Шагнув в церковь, он заколебался, идти ли дальше. Королева явно желает побыть одна. И Господь свидетель, она заслужила это после нескончаемого напряжения во время церемонии и опасений, что Дарнли может вдруг все испортить.

«День прошел на удивление удачно», – думал Босуэлл. И королева показала себя в полном самообладании, независимо от того, что она чувствовала там, в душе. За это он просто восхищается ею. Да, она заработала право пробыть в одиночестве несколько минут – редких и драгоценных для королевских особ.

Но после беседы с лордом Джеймсом ему обязательно надо было поставить ее в известность. Королевским особам непозволительно оставаться в неведении и выпускать дело из собственных рук. Ей надо было сказать.

Поэтому он пошел следом за ней, смотрел, как она долго стояла на крепостной стене, не решаясь приблизиться. Но когда она вошла в церковь, он понял, что должен идти.

И вот она обернулась и смотрит на него.

– Простите меня, – сказал он. – Я видел, как вы сюда вошли. Я искал случая поговорить с вами наедине. – Он мягко прикрыл дверь.

По выражению ее лица он не мог судить, рассердилась она или нет. Но все равно надо продолжать.

– Лорд Джеймс сообщил мне сегодня вечером, что в Стерлинге есть еще один, незваный гость, – проговорил он.

– Да. Я заметила, что вы были погружены в беседу. Кого же он видел?

– Арчибальда Дугласа.

– О боже! – огорченно вскрикнула она и всплеснула руками. Свеча погасла. – Этого головореза, кузена Мортонов! Неужто вся их банда такая? Зачем он тут?

– Наверно, думает – или надеется, – что вы вернете его благородного кузена из ссылки.

– Никогда!

– Он хочет просить за него и, похоже, уже переговорил с графом Бедфордом, а также и с лордом Джеймсом.

– И что?

– Они оба считают, что вам следует его вернуть, но по разным соображениям. – Он подошел в темноте поближе, чтобы говорить тише. – Королева Елизавета желает, чтобы мятежники воротились домой. Она уже намекала Бедфорду. Может, ей надоело кормить семь десятков нахлебников. Бедфорд получил указание до отъезда обсудить это с вами. А лорд Джеймс хочет вернуть его потому, что считает, что он может как-то… помочь уладить дело с Дарнли.

– Это еще почему?

– Дарнли боится его. Если Мортон возвратится в Шотландию, это будет вернейший намек на то, как мало тут ценят Дарнли; это его напугает и приведет в чувство. Такого человека, как… ваш супруг, можно держать в руках, только играя на его алчности или на страхе.

– И вы полагаете, что до сих пор в нем преобладала алчность? Что, может быть, все его поступки были продиктованы алчностью – включая женитьбу на королеве?

– Мадам, я этого не говорил. – Он придвинулся еще ближе; было странно стоять в полной тьме и разговаривать, слыша только голос.

– Но подумали! Да, вы уверены, что он женился на мне из одной жадности! Что ему не было до меня дела и он демонстрировал это с той самой минуты, как надел мне на палец кольцо и его титулы огласили на Маркет-Кросс, пока он лежал в брачной постели!

– Мадам, я не могу судить о подобных вещах. – Босуэлл чувствовал, что она совсем близко, и боялся пошевелиться.

– Но вы так считаете! Я знаю!

– Если это так, стало быть, он дурак! Но мы-то знаем, что он дурак. – Босуэлл протянул руки и обнял ее. – Владеть всем этим и пренебречь! О, какой дурак! – И, совершенно не думая о том, что он делает, неожиданно поцеловал ее. Губы ее были нежными, как лепесток белой лилии.

Поцелуй длился, он слышал, как трепещет она в его руках, нежно привлек к себе, прижался всем телом и мгновенно превратился в неугасимый огонь желания, пламенем охвативший все его существо. Тело его задрожало. В ней была колдовская магия, она пробуждала страсть. Он снова поцеловал ее, ощущая, как они льнут друг к другу, желая слиться в единое целое.

