Мадам Ралле аккуратно поставила поссет из кальвадоса со сливками перед своей госпожой, сидевшей за маленьким столиком, не работая, просто глядя в пространство.

– С днем рождения, дорогая моя королева, – прошептала она.

Мария с отсутствующей улыбкой подняла глаза.

– Спасибо. – Тут только заметила, что стоит перед нею, и улыбка на губах стала искренней. – Вы не забыли, – растроганно проговорила она.

– Ну конечно, мадам! Как я могу забыть?

– Сегодня мне двадцать четыре. Вчера был день рождения лорда Дарнли, ему исполнилось двадцать один. Но мы не празднуем вместе, и хотя – а может быть, потому что, – он еще так молод, порок крепко держит его в своих объятиях. Боюсь, он от этого никогда не избавится.

– Пора вам оставить грустные мысли, – сказала мадам Ралле. – Если вы хотите когда-нибудь вновь обрести душевные силы, вам надо прекратить думы о неприятностях. Ну, поговорим о крещении – когда прибывают крестные?

Мария усмехнулась.

– Королева Елизавета опять отказывается встречаться со мной. Ей явно не интересно на меня поглядеть. Она присылает графа Бедфорда, губернатора Бервика, с подарком, большой золотой купелью. Ну и, конечно, кругом политика – граф, верный протестант, не может присутствовать лично, так что тоже избрал своего заместителя – заместителя заместителя! – Она не удержалась от смеха.

– А французы? – Мадам Ралле одобрительно поглядывала, как Мария пьет напиток.

– Граф де Бриенн будет представлять Карла IX; он уже отправился в путь из Франции. И дорогой месье дю Крок, постоянный французский посол, будет присутствовать вместо личного посланника герцога Савойского, Моретты, который, похоже, навсегда поселился в Париже. – Она не могла не переживать обиду; даже задуманная блестящая церемония и сопутствующие ей почести неспособны были заманить людей на север. Ей было невыносимо косвенно выражаемое пренебрежение к ее стране, хотя она сама везла сюда из-за границы французов и обстановку. Но это, конечно, другое дело…

– Он пожалеет, что не приехал, когда услышит рассказы.

– У меня на церемонии будут прислуживать три группы лордов, одетых в разные цвета. Лорд Джеймс со своими людьми в зеленом, Хантли в красном, а Босуэлл в голубом.

– Цвет верности.

– Он человек верный. И мне надо поговорить с ним. Прошу вас, скажите Но, пусть он его пригласит.

– Слушаюсь, мадам. А вы допили поссет? Тогда я заберу стакан.

Босуэлл явился без промедления. Она сразу отметила, что он вошел бодро, и поздравила с выздоровлением.

– Отчасти за это надо благодарить вашего замечательного врача, Бургуэна, – признал он. – Он нянчился со мной так, что я чувствовал себя французской куртизанкой, со всеми этими пахучими снадобьями, теплыми компрессами, – но мне это нравилось. Уверен, вы поправитесь точно так же.

– Мои раны не так легко исцелить, как ваши, – сказала она.

– Я полагаю, мы говорим сейчас о лорде Дарнли?

– Да, – подтвердила она, склонив голову от стыда за то, что приходится сравнивать мужа с раной. – Что вы… решили? Каков будет план действий? Я оставила все в руках лорда Джеймса. Я даже не получала писем от Дарнли, кроме одного в Крэгмиллере.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но лорд Джеймс упоминал о полученном вами письме, которое заставило вас плакать.

– Лорд Дарнли в нем угрожает вообще не присутствовать на крещении. Говорит, что, раз иностранные посланники, особенно французский, обращаются с ним не как с королем, он отказывается приехать. Конечно, отсутствие отца может поставить под сомнение законные права принца! О, Босуэлл, что мне делать?

Сказав это, она тут же раскаялась. Ей не хотелось поставить его в неловкое положение или дать понять, что она видит в нем нечто иное, чем просто советника, беседа с которым иногда ей необходима. Ей не хотелось отталкивать его – нет, ибо просто его присутствие было для нее драгоценнейшим в мире событием. Ему нельзя дать понять это, иначе он сразу уедет. Она знала это. Она знала это после поцелуя в Казначействе. Это все, что у нее было, все, что останется, все, чем надо довольствоваться.

Босуэлл пребывал в недоумении.

– У вас нет выбора, кроме как продолжать все по-прежнему. Напишите ему и уговорите приехать. Но не просите, ибо он получит удовольствие, отвергнув ваши мольбы. Что касается нашего решения… пока не надо предпринимать никаких действий. Отложим все до окончания церемонии. Нельзя допустить ссоры, или скандала, или… несчастного случая с отцом принца, когда здесь соберется иностранная знать.

