Мария вернулась в Эдинбург, проведя несколько дней с Эрскинами в Стерлинге, наблюдая, как устраивают принца Джеймса. Потом пустилась в неспешный обратный путь в столицу. Она пыталась сосредоточиться мысленно на крещении, составить план. Оно должно быть великолепным и открыть Шотландию всему миру. На несколько коротких дней приедут французы и поглядят, что стало с их бывшей королевой после того, как она оставила их королевство. Ей будет чем гордиться, принимая их. А Елизавета? Приедет ли Елизавета?

Но организация празднества, каким бы торжественным оно ни было, не могла успокоить ее встревоженного сердца. Происшествие в Траквейре поколебало опору, на которой зиждилось все: нерасторжимость брака с Дарнли, ее обязанность чтить его, прощать и терпеть, считая себя погибшей для всего прочего. Внезапное увлечение Босуэллом так глубоко взволновало ее, что она постоянно размышляла об этом, как о трудной задаче, которую необходимо решить, анализировала, искала объяснений. Логически это объяснялось тем, что, испытывая отвращение к мужу, она приписала Босуэллу воображаемые достоинства, чтобы забыть и не вспоминать об ужасной истине – о страхе перед Дарнли. Или тем, что он просто напоминает ей дядю Франсуа, герцога Гиза, великого воина Балафре – Меченого, – особенно из-за шрама на лице. Ребенком она считала дядю Франсуа идеалом мужчины, и теперь видит в Босуэлле его тень. Или в том, что он спас ее из Холируда после убийства Риччо и она по ошибке приняла чувство благодарности за страсть. Это были простые соображения, способные, как она верила, объяснив увлечение, погасить его и устранить опасность.

Как только она вернулась в Холируд, Дарнли ускользнул из Траквейра и отправился в окрестности на соколиную охоту. Ей было легче оттого, что она его не видит, но понятно, что он в свое время вернется. Ох, неужто этому не будет конца? Как ответить на такой вопрос?

Пришла пора звать назад лордов, в наказание изгнанных от двора, особенно Мейтленда. Все надо уладить перед великими публичными торжествами; нельзя, чтобы съехавшиеся благородные заграничные гости обнаружили, что половина придворных в ссылке. Мейтленд вернулся, вместе с Аргайлом. И они, и лорд Джеймс целиком и полностью примирились с Марией.

«Все снова становится на свои места, – думала она. – По крайней мере с виду».

Джон Нокс удалился в Эйршир, на запад Шотландии, и не осыпал ее ни проклятиями по поводу торжеств, ни угрозами по поводу крещения, которое она надеялась совершить по католическому обряду. Ей следовало обсудить это с лордами Конгрегации.

И вот на малом заседании Тайного совета Мария выложила все лорду Джеймсу, когда тот поинтересовался, кто будет официально проводить церемонию.

– Я думала… архиепископ Гамильтон, – спокойно сказала она.

На миг воцарилась полнейшая тишина. Потом лорд Джеймс вымолвил:

– Католик?

– Да.

– Народ не допустит… – начал было Мейтленд.

– Разве народ ожидает чего-то иного? Мать принца – католичка, и отец его, – «жалкая личность!» – добавила она про себя, – происходит из католической семьи!

– Но он наследует трон в протестантской стране, – возразил лорд Джеймс.

– Вы рассчитываете, что я позволю крестить его Джону Ноксу? – воскликнула она. – Я понимаю, что страна его будет протестантской. Как по-вашему, почему я согласилась передать его на воспитание лорду Эрскину – лорду Эрскину, верному протестанту? Но что касается крещения – нет, это не причинит ему никакого вреда, а моя совесть будет спокойна. Крещенному по католическому обряду ничто не запрещает впоследствии стать протестантом, как не помешало никому из вас, даже Джону Ноксу!

– Не хотите ли вы сказать, что, достигнув разумного возраста, он сможет сделать свободный выбор и стать протестантом? – осторожно уточнил лорд Джеймс.

– Да, разумеется. Никто из нас не выбирает веру по велению родителей; если вера что-нибудь значит, мы должны выбирать ее сами. Но нельзя выбирать вслепую. Сперва надо знать, чтобы свободно предпочесть или отказаться.

Мейтленд улыбнулся.

– Она рассуждает весьма разумно и основательно. Я бы сказал, пусть обряд будет католическим, если королеве так хочется.

– Очень хорошо, – недовольно буркнул лорд Джеймс. – Но что касается расходов – на что вы рассчитываете? Я не знаком с подобными церемониями, у нас в Шотландии теперь никогда таких не проводится.

