-либо бывала.

Она не встречала Босуэлла, хотя постоянно натыкалась на его жену. Леди Босуэлл стала вдруг вездесущей, как будто размножилась после той ночи. Мария не могла удержаться, чтобы не разглядывать ее очень внимательно, пытаясь точно запомнить, во что она одевается. В зеленое – не потому ли, что Босуэллу особенно нравится этот цвет? Она наряжена в это платье, чтобы угодить ему?

Сперва она чувствовала облегчение от того, что не видит его. Потом мало-помалу пришла к подозрению, что он ее избегает. Приближалось время отъезда гостей. Обеспокоенная, она решилась вызвать его. Ибо просто немыслимо, чтобы они расстались, не сказав ни слова, хотя в глубине души Мария предпочла бы именно это. Она не вынесет, если он вымолвит слово, которое похоронит даже воспоминание.

У него есть другие женщины, должны быть другие женщины. За прошедшие несколько дней она разузнавала о них, чтобы помучить и наказать себя. Выходило, что до тех пор он уже был женат дважды, если так можно сказать: был «на подхвате» у Дженет Битон и жил в гражданском браке с норвежкой. Его с ними, конечно, ничего не связывало, но ведь они что-то же значили для него?

Теперь стук был громким и требовательным. Мария встала и отворила дверь.

Даже в этот момент она оказалась не готовой к тому впечатлению, которое получила, увидев его вновь, после полного погружения в воспоминания. Он стоял перед ней, настоящий, реальный, нетерпеливо ожидающий, когда его впустят.

– Входите, – тихонько сказала она, отступая в сторону.

Он почти ворвался в дверь и захлопнул ее.

– Вы заставили меня простоять там так долго, что кто-нибудь наверняка заметил! – с досадою упрекнул он.

Все было совсем не так, как она воображала. Настоящий Босуэлл был расстроен.

– Я позаботилась, чтобы никого не было, – оправдывалась она. – Все ушли смотреть на штурм замка.

– Если он в самом деле стоит целой королевской казны, как болтают, нам тоже надо бы пойти посмотреть. Нас обоих будут потом расспрашивать, и мы должны знать, что там происходит.

Стоит королевской казны.

– Мы пойдем. Через минуту. Поодиночке, конечно. – Она помолчала. – Что вы хотели сказать этой «королевской казной»?

– Просто так говорится.

– Боюсь, справедливо.

– Мария – думаю, я могу называть вас так здесь, наедине, – пожалуйста, не начинайте этой темы.

Она отвернулась и жестом пригласила его сесть на большую кушетку у огня. Он повиновался, она села напротив, разложив юбки так, что они полностью закрыли диван, и обхватила руками колени.

– Не знаю, что вы имеете в виду, – проговорила она наконец.

Огонь рядом в камине стрельнул и взметнулся.

– Я имею в виду обсуждение вопроса о вашем муже, и о том, что сделано, и о том, что нам делать, и прочее. Мария, что было, то было. Но я не в силах продолжать этого. Смейтесь или назовите меня трусом, я не могу быть любовником замужней женщины.

– Значит, вас останавливает не корона моя, а обручальное кольцо?

– Да. – Он усмехнулся. – Стыдно признаться, я рассуждаю, как пуританин, только это единственное, чего не дозволяет мне кодекс чести. На прошлой неделе я нарушил его, но в припадке страсти. Если снова нарушу, это произойдет уже не в припадке страсти, а, так сказать, по холодном здравом размышлении.

– Ты понимаешь, что именно за это я и люблю тебя? – сказала она. – Вот за эти непоколебимые принципы? Благодаря им ты такой, какой есть, такой, кого я полюбила.

– Мария, пожалуйста, перестань! Разве нельзя оставить и позабыть все это? Я буду служить тебе так же верно, как всегда. Но я предпочел бы никогда более не встречаться наедине. Это опасно.

Он спокойно смотрел на нее. Рана на его лице превратилась в шрам и скоро превратится в одно воспоминание. «Ему хочется и ночь в церкви превратить в шрам», – подумала она.

– То есть ты хочешь, чтоб мы отныне виделись только по необходимости и на глазах у других, – мягко подытожила она. – Ты похоронишь то, что было, постараешься забыть, и со временем это тебе удастся.

– Да. – Он не отвел глаза.

– Я не хочу забывать это, – сказала она.

– Я не могу запретить тебе помнить.

– О, Босуэлл! Я люблю тебя! Я не могу тебя отпустить, отослать по той дороге в Стерлинг и дальше, опять на границы! Я не могу притворяться!

– Ты должна. Если не сможешь скрыть происшедшее, погубишь нас обоих! – тревожно воскликнул он.

– Я не нравлюсь тебе? – услышала она свой собственный голос и возненавидела себя за то, что у нее вырвались эти слова. Это была мольба; она умоляла, как нищая из толпы, которая даже сейчас собиралась у ворот внизу, на дороге к замку, выпрашивая крошки и объедки от банкета.

Он поднялся с дивана, явно чувствуя себя так неловко, что ей показалось, будто он хочет избавиться от ее присутствия. Она тоже встала, и, поразив ее до ошеломления, он взял ее за обе руки и привлек к себе.