У нее есть муж, он сейчас в королевских апартаментах, рядом, рукой подать. А его поджидает жена.

«Нет», – сказал он про себя. Или произнес вслух? Это было бы двойной изменой, да к тому же насилием над королевой – предательством. Ей стоит лишь кликнуть стражу.

Но она не кликнет. Он это знает. Она храбрая, своевольная и не боится страсти. Тут она превосходит его, ибо при всех своих приключениях ему никогда не приходилось рисковать ради этого. Он удовлетворял страсть, только когда это было легко, и отказывался, когда было трудно или опасно.

Желание захлестывало его, заглушая все мысли. Они упали на колени на свободном местечке за алтарем.

– Запри двери, – сказала она.

Он ждал, что она поколеблется перед алтарем и святилищем.

Босуэлл встал на ноги, побрел в темноте на ощупь и припер дверь тяжелым стулом.

– Ни огонька, ни звука… – шепнул он. – Никто не подумает войти.

Она сладко тихонько рассмеялась, и этот смех еще больше воспламенил его и без того горящее тело.

– Я одна, – проговорила она. – Не могу поверить. Я никогда не бываю одна. Эта крошечная часовня… такая старая… меня просто дрожь пробирает… Когда-то Шотландия была на краю света… и теперь иногда вспоминаешь об этом. – Она задыхалась, и слова выходили прерывистыми. – Я хочу, чтоб ты взял меня, забрал в самый дальний угол земли, туда, куда ходил по морям, в те места, что знакомы тебе, в Индию…

– Ш-ш-ш! Ты сумасшедшая! – Он зажал ей рот поцелуем. Губы ее, задрожав, раскрылись.

В маленькой церкви было холодно, как в склепе. Снаружи шумел ветер, раздавался мягкий шорох бьющихся в два небольших окошка снежинок. Снег засыплет церковь и укроет их.

Ему пришлось опустить ее на пол. Камни были ледяными и грубыми. Он рванул на себе плащ, нащупал застежки, сорвал его и расстелил.

– Ложись сюда, – шепнул он. Алтарь был всего в нескольких дюймах; он задевал его плечом, поспешно развязывая тесемки и стаскивая нижнее белье. Раздеваясь, он не мог удержаться и все целовал ее, нащупывал губами впадинки на шее, ловил нежные ушки, поглаживал щеки. Она чуть не плакала от желания и ответного чувства.

Он просунул руки под платье. Было слишком холодно, чтобы раздеться совсем. Он ощупал ее ноги, совершенно заледеневшие, медленно провел ладонью по шерстяным чулкам. Ноги у нее были длинными и сильными. Он осторожно приподнял юбки, лаская бедра. Она слегка застонала и, казалось, вот-вот лишится чувств. Он дотянулся было до самого сокровенного уголка ее тела, но отдернул руку. Это будут единственные минуты, которые им суждено провести вместе, так что не надо спешить и приближать конец.

Он приподнялся, расстегнул на ней плащ, разрывая парчу и бархат. Поцеловал корсет на груди, ощутил под ним плоть, вздымавшуюся и опадавшую. Поцеловал ключицу, груди – пышные, он знал это, – под бархатом, запачкав его слюной. Он ощущал через ткань, даже через два слоя одежды, как соски ее затвердели и напряглись. Он весь напрягся и так возбудился, что готов был вот-вот взорваться.

– Зови стражу, казни меня, – шепнул он. – Нет, ты слишком милостива, ты никогда этого не сделаешь…

Она поцеловала его в ответ, сперва проведя по губам языком, ощупав все выпуклости и впадинки на них, потом раскрыв рот и пробуя его на вкус. Изогнулась, умудрилась стащить шелковые панталончики, они сползли по ногам, с которых были скинуты башмаки; потом вновь опрокинулась на спину, чувствуя между ногами его тело. Их нагие тела разделяли два слоя одежд – ее плащ и юбки. Она положила ладони на его голые мускулистые ягодицы и попыталась прижать покрепче, словно надеясь спалить мешающую одежду.