– Поскольку принц получает крестных родителей из трех разных стран, каждый пришлет посольство, самое меньшее, по пятьдесят персон; потом будут банкеты, фейерверки – я сейчас не могу сосчитать, во что это обойдется. Но я просмотрю казначейские книги и выясню, сколько оно может выделить. Сделаю это незамедлительно, ибо, если понадобится новый налог…

– Ох, народ не потерпит новых налогов, – поспешно возразил лорд Джеймс.

– Если понадобится новый налог, – решительно продолжала она, – я пойду на такие уступки, что народ стерпит. Или даже обрадуется.

На неделю она переселилась в Казначейство, расположенное на Каугейт – улице, параллельной Хай-стрит, – под предлогом инспекции бухгалтерских книг за все времена, а в действительности, кроме этого, еще и затем, чтобы побыть в одиночестве. Она обнаружила, что в маленьких комнатках, вне протокольной придворной жизни, не говоря уж о подглядывающих взорах придворных, лучше думается.

Она взяла с собой секретаря, Клода Но, превосходно разбирающегося в цифрах и знающего на практике, каких затрат требуют подобные церемонии, и мадам Ралле; а через несколько дней к ним присоединилась леди Рирс, которой нашлась замена в Стерлинге. Она привезла новости о принце Джеймсе и о полном устройстве его детской.

Вскоре Мария открыла, что ей нравится рыться в книгах, имеющих отношение и к правительственным делам, и к ее собственному хозяйству. Она наткнулась на старые документы, восходившие ко временам регентства ее матушки, и обрадовалась, увидев первое упоминание о себе – «белая тафта для крещения принцессы». Иногда она вызывала лорда Джеймса или Мейтленда, чтобы они разъяснили ту или иную запись, примечание, аббревиатуру, но чаще предпочитала разгадывать собственными силами, оставляя книгу раскрытой на загадочной странице. Так она получала возможность возвращаться к работе, когда пожелает, не беспокоясь, что потеряет нужную строчку.

Однако первые ее догадки оказались верными: денег у короны было очень мало, совсем недостаточно для финансирования торжеств такого размаха, о котором она мечтала. Хорошо, тогда надо вводить налог.

– У нас бедное королевство, сестрица, – сказал лорд Джеймс. – Вам следует просто сравнить свою коронацию с коронацией Елизаветы, чтобы уяснить это. Единственный выход – налог.

Он явно считал крещение сумасбродством, причем весьма глупым.

– Нам будет мало пользы, если весь мир сочтет наше королевство бедным, – заявила она. – Но если мы скроем это и устроим впечатляющее представление, оно сослужит нам добрую службу в дальнейшем.

– А что… что с королем? – спросил лорд Джеймс. – Пришел ли он в себя и будет ли присутствовать? Какой смысл тратить деньги и устраивать представление лишь для того, чтобы продемонстрировать всему миру, каков наш король? Я знаю, он протестовал против приглашения в крестные королевы Елизаветы.

– Он приедет, приедет, – заверила Мария с уверенностью, которой совсем не испытывала.

Погода испортилась – холод, дождь, тьма. Мария не пожелала покинуть Казначейство, ставшее для нее убежищем от мира, и теперь была заперта там, как в ловушке. Она вернулась в свои личные комнаты, читала в удобном кресле у огня, наслаждаясь редко выпадающими часами полного уединения. В окна хлестал дождь.

Она выглянула в окно и увидела женщин, поспешно заносивших в дом постельные принадлежности, которые проветривали на смежном дворе. Когда слуга принес еще дров для камина, она указала на строение, примыкавшее к тому двору, и поинтересовалась:

– Чей это дом?

– Дэвида Чалмерса, мадам, – отвечал он, – камердинера лорда Босуэлла.

– Роскошное жилище для камердинера, – удивленно заметила она.

– О, он больше чем просто слуга, это компаньон, товарищ, который ему служит. Да, Чалмерс живет здесь почти круглый год.

Мария встала, глядя вниз на дом. Неужели Босуэлл купил для него это жилье? Как же он щедр к своим друзьям в таком случае! Здание четырехэтажное. Она видела зажженные огни и могла разглядеть, что творится в комнатах, кажется прекрасно обставленных.

Босуэлл. Она больше не получала известий о нем, кроме того, что он очень занят на границах, как она ему и приказывала.

Вздохнув, она вернулась к книге. Свеча мигнула под сильным порывом ветра, из-за которого в комнате возник сквозняк. Скоро она ляжет в постель. Одно из счастливых достоинств ее пребывания здесь в том, что она может лично распоряжаться собственным временем и не обязана считаться ни с кем, кроме себя.