– Здесь соберется не так много иностранной знати, как я надеялась, – призналась она. – Похоже, они избегают Шотландии.

– Тогда все они дураки! – взорвался Босуэлл. – Мне надоело неуважение к Шотландии! Они не ведают, что творят! Да ведь эта страна…

Его вспышка доставила ей первую за много дней радость.

– Ваша преданность очень трогательна, – сказала она. – Поэтому я выбрала голубой цвет, в который вы с вашими людьми оденетесь на обряд крещения и будете носить после. Вам предстоит служить на банкете, подносить мне церемониальные блюда.

– Я должен прислуживать?

– Не прислуживать, а выполнять почетную…

– Подносить блюда, расхаживать с подносом?

– Вы же знаете, это просто церемониал! Лорд Джеймс будет виночерпием, а ему, собственно говоря, придется при этом преклонять колена!

– Это для него внове. Он не привык к коленопреклонению и смирению.

– А Хантли будет резчиком.

– И правда, мой шурин вполне годится в мясники. Голова у него не приспособлена к чересчур сложным делам, но кинжалом он владеет неплохо, как настоящий горец.

– Вы согласны? – тихонько спросила она.

– На что?

– Одеться в голубое и служить.

Он рассмеялся:

– Конечно. Неужели вы думали, я откажусь?

– Не знаю. Я только знаю, что вы упрямы и неподатливы.

– Но должен предупредить вас, что во время обряда обязан оставаться вне церкви.

– В компании с графом Бедфордом?

– Вот именно. В конце концов, правила приличия требуют уважать гостей, не так ли?

– По-моему, они также требуют, чтобы гости уважали хозяев.

– Если только это не противоречит их убеждениям, – торжественно заключил Босуэлл.

Наконец Дарнли приехал в Стерлинг и сразу прошел в свои апартаменты, ни с кем не разговаривая. Его отец, граф Леннокс, вообще не явился. Мария была вынуждена пойти повидаться с мужем, не желая волновать его, пригласив посетить ее, хотя в обычных обстоятельствах это не имело бы никакого значения.

Она нашла Дарнли сидящим на диване у окна, уставясь в зеленую даль позади замка, с недовольной гримасой на смазливом лице. Он поднял на нее глаза.

– А! Ты пришла. Какой сюрприз, – бросил он, отвернулся и указал вниз: – Что это там делается?

Она подошла и встала подле него.

– Готовят фейерверки. – Обрадует это его или раздражит? – Требуется почти шесть недель, чтобы все устроить, так это сложно. Стрелять будут с земли, огни будут взрываться в воздухе и превратят зимнее небо в светлое, точно летом.

– И сколько это будет стоить?

– Очень дорого. – Она улыбнулась. – Но разве не важно превратить крещение нашего сына в столь памятное событие?

– Для кого памятное? Принц его не запомнит. Французские посланники повидали во Франции другие, более пышные. А я и смотреть не стану!

– Почему? – Она начинала гневаться, хоть и боролась с собой. – Нельзя не увидеть, как осветится небо, если только ты не напьешься до смерти. Ты намерен напиться и опозорить себя?

– Да, если пожелаю! – взвизгнул он, вскочил с дивана, бросился к столу, где стояла откупоренной большая – и уже наполовину опорожненная – бутыль вина, налил себе огромный бокал и осушил его. – Я тебе говорил, не надо приглашать в крестные матери королеву Елизавету! Нет, ты меня не послушалась! Ты никогда меня не слушаешься, несмотря на все брачные обеты! – Он выпил еще бокал.

– Генри, пожалуйста, прошу тебя. – Она никогда не произносила этого имени, только в моменты величайшей нежности и близости, а сейчас понадеялась, что это подействует на него. – Давай попробуем извлечь из этого счастливый шанс.

Он скорчил гримасу. И вдруг, посмотрев на него, стоящего у окна прямо в утреннем свете, она заметила, что у него все лицо в маленьких красных прыщиках.

– Посмотрим, – важно произнес он. – Все будет зависеть от твоего со мной обращения. Окажи почет и уважение, тогда может быть. Но если предпочтешь мне всех прочих… – Он вздернул плечи и отвернулся.

Начинали прибывать посланники со свитами. Одних только английских гостей насчитывалось человек восемьдесят, и двое французских послов привезли почти столько же. Собрались все лорды, никто не уклонился: лорд Джеймс, Мейтленд, Керколди Грейнджский, графы Аргайл, Хантли, Атолл, Мар, Эглинтон, лорды Семпилл, Сетон и Флеминг, сэр Джеймс Мелвилл. Дарнли пребывал в одиночестве в своих покоях, хотя до Марии доходили слухи, что он время от времени выбирается в город Стерлинг выпить в таверне. Как бы то ни было, он отказался присутствовать на каком-либо приеме в честь прихавших вельмож.