– Я умираю… Я не вынесу… – Голос ее прерывался и замирал. – Положи конец моим мучениям.

Медленно, почти торжественно, он поднялся, присев на пятки, и поднял тяжелые пышные юбки. Он дрожал, колени тряслись, раненая рука на перевязи онемела. В свежем чувствительном рубце на животе пульсировала горячая боль. Он умрет, если не покончит с этим.

Она обвила его ногами, притискивая к себе. Ноги, длинные, стройные, сомкнулись у него на спине. Он чувствовал, как погружается в нее, в нечто темное, открытое, манящее. Но что-то еще сдерживало его – она вела себя почти как девушка, совершая поспешные неуверенные движения. И эта девичья незрелость оказалась острее всего, что он когда-либо встречал и испытывал. Внезапно он испугался, что увлечется открытиями и при всей неожиданности происшедшего вообще не доставит ей наслаждения.

– О, мой самый любимый, – прошептала она, извиваясь под ним. Тело ее колыхалось, голова поднималась и падала, голос то таял, то приближался к самому уху, то вновь уплывал.

Все это ошибка, ошибка, ошибка… Какая-то часть его существа содрогнулась от внезапного ужаса. Все это опасно во всех отношениях… хуже засады, в которую он попал на болоте, все это визжит о безумии и опасности… И тут волна чистейшего наслаждения, какое он когда-либо переживал, накатилась и затопила его, поглотив целиком. Он сгорал в огне.

Она кричала, цепляясь за его спину, терзая камзол. Он слышал, как постукивают оторвавшиеся жемчужины, как они сыплются на камни рядом с расстеленным плащом. Спина его выгнулась, а ее ноги судорожно сжались. Она готова была завизжать, но он быстро закрыл ей рот поцелуем. Тело ее бешено билось в конвульсиях. Потом его собственное вновь начало содрогаться, и он ощутил, как прорывается долго копившаяся страсть, заливает ее и топит его. Она дрожала, подергивалась, впившись пальцами в бархат на его плечах, оторвала от его губ рот, хватая воздух.

И тут вдруг все кончилось, и оказалось, что они просто лежат на полу в холодной маленькой церкви. Мария протянула руку, коснулась подножия алтаря. Она приходила в себя, дыхание ее замедлялось. Она в смущении закашлялась и попыталась сесть, чтобы несколько взять себя в руки. Одна рука ее шарила вокруг, нащупывая сброшенную одежду, другая, дрожа, откидывала со щек мокрые от испарины пряди волос. Она по-прежнему возбужденно дышала.

Мысли Босуэлла неслись в бешеном темпе. «Что я наделал? Что произошло?» Ему было трудно сосредоточиться, когда тело еще не утихомирилось, а сердце тяжело билось. Он взял Марию за руку, зажал ее между ладонями и прижал к сердцу.

– Пожалуйста, не раскаивайтесь ни в чем, – проговорил он наконец. – Я обещаю никогда не говорить об этом, никогда ничем не напоминать. Но вы должны знать, что я сохраню это драгоценное воспоминание навеки – как память, а не как повод домогаться милости или власти.

Она не отвечала, а, склонив голову, продолжала попытки одеться. И его вдруг пронзила любовь к ней.

Он сам оделся. Ему не хотелось, чтобы этот момент проходил. Она поднялась и, подобрав его плащ, молча протянула ему. Он принял его и накинул на одно плечо.

– Мы повенчаны с другими, – шепнул он.

– Я хорошо помню об этом, – сказала она в темноте спокойным голосом. – Я люблю вас, лорд Босуэлл. Я давно мечтала о вас и об этом. По-моему, я видела это еще до того, как оно произошло, каким-то образом заглянув в будущее. Так что живу с этим уже давно.

– С чем вы живете?

– С тем, что случилось.

– Но что случилось? Что это может значить для нас, когда оба мы в браке, а вы – царствующая королева?

