Мария пребывала в Траквейре, симпатичном старом поместье в долине Твида, на границах, где некогда располагался королевский охотничий домик. Теперь это было наследственное имение еще одного кузена, Джона Стюарта, четвертого лэрда Траквейрского, служившего капитаном гвардии Марии и помогавшего ей бежать из Холируда. Он пригласил королевскую компанию приехать и провести неделю за охотой в лесах, окружавших дом и изобиловавших добычей, крупной и мелкой. Время от времени там попадались дикие кошки, волки, медведи, кабаны, олени и лоси.

Она привезла с собой Дарнли, зная, как он любит охоту, особенно соколиную. Принуждая себя терпеть его общество, она надеялась, что пребывание здесь окажется безопасным в этом смысле. Почти все время он будет проводить вне дома, в компании остальных, приехавших с нею, – Босуэлла, Марии Сетон и французского секретаря Клода Но, – а потом слишком усталым, чтобы домогаться ее. А если попробует – что ж, посмотрим.

С целью еще вернее отвлечь его Мария настояла на том, чтобы взять с собой крошку Джеймса вместе с толстой кормилицей, леди Рирс. Это тоже должно занять Дарнли, рассчитывала она.

Снова увидев Босуэлла, она несколько разволновалась после тех снов. Ей было стыдно за них, словно он мог знать об их содержании. Он счел бы их унизительными для себя. Но наяву он выглядел совсем иначе, и она с радостью обнаружила, что Босуэлл из снов – всего-навсего плод ее воображения. Настоящий любезнее, ниже ростом, кожа его шелушится от загара, приобретенного за долгие поездки верхом.

– В прошлом месяце я весьма преуспел на границах, – рассказывал он ей. – Конечно, и великолепная полная луна, что светит у нас в июле, помогла.

– Каким образом? – полюбопытствовала она.

– Ну, луна ведь – богиня всех этих гнусных грабителей, – пояснил он. – У Скоттов даже присловье есть: «Погодите, луна взойдет». В самом деле, пока она в полную силу светила три счастливые ночи, я накрыл целую банду, которая только что вышла в рейд, так сказать. Они ждут вашего суда осенью. Вы приедете или нет?

– Да. Я обещала. – Она улыбнулась ему. – Я рада, что вы смогли перебраться чуть дальше на север, чтобы вместе с нами заняться теперь другою охотой. Расскажите мне, где вы путешествовали?

– О, мы гонялись за Керрами по всей округе. Прогнали их через пустоши возле Лиддсдейла и Эскдейла, через все речки, что текут на границах. Но теперь мои люди смогут справиться сами какое-то время. Мне надо заняться другими делами, так что я взял несколько дней отпуска. – Он улыбался, и она вдруг вспомнила, что леди Рирс – сестра старой любовницы Босуэлла – как ее имя? – Дженет Битон, той самой, что до сих пор, даже в пятьдесят, выглядит молоденькой девушкой. Колдовство. Говорят, она ведьма. Неужто он все еще занят делами с этим семейством?

– Прекрасная свора гончих, – заметил Босуэлл.

Егерь сэра Джона вывел собак – коричнево-желтых гончих и гончих на оленей, рвущихся с поводков.

– А, вот и вы, детки мои, вот и вы, – нежно проговорил сэр Джон, подходя и позволяя им окружить и облизать себя. – Привет, Джетро, как твоя лапа? Лучше?

Мария взглянула на небо, по которому мчались темные тучи, бросая на землю скользящие тени.

– Дождя не будет, – заверил ее Босуэлл. – Просто такие уж здесь тучи. Бегают на свободе, будто преступники.

– Я очень признательна вам за то, что после вашего назначения командующим на границах преступников стало меньше, – проговорила она.

– О, их осталось еще немало, и половина ждет вашего суда. Эллиоты по-прежнему доставляют серьезные неприятности.

Сэр Джон, сидя на гнедом коне, тронулся за ворота к охотничьему лесу. Мария ехала рядом с Босуэллом, в бархатном чепце с перьями, скрывавшем груду роскошных волос, держа спину как можно прямей. Пока они двигались по тропинке, она наклонилась к нему, продолжая беседу.

– Вы должны как-нибудь рассказать мне побольше о разных семействах, что живут на границах. Мне надо знать; я, например, слышала, что Керры – левши и у них винтовые лестницы закручены направо, а не налево, чтобы левой рукой можно было выхватить за меч. Это правда?

– Правда, – подтвердил Босуэлл. – Не все из них левши, но очень многие, это точно.

– А правда, что на границах, когда крестят младенцев мужского пола, не окунают в купель ручки, чтобы они оставались неосвященными и могли убивать?

Босуэлл запрокинул голову и захохотал так громко, что остальные четверо всадников оглянулись.

– Нет. Это сказки, – вымолвил он наконец. – Добрый христианин может убивать точно так же, как любой другой, никто ему не запрещает. Да вот лорд Рутвен, который только что перебрался через границу в Ньюкасл, слышал ангельский хор на смертном одре, разве нет?

– Говорят, – отвечала Мария. – Но я бы не стала ручаться за его нынешнее местопребывание.

Сэр Джон протрубил в охотничий рог, и гончих спустили со сворки.

– Отсюда и дальше лес становится гуще. Давайте не разъезжаться. Вчера вечером примерно в миле отсюда видели пару оленей. – Он взмахнул рукой и поскакал впереди остальных, выстроившихся в ряд.