С момента начала торжеств Мария пришла в столь нервное состояние духа, что сама впала в некоторое опьянение. Она была необычайно чуткой и настороженной; разговаривала и слушала, что говорят в ответ непосредственные собеседники, и в то же время как будто ловила каждый звук, долетающий из других залов. Кругом шла суета, одновременно совершалось множество событий, и она изо всех сил пыталась за всем уследить.

Ей не удавалось поговорить с Босуэллом наедине, а лорд Джеймс с Мейтлендом, кажется, пристально наблюдали за ней.

Крещение состоялось в ранних зимних сумерках семнадцатого декабря. Ровно в четыре часа, когда дневной свет начал меркнуть, крестные вынесли принца из королевских апартаментов и двинулись медленной процессией меж двумя рядами придворных, державших зажженные факелы, через двор к Королевской часовне. Следом шествовала католическая знать, неся необходимые для церемонии принадлежности: граф Атолл держал длинную, тонкую крещальную восковую свечу, граф Эглинтон – соль, лорд Семпилл – елей. Епископ Росский нес таз и ковш. За ними шли англичане – граф Бедфорд с большой золотой купелью, – потом французы, потом трое вельмож со своей свитой – Босуэлл, Хантли и лорд Джеймс.

У входа в церковь процессию встретили архиепископ Гамильтон и епископы Данкельдский и Данблейнский, затем все медленно прошествовали к алтарю, где с необычайной торжественностью на подготовленном помосте была установлена большая купель и наполнена святою водою. Младенца полностью окунули в нее и окрестили именами Яков и Карл. При этом герольды под звуки труб трижды огласили его имена в церкви и снаружи, где ждали Босуэлл, Аргайл, лорд Джеймс и граф Бедфорд вместе с огромной толпой зрителей. Пропели серебристые голоса фанфар, разрезав воздух чистыми прекрасными звуками.

В завершение церемонии заиграл орган, запел хор, и только что окрещенный ребенок был препровожден обратно в свои покои.

Мария испытывала лишь одно облегчение. Все кончено. Все совершилось по католическому обряду, как она и надеялась. Ничего страшного не случилось и не смогло помешать.

Потом все собравшиеся проследовали через двор мимо зажженных факелов в большой зал, где их ждал парадный обед.

Были накрыты длинные церемониальные столы, королеве предстояло сидеть в центре за самым верхним, с французским посланником по правую руку и английским по левую. Месье дю Крок, представитель герцога Савойского, расположился на самом дальнем конце стола. Место Дарнли пустовало.

Герольды, жезлоносцы и горнисты предварили появление трех церемониймейстеров, за которыми следовали лорд Сетон и граф Аргайл; каждый из них нес белый скипетр, символизирующий церемонию. За ними двигались гости, все с белыми факелами, так что зал осветился и засиял. Как только лорды и леди расселись, вперед вышли слуги, приняли у них факелы и остались стоять на все время банкета, высоко держа их в руках.

Шум за обедом нарастал по мере того, как в зале становилось теплее и бокалы вновь и вновь наполнялись вином. Музыкантам пришлось играть громче, но их все равно было плохо слышно сквозь гул. Снизу доверху за освещенными свечами столами люди смеялись, не испытывая никакого стеснения, не испытывая недобрых чувств.

Служители Марии принялись исполнять свои обязанности: граф Хантли, резчик, острейшим ножом резал тонкие куски мяса вепря и оленины; лорд Джеймс, виночерпий, опустился рядом с ней на колени, предлагая украшенный драгоценностями кубок, наполненный сладким темным вином. А Босуэлл доставлял ей каждое блюдо, пронося его на церемониальном подносе через весь зал. Широкая грудь, обтянутая поблескивающим голубым камзолом, который она велела ему надеть, служила великолепным фоном для сверкающего серебра в его руках.

Когда она накладывала себе еду, он тихонечко, чтобы только она одна слышала, замечал: «Дьявольски пересушено», или: «Пахнет псиной», и Мария едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться вслух.

Дю Крок внизу сидел рядом с леди Босуэлл, которая была в великолепном головном уборе с венцом из жемчугов.

Леди Босуэлл, его жена. Когда банкет кончится, они уйдут вместе. Потом, позже, погасят свечи и окажутся одни, в постели, в том крыле замка, где поместили гостей. Будут вести себя тихо, чтобы соседи не слышали. Но Босуэлл умеет вести себя тихо, и…

– Мне сообщали, что эта форель из Лохливена, где ее полным-полно, – проговорил Босуэлл, стоя позади нее с изукрашенным блюдом отварной форели. – Нежнейшее белое мясо. Смахивает на вареный монашеский плат, – добавил он шепотом.