– Этого я не знаю. Я знаю только, что люблю вас.

Не дожидаясь ответа, она вытащила стул и открыла дверь. На него налетел порыв влажного ветра со снегом.

Дверь закрылась. Она ушла. Он даже не слышал ее шагов по камням, так они были легки.

Он встряхнул и разгладил плащ, набросил на плечи. Провел руками по волосам, надел шляпу. Потом тоже открыл дверь и пошел через верхний двор к освещенным покоям отведенных для гостей апартаментов. Храни Господь, чтобы никто не играл в кости и не пел в ближних залах, чтобы никто его не приметил.

Но было уже очень поздно. Сколько времени они пробыли в церкви? Безусловно, не слишком долго, хотя в тот миг казалось – вечность. Вроде бы все улеглись в постель.

Он вошел в собственные покои. Слуги тоже ушли. В спальне сидела леди Босуэлл и писала при свече. Она еще была одета и кивнула ему с вежливой улыбкой.

– Все было очень мило, правда? – мягко сказала она.

– Правда.

Он поспешно разделся за ширмой, переоделся в ночные одежды и пошел к кровати. Улегся и, когда жена его легла, притворился, что сразу заснул.

На следующее утро он пробудился рано, если можно сказать, что вообще спал. То была странная ночь с неотступным присутствием Марии в мыслях и сердце, и даже, кажется, в теле – растревоженные раны болели. От шероховатого пола остались ссадины на коленях, растянутая шея ныла, хоть он и пытался обмануть себя, уверяя, что ничего не случилось.

Случилось. И внезапно его обуял страх перед тем, что должно или может последовать дальше.

Жена заворочалась рядом, вздохнула и перевернулась на другой бок. Видеть ее спящей было приятно, успокоительно – единственная физическая радость, которую она могла ему дать. Но приятно и успокоительно лишь потому, что она не знает. А если б узнала… это совсем не то, что с Бесси Кроуфорд. Это… что это? Измена? Не совсем, ибо королева сама проявила желание. А король не настоящий, так что наставить ему рога – тоже не измена, каковою английский парламент признал рога, наставленные Генриху VIII.

Генрих VIII, внучатый дядя королевы. Похотливый старый козел со своей похотливой козой-сестрицей – эта кровь течет в жилах королевы, а та ее доля, что не принадлежит Тюдорам, принадлежит Стюартам и никогда не бывает холодной. Кровь королевы была так горяча прошлой ночью, что закипела бы, если бы вылилась на церковные камни…

Это воспоминание, к огромному его стыду, волновало. То, что она свалилась и занималась любовью, как деревенская девка, сбивало с толку. Лучше думать о том, что это означает и к чему приведет: к неприятностям. К колоссальным неприятностям, по сравнению с которыми Джок-Заповедник со своим двуручным мечом – пустое место.

Стать королевским любовником – значит пойти на риск зачать с ней ребенка. Для незаконных королевских отпрысков предусмотрены соответствующие почести и привилегии, но важно то, что королеве это не принесет чести.

Стать королевским любовником – значит пойти на риск разъярить ее странного, непредсказуемого супруга.

Стать королевским любовником – значит пойти на риск превратить во врагов всех окружающих, всех советников. Они будут считать его Дианой де Пуатье в мужском обличье, угрозою для себя и для своей власти.

Стать королевским любовником – значит опозорить ее в глазах религиозных противников, прихожан Нокса, которые возмутятся скандальным событием и, может быть, попытаются сместить ее с трона. Они уже кличут ее «блудницей», как Римскую церковь «блудницею вавилонской», но это совсем другое. Чтящая Библию Конгрегация искренне и превыше всего ненавидит именно плотский грех.

Он буквально содрогнулся, услышав мысленно их визгливые крики, зная, с какой радостью добрые граждане Эдинбурга разносят ругань, сплетни и вести об изменницах, забрасывают их гнилыми фруктами, хлещут кнутами и даже клеймят. А если узнают, что королева-католичка с одним из своих женатых придворных каталась нагишом по полу в церкви…

Ему стало плохо. Он так резко сорвался с постели, что разбудил свою жену Джин, схватил ночной горшок, и его вырвало. При виде же содержимого горшка стало еще хуже, и он изверг все, что было в желудке.