Она зевнула. Похоже, пора лечь. Да, надо кликнуть мадам Ралле, переодеться в ночные одежды…

Раздался короткий стук в дверь.

– Войдите, – сказала она.

И вошел Босуэлл.

Она была чересчур удивлена, чтобы изображать удивление. Просто невероятно видеть его здесь. Но он здесь. Она не могла оторвать от него глаз.

– Это не Джедбург, – выдавила она совершенно прозаическое замечание.

– Верно.

Только тут она огляделась. С ним никого не было. Никто не сопровождал его в ее покоях.

– Как вы…

– Опасаюсь признаться, но я прибыл в Эдинбург тайно. Никто не знает, что я здесь. Я остановился рядом, у Чалмерса. Леди Рирс любезно впустила меня через черный ход. Дворы смежные.

– Леди Рирс? – переспросила она. – Как… ах, да, конечно, ведь вы старые друзья. – Наверно, она точно так же много раз впускала Босуэлла к своей сестре Дженет. И Мария почувствовала вдруг, что не рада ему, что хочет, чтоб он ушел, уехал назад, туда, где он на своем месте, на границы, и являлся ей только во сне. – Что вам угодно?

– Поговорить с вами, – ответил он. – Можно мне сесть?

Тогда она заметила, что он промок под дождем.

– Конечно. Зачем вы хотели меня видеть? У вас какие-нибудь неприятности с пленниками или необходимо пересмотреть дату, которую мы назначили для суда?

– Нет. Нет, с этим все в порядке. Но…

– Прошу, сядьте поближе к огню. Что «но»? – Она начинала осваиваться с его присутствием, осознавать, что это не привидение.

– Боюсь, неприятности грядут здесь. Где Дарнли?

– Охотится где-то. Не знаю.

– Вы должны постоянно следить за ним. До меня дошли слухи, что он строит заговор, тайком посылает и получает письма из Европы, да, даже от самого папы! И собирается бежать из королевства. У него судно стоит наготове…

– Боже! – воскликнула она. – Пусть он бежит из королевства! Пусть плывет в Мексику и живет на верхушке какой-нибудь тамошней пирамиды! Мне нет до него никакого дела!

– Возможно, вам нет никакого дела до его персоны, – согласился Босуэлл, тщательно выбирая слова, – но он не просто персона. Он – символ, которым способны воспользоваться другие. Он может олицетворять «католика», «последнего представителя Тюдоров по мужской линии», «неоспоримого наследника»… все, что угодно. В конце концов, по какой-то из этих причин вы и вышли за него замуж. За то, что он олицетворяет собой. Разве не так? – мягко допытывался он.

Она кивнула с несчастным видом.

– Отчасти в этом сыграло роль мое глупое стремление угодить Елизавете и стать наследницей английского трона. Елизавета заявила о своем желании видеть меня замужем за английским подданным, а не за иностранным принцем. И появился Дарнли со своей долей английской королевской крови. Он был так мил, так старался понравиться… и мне показалось, что я полюбила его; он тогда был другим или казался другим… – Она чувствовала, что вот-вот расплачется, но рассказывала без колебаний – Босуэлл знал все из первых рук.

– Бедная королева, – проговорил Босуэлл. – Вы всего-навсего стремились угодить.

– Да! – воскликнула Мария. – Мне внушали, что если я постараюсь думать о других, буду стремиться угодить, то получу вознаграждение! Приехав сюда, в Шотландию, я всеми силами пыталась понравиться! Но чем больше пыталась, тем больше всех раздражала. Ах! – Она всплеснула руками и издала сдавленный смешок. – Вспомните наш разговор на торфяниках о том, как важно иметь свое место, мир, которому ты принадлежишь. С тех пор я поняла, что никогда не имела его, никогда. Вам повезло. Ваш мир на границах, ваше место на кораблях. Корабли манят меня.

– Да, я знаю, вы любите плавания. Я слышал, что на пути во Францию вы одна не страдали морской болезнью и не боялись штормов. Море часто становится домом для многих бездомных. Вам надо бы быть моряком.

– Куда вы ходили по морю? – спросила она. – Бывали на дальнем севере? А на маленьких островах на западе, на Гебридах?

– Точно, туда я ходил. Море вокруг них бурное, и, когда добираешься, кажется, что совершил настоящее долгое странствие. Там поистине другой мир – мир, которого мы не понимаем, не можем понять. Полная изоляция… что забросило туда обезьян, что удерживает их там, в крошечных каменных пещерах?