Все время, пока длился обед, она старалась не замечать демонстративно пустующего места Дарнли. Ждала, что посланники заговорят об этом и истолкуют по-своему, но никто ни на что не намекал. Может быть, самого факта его пребывания в замке достаточно, чтобы придать крещению законность. Ей было обидно, что его отсутствие никого не волнует, но и приятно тоже. Он больше ей не хозяин, ему больше нечем ее удержать и нечем пригрозить.

Последовала вторая перемена, изысканные сладкие блюда, которые ввезли на передвижном помосте в сопровождении группы музыкантов. Сперва вбежали актеры, наряженные в костюмы сатиров, и расчистили дорогу повозке, помахивая хвостами. Граф Бедфорд и его помощник, юный придворный по имени сэр Кристофер Хеттон, прикинулись перепуганными.

– Так вот что с нами произойдет после вашего банкета! – воскликнул Хеттон. – У нас хвосты вырастут!

Смеясь и отвечая сэру Кристоферу, она заметила, что лорд Джеймс с Босуэллом озабоченно переговариваются в конце зала рядом с одним из каминов. Это ее удивило; какие у них могут быть общие заботы?

После обеда и искуснейшей маски, поставленной Бастьеном Паже, ее французским церемониймейстером, было уже очень поздно. Лорды и леди всей компанией покидали зал и, зевая, отправлялись в постель.

Мария, неспешно поднявшись на крепостную стену замка, стояла, глядя вниз на реку, пока гости один за другим расходились по своим покоям. Стоять было холодно, но она чувствовала легкое головокружение от тепла, огней, вина, музыки, постоянной необходимости участвовать в беседе и высказывать уместные замечания. Молчаливое темное небо с яркими звездами навевало успокоение. С холмов задувал резкий ветер, в воздухе пахло близким снегом. Но обряд завершен. Все кончено. Пускай теперь снег идет, сколько хочет.

Она дышала медленно, позволяя ледяному воздуху проветрить легкие. Мало-помалу звуки шагов по камням вокруг нее стихли, и она осталась совсем одна.

Она оттягивала возвращение в свои апартаменты и обсуждение торжеств с Сетон и Фламиной, единственными оставшимися при ней Мариями. Они будут радоваться и захотят посудачить о каждой мелочи. Но она устала от всего этого, ей хотелось покончить с этим и не вспоминать долго-долго. Все позади. Волнение, охватывавшее и подстегивавшее ее, испарилось, и она чувствовала только огромное облегчение и усталость.

На фоне темного безлунного неба едва можно было разглядеть древнюю церковь замка. Она стояла одиноко, замкнувшись в себе, напоминая детский игрушечный домик. Мария никогда не входила внутрь.

«Я вечно чересчур занята, – думала она, – или не одна. А когда я была маленькой, матушка не пускала меня туда».

И она пошла к церкви.

«Надо попросить ключ и осмотреть ее при свете», – подумала она, коснулась тяжелой входной двери, взялась за железное кольцо и толкнула. К ее удивлению, дверь заскрипела и отворилась. Она была не заперта.

Мария заглянула внутрь. Внутри стояла полная тьма, но укромная и дружелюбная. Она все же вернулась в Большой зал, который был неподалеку, взяла со стола подсвечник и пошла назад. Осторожно войдя в церковь, высоко подняла свечу.

Внутри она была еще меньше, чем казалась снаружи, и арка перегораживала ее на две части. В дальней у маленького окошка стоял алтарь. В передней были свалены стулья, столы, канделябры, скатерти, коробки.

Они превратили древнюю часовню, священную для шотландской истории, в чулан! Реформаты… Это сделал лорд Эрскин, один из первых протестантов, хозяйничающий в Стерлинге. Или дал разрешение сделать.

На миг ее захлестнуло отчаяние.

«Вот к чему пришла эта страна, – думала она. – Древняя церковь стала пыльным складом для мебели. Что за люди совершили это? У них нет ничего святого, они разрушают и оскверняют все на своем пути.

Простите нас, благородные предки, – мысленно взмолилась она. – Простите своих неверных потомков, мы не смогли уберечь того, что должно быть нам дорого. Мы превратились в дикарей».

Она так погрузилась в мысленную беседу с давно умершими шотландцами, что не услышала, как скрипнула дверь, и заметила только, когда та наполовину открылась. Сердце замерло, отчасти от испуга, отчасти от гнева на то, что кто-то ей постоянно мешает.

Она обернулась и высоко подняла свечу. Дверь распахнулась настежь, и вошел Босуэлл.

Ей пришла в голову первая дикая, беспорядочная мысль: «Он здесь чужой! Он не имеет отношения к моей католической истории!»

Потом сердце заколотилось и заглушило рассудок.