– Да, ты мне нравишься. Ты понравилась мне с первого взгляда, как только я увидел тебя маленькой девочкой во Франции. – Он держал ее крепко, но в этом объятии была не страсть, а лишь одна нежность.

– Ты видел меня во Франции? – переспросила она слабым удивленным голосом. – Как это было?

– Я видел тебя много раз, когда ты проезжала мимо в карете. Разве я никогда не говорил, что был во Франции во времена твоего детства?

– Нет, никогда. Я не знала. Что ты там делал?

– Учился. В Шотландском колледже, в Сорбонне. Жил в комнатке прямо под стеной Филиппа-Августа. И встречал тебя, проезжающую в карете в Лувр или по улице Сент-Антуан на турниры, стоял и смотрел и думал, что это самое прелестное, самое очаровательное дитя, какое я когда-либо видел. Благодаря тебе я гордился своим шотландским происхождением! Я мог показать тебя моим друзьям и сказать: «Она из Шотландии; смотрите, какие у нас красивые девочки!» Ты была намного прекрасней принцесс Валуа! – Он почти касался губами ее уха, она кожей чувствовала его теплое дыхание.

– Значит, ты меня видел? – твердила она.

– Я следил за тобой. Я даже ходил на эти жалкие турниры, только чтобы тебя увидеть. И ты была там, в окружении Гизов или Валуа, и блистала ярче всех. Я думал, что ты… ангел. – Он рассмеялся, словно с досадою вспомнил о потерянном сокровище.

– Но тебя не было на том турнире, где… был убит король?

– Нет. Я вернулся в Шотландию, когда мне исполнилось двадцать один год, чтобы вступить в права наследства. Это было еще до твоей свадьбы. – Теперь губы его коснулись уха, и он едва не поцеловал его.

– Я люблю тебя, не оставляй меня, – попросила она, пряча лицо у него на плече, целуя в шею.

Он затрепетал, поцеловал ушко, как ей хотелось, она повернула к нему лицо, ища губы. Он не стал колебаться, поцеловал ее со всей той яростной страстью, с которой так упорно боролся.

– Люби меня и раздели мою судьбу, – прошептала она. – Я не могу расстаться с тобою.

– Мы не можем быть вместе и не можем расстаться, – сказал он. – Отменная пытка. – Он отпустил ее. – Я не знаю, что делать, куда идти и даже как жить дальше.

– Ты сказал, что кодекс чести не дозволяет тебе этого. Я понимаю… И чту это. И в то же время не вынесу.

– Но я не могу с этим жить! – Лицо его выражало страшную муку. – А что случается с человеком, который не может жить в согласии со своей честью? Разве любовь служит заменой или вознаграждением? Не знаю. В Шотландии еще никто никогда не поступался честью ради любви; у нас нет великих любовных традиций. В Шотландии не найти ни Тристанов с Изольдами, ни Ланселотов с Гиневрами, ни Парисов с Еленами, ни Антониев с Клеопатрами.

– Значит, мы станем первыми. Я буду гордиться этим.

– Уподобиться язычникам? – Он опустился на колени, глядя на турецкий ковер перед камином, и вдруг заметил: – Неверные делают очень красивые вещи. Даже кривые сабли покрывают резьбой и усеивают драгоценными камнями. Черепица в домах и мечетях разноцветная и обожженная для прочности. – Он поднял на нее глаза. – Мир велик, миледи.

Она опустилась рядом с ним на колени.

– Нет. Он очень мал. Он весь здесь, в этой комнате, где мы с тобой.

– Вся трагедия наша в том, что это не так. Вокруг этой маленькой комнаты – Шотландия, а она неохотно прощает грешников. Чтобы выбраться в большой мир, пришлось бы бежать через Шотландию, где нас забросают камнями и объявят преступниками. Ты этого хочешь?

– Нет, но я верю, что мы как-нибудь уклонимся от камней. Судьба бывает милостива, Босуэлл. Должна быть.

– Так думают все, кто любит. Только мы вынуждены считаться не с судьбой, а с людьми. Судьба – это только общая сумма всего, что делают люди.

В комнатке совсем стемнело. Скоро должен начаться штурм искусственного замка.

– Мария, – проговорил он, – если нам суждено жить в мире среди людей, заставляя их играть роль нашей «судьбы», мы должны холодно глядеть на всех, кроме нас самих. Ты подумала о моем предложении? О Мортоне и Линдсее и других изгнанниках? Ты вернешь их?

– Да. Если ты советуешь, – подтвердила она. – Но трем самым худшим я никогда не позволю вернуться! Ни подлому Джорджу Дугласу Постулату, который заколол Риччо, перегнувшись через мое плечо, ни Патрику Беллендену, который целился рапирой мне в грудь, ни Эндрю Керру, который намеревался прострелить мне бок. Я никогда не разрешу им въехать в Шотландию. Нет, никогда!

– Как прикажете, – сказал он. – Велико милосердие ваше.

И тут до них донеслись хлопки. Она побежала к окну и воскликнула:

– Замок! Он взорвался! О, посмотри!

Он подошел к окну и стал смотреть, как стены фальшивого замка на зеленом лугу внизу, сиявшие изнутри желтым светом, начали рушиться. Из обломков взлетали огненные шары и лопались, рассыпая тучи искр. Потом все строение вдруг вспыхнуло и послало в ночное небо карусель цветных огней.