– Ах! Как бы мне хотелось там побывать! Если бы только вы могли взять меня с собой!

Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

– Нет никаких причин, по которым я не мог бы этого сделать. Когда-нибудь. – Он помолчал, потом взглянул ей в глаза. – Если вы переживете заговоры и предательство своего мужа.

– Я уже пережила… – Ей не хотелось произносить это слово – предательство.

– Он еще не довел дело до конца. Умоляю вас, следите за ним. Приставьте к нему шпионов. Не стоит недооценивать его.

Босуэлл не слышал угроз, брошенных Дарнли в Траквейре. Если бы слышал, еще больше встревожился бы.

– Очень хорошо, – заключила она. – Я должна верить вам и следовать вашим советам.

– Никогда не стоит недооценивать подобных людей, – настаивал Босуэлл.

– И вы проделали весь этот путь, чтобы предупредить меня?

– Да. Вам это не кажется важным? По-моему, вы слишком беспечно относитесь к собственной безопасности. Позвольте напомнить солдатскую мудрость: будь всегда начеку, помни – змея всегда может ужалить.

Мало-помалу он вновь обретал притягательность. В первый момент, изумленная его появлением, она не ощутила ее и обрадовалась ее исчезновению, как человек, нашедший сокровище, но обнаруживший, что воспользоваться им нелегко, а нести тяжело. Это чувство к Босуэллу в лучшем случае привело бы к сомнительному результату, в худшем – к полному краху. Лучше увидеть, что оно само собой испарилось, прежде чем успело довести до беды.

Но оно возвращалось, столь же реальное и сильное, как сам этот мужчина. Она была уверена, что он видит его, что оно ощутимо. И в то же время молилась, чтобы он ушел, пока ничего не случилось.

Она встала. Он тоже поднялся, следуя ее примеру. Она слышала свой голос, говоривший что-то о том, как любезно с его стороны приехать сюда, как она это ценит. Не желает ли он подкрепиться? «Боже, как поздно, доброй ночи, я буду ждать встречи в Джедбурге…» Она направилась к двери, провожая его, и гадая, идет ли он за ней, и боясь оглянуться.

Рука его коснулась ее плеча, и она мгновенно обернулась, и вышло так, что эта рука обняла ее. Она оказалась всего в шести дюймах от него, стоя к нему лицом. Он не отвел руки, а протянул и другую и нежно привлек ее к себе. В этом прикосновении не было ничего, кроме мольбы и почтения.

«Он жалеет меня, как жалел тех людей в домике… Это объятие похоже на братское, только мой брат холоден… Босуэлл должен быть счастлив в браке и видит во мне только – как он сказал? – бедную королеву. Братский взгляд, братские руки… Я знаю, как смотрят и обнимают, когда чувствуют страсть… Я достаточно насмотрелась и натерпелась этого против своей воли… Шателяр, Гордон, Арран, теперь Дарнли…»

Ей никогда ничего не хотелось так сильно; и она никогда ничему так не сопротивлялась.

Мария подняла голову, чтобы взглянуть на него, и он поцеловал ее.

Она ошибалась. Это была страсть, великая страсть. Поцелуй был совсем не таким, как во сне. Он был жадным и чувственным. Она слышала рядом легкое, быстрое дыхание. Как естественно находиться в его объятиях, ощущать поцелуй, не испытывая ни малейших сомнений или колебаний. Ей понравилось прикосновение его губ, они были мягкими и сулили тайные наслаждения, из которых это было только началом.

Она чувствовала только его губы и то, что они сулили…

Босуэлл отшатнулся.

– Нет! – воскликнул он. – Нет, простите меня!

Ей хотелось притянуть его к себе, но она не могла позволить себе этого. Он выглядел виноватым и сконфуженным.

– Этого никогда не повторится, – проговорил он, отступая назад, отходя от нее как можно дальше. – Обещаю вам, если вы только простите мне этот единственный проступок, эту дерзость.

– Мне нечего вам прощать! – заверила она. – Пожалуйста, не убегайте! Дождь усиливается…

Они слышали дробь капель по крыше.

– Я должен уйти! – бросил он, рванувшись к дверям. – Помните, что я сказал вам о лорде Дарнли! – Он выскочил за дверь и мгновенно исчез.

Дарнли! Его последние слова были о Дарнли!

С бурными рыданиями она бросилась на постель. Шум дождя заглушал плач, и никто не зашел спросить, что с ней случилось.