Джин пробормотала что-то сочувственное, поднялась с постели, чтобы дать полотенце утереться. Смочив полотенце водой, она нежно обтерла ему лицо.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она, глядя на покрасневшее лицо и налитые кровью глаза. – Наверно, съел что-то несвежее.

– Наверно. – Он встал с колен и нетвердо побрел к столу, где стояла бутылка вина. Что-нибудь, чтобы смыть отвратительный привкус во рту. – Прошу тебя, ложись спать, – сказал он. – Еще слишком рано. – Он прополоскал рот вином, потом проглотил. Ему тоже хотелось спать. Теперь, может быть, удастся.

Укладываясь в постель и натягивая одеяла в рассветном холоде, он почувствовал приятное успокоение в пустом желудке благодаря небольшому глотку вина.

Оставалось еще одно.

Стать любовником королевы – стать любовником этой королевы – значит провести жизнь в раю. Это женщина, которой он давным-давно мечтал обладать, – прекрасная, страстная, всецело сливающаяся с ним во тьме. За те несколько минут она доказала, что способна удовлетворить все его желания, остававшиеся до сих пор невысказанными и неразбуженными.

Утром, после вторичного пробуждения, Босуэлла посетил визитер – лорд Джеймс.

– Можно войти? – спросил он. – Надеюсь, я вас не побеспокоил?

– Нет, нисколько, – принудил себя сердечно ответить Босуэлл. Желудок все еще беспокоил его, но он удовлетворился тем, что неплохо выглядел и сумел стерпеть непомерную боль, одеваясь и совершая туалет. – Я просто жду, когда придет время отправляться на бой быков в королевский парк.

– Да, столько всевозможных развлечений, – хмыкнул лорд Джеймс, и Босуэлл по плотно сжатым губам заметил, что он изо всех сил сдерживается. – Можно войти? – повторил он.

Босуэлл жестом пригласил его и провел в дальнюю комнату, где им никто не мог помешать.

– Должно быть, какое-то срочное дело привело вас ко мне в столь ранний час. В чем оно состоит? – Босуэлл терпеть не мог проволочки и хождение вокруг да около.

– В нашем, по общему мнению, дурачке, – сказал Джеймс. – Вы собираетесь поговорить с королевой по поводу дела Мортона и прочих убийц? Мне кажется, вам удастся ее убедить. – Он смотрел прямо в глаза Босуэллу с жуткой соколиной проницательностью.

Он что, догадывается?

– Почему я? Вы ее брат и всегда были первым министром.

– Ну, оставим лесть. С тех пор как вы были ранены в героической стычке на границе и поразительным образом избежали смерти, ваше слово для королевы – закон. Она сделает все, о чем вы попросите. – Он все глядел на него, не сводя глаз. – Раны, нанесенные мечом, обеспечили вам полное доверие.

– Но зачем мне хлопотать о возвращении убийц Риччо? И кстати, зачем это вам?

– Мортон во многих отношениях человек нужный. – Лорд Джеймс тщательно выбирал слова и подолгу думал над каждым. – Дарнли перехитрил его. Он знает Дарнли лучше, чем вы, или я, или даже сама королева. Говорят, человека по-настоящему узнаешь только после того, как он предал тебя. – Джеймс помолчал. – После нашего разговора в Крэгмиллере я с огромной тревогою и печалью раздумывал, как сдержать наше слово, данное королеве, и избавить ее от Дарнли. И пришел к выводу, что Мортону лучше знать.

«Да. Убить его. Так вот каков план, – думал Босуэлл. – Так вот что надо сделать! Мы разрешаем вернуться в Шотландию самым смертельным его врагам, родственнику, которого он предал и который уже стал убийцей… – Босуэллу опять стало плохо. – Что, если они узнают мою тайну? Как они этим воспользуются?»