Деревья смыкались тесней и тесней в смешанном лесу из дубов, берез и сосен, ветви над головой переплетались, образуя плотный навес. Стояла тишина. Далеко впереди слышался шорох – собаки пробирались в чаще.

Прошел час, а добыча не попадалась, не встретилось даже зайца. Внезапно они наткнулись на тушу огромного оленя-самца, лежащую на небольшой полянке. Рядом были следы бивачного костра.

– Браконьеры, – сказал сэр Джон, качая головой. – Как же они обнаглели, суются совсем близко к поместью!

Они проехали мимо туши, уже обклеванной дочиста воронами-падальщиками, и продолжали путь. Через милю нашли еще двух оленей, тоже убитых. Сэр Джон остановил коня и в изумлении раскрыл глаза.

– Похоже, ваши егеря слепы и ничего не смыслят либо подкуплены, – высокомерно заявил Дарнли. – А ваши предупреждения, командующий, явно сюда не доходят. – Он бросил взгляд на Босуэлла.

– Давайте попробуем проехать чуть дальше, – предложил сэр Джон, стараясь говорить спокойно.

Но через пять миль обнаружили еще четырех мертвых оленей и ни одного живого.

– Я уезжаю, – объявил Дарнли, разворачивая коня. – Понятно, что лучше нам поохотиться с соколами в торфяниках.

Прежде чем Мария успела остановить его, он поскакал прочь.

– Он заблудится, – сказала она сэру Джону, чувствуя беспокойство, как мать, которая заботится, чтобы ее своевольный пятилетний малыш не попал в беду.

– Я за ним присмотрю, – пообещал сэр Джон с понимающей улыбкой, поворачивая назад.

Сетон и Но последовали за ним.

– Лорд Босуэлл знает дорогу.

И они мгновенно исчезли из виду на тенистой узкой лесной тропе.

– В одном я согласен с лордом Дарнли, – проговорил Босуэлл. – Сегодня нет смысла охотиться. Тут похозяйничали браконьеры и нам ничего не оставили.

Он свистнул в маленький свисток, который был при нем. Егерь сэра Джона просвистел в ответ, и Босуэлл подал сигнал вести свору обратно на псарню.

Когда егерь с собаками появился из леса, Босуэлл сказал:

– Я не собираюсь возвращаться в Траквейр и не настроен на соколиную охоту. Сообщите им, что я поехал к Эттрикбриджу по делам, которые займут целый день. – Он приподнялся в седле, поворачивая коня, и приветственно махнул Марии. – Дорогу вы знаете; отсюда дом виден.

– Позвольте мне ехать с вами! – неожиданно попросила она. – Я бы лучше проехалась, чем охотиться.

– У меня дела. Личные.

– Я вам не помешаю.

– Прекрасно. – Он пришпорил коня и направился на юг в сторону от реки Твид к Ярроу через торфяники Минч-Мур.

Холмы были невысокими, но широкими; они круглились и вздымались, словно груди кормящей матери, вставали один за другим, сплошь поросшие невыскими кустами вереска и дрока, покрытые мхом и лишайником, усеянные серыми камнями. Купол неба над головой пестрел белым, серым и голубым.

По ровным тропинкам Босуэлл мчался на полной скорости, вверх или под уклон замедлял шаг. Видя его здесь, в этих местах, которым он был так же сродни, как обросшие мохом камни и парящие в воздухе соколы, Марии с трудом верилось, что он жил за границей и имел в своем распоряжении роскошный модный гардероб.

Он скакал впереди нее, не оглядываясь, уверенный, что она не нуждается в присмотре. Местность, которую они пересекали, была зеленовато-серо-коричневой, с торчащими скалами, покатыми голыми вершинами холмов вокруг них; мягко посвистывал ветер, продираясь сквозь заросли колючего высохшего дрока. Маленькие чистые ручьи поблескивали в солнечном свете, клокотали в замшелых берегах на пути к черным водоемам, лежащим внизу.

Когда они спускались с очередного холма, приближаясь к купе деревьев по берегам ручья, Мария почувствовала, что проголодалась. Они проскакали, наверно, несколько часов, но она не следила за временем. Взглянув на небо и увидев яркое пятно солнца за облаками, сообразила, что уже, должно быть, середина дня. Долгое время ее занимал лишь необъятный ландшафт вокруг. Все прочее, включая мысль о Дарнли, отступило перед величием неба, холмов, перед овевающим их свежим ветром.

Босуэлл резко остановился и спешился.

– Вы не голодны? – спросил он, словно прочел ее мысли.

– Да, – призналась она, тоже спускаясь с седла.

– У вас солдатская выдержка, – с восхищением признал он. – Я, разумеется, слышал о вашей выносливости во время «охотничьего набега». И сам был свидетелем после убийства Риччо. Но тогда вас, возможно, подхлестывал гнев. Сегодня вам нечего гневаться. Вот истинное испытание.

– Так вы меня испытывали?

– Настолько, насколько испытываю все, чтоб поглядеть, из чего оно сделано. Ничего не могу с собой поделать. – Он улыбнулся, словно признался в тайном грехе. Потом повел своего коня к ручью, дав напиться чистой коричневатой воды.

– Почему она коричневая? – поинтересовалась Мария.

– Из-за почвы и торфа, по которым течет, – пояснил он, зачерпывая горсть. – Но смотрите. Она совсем чистая и прозрачная. Коричневатый оттенок – это не грязь и не тина. Выпейте.