– Так вы поговорите с королевой в ближайшее время? – упорно твердил лорд Джеймс. – Разумеется, прочие советники тоже будут настаивать, но если вы присоедините свой голос к нашим и к королеве Елизавете…

– Я же сказал, что поговорю. Если вы советуете.

– О да, я советую.

– Прекрасно. Я сделаю это сразу же, как только представится возможность.

Босуэллу казалось, что перед ним разверзается страшная пропасть. Убийство, любовная связь, измена – все это сразу; трудно свыкнуться за несколько часов. Он слабо улыбнулся.

– Хорошо. – Лорд Джеймс встал. Стало быть, никаких любезностей, замечаний о погоде, о церемонии, о высоких гостях. Прямо к делу – к убийству. – Я уверен, что сейчас вы способны уговорить королеву предпринять что угодно. Даже подписать себе смертный приговор.

Он знает!

– Я пошутил, – добавил лорд Джеймс, поднимая брови. – Должен заметить, вы выглядите не совсем здоровым. Может быть, вам не стоит ходить на бой быков. Чересчур много крови. Только поговорите с нею сегодня же, если сможете.

Дорогостоящие, затянувшиеся на неделю празднества подошли к шумному завершению – превосходно поставленной битве с штурмом искусного подобия замка, возведенного рядом с Кингз-Нот. Все было выдержано в лучших французских традициях, ибо Замок Любви штурмовали обуреваемые страстью рыцари, а защищали cruelles dames sans merci[52]. Полтора месяца Джон Чизхолм, шотландец, обучавшийся своему мастерству во Франции, трудился над созданием замка, и ходили слухи, что финал будет представлять собой небывалое зрелище. Приглашение получили все, поскольку устройство представления обошлось ужасающе дорого.

Босуэлл, не только не искавший возможности поговорить с королевой, но тщательно избегавший ее, нарядился в лучшие одежды, выбрав винного цвета камзол с топазами, окаймлявшими шитый золотом рисунок, и пышные атласные панталоны с шелковыми чулками. Бархатная шапочка с пером дополняла парадный костюм могущественнейшего в стране лорда.

Он слился с людьми, которые валили валом из ворот замка, чтобы спуститься к площадке, где будет разыгран спектакль, и тут Френч Пэрис дернул его за полу плаща.

– Вам послание, – сообщил он. – Не знаю, кто его доставил, просто сунули в комнату, запечатанное и залитое воском.

Босуэлл выбрался из толкающейся, разнаряженной толпы, сломал печать и прочел:

«Прошу вас зайти сейчас в мои личные покои».

И все. Он сложил записку и сунул за пазуху. И исчез с глаз возбужденно и весело переговаривающихся людей.

Апартаменты королевы были пусты. Он открыл наружную дверь, ту, что вела прямо в приемные залы: стражи в передней не было. Он вошел в церемониальные помещения с гладко вымощенными полами, молчаливыми гобеленовыми панно, на которых изображались классические сюжеты, любовные сцены и подвиги, долженствующие подчеркнуть важность и торжественность происходящих здесь официальных событий, – никого. Трон – резной, золоченый – стоял пустой под балдахином. Он проследовал через три внешних зала и попал в личные апартаменты. Все Марии, все слуги ушли. В сгущавшихся сумерках гнутые диваны и кушетки напоминали лениво свернувшихся кошек. Горел только один канделябр, и в скудном свете мало что можно было разглядеть на фоне кроваво-красного заката, льющегося в западные окна.

Какая из этих комнат дальняя? Возле ковра с вытканными на нем картинами Геркулесовых подвигов, а именно – чисткой Авгиевых конюшен, – была маленькая, чуть-чуть приоткрытая дверца.

Он знал, что она там. Сейчас он с ней встретится. Босуэлл протянул руку и стукнул в дверь. Будь что будет. Он не испытывал страха. Он оставил его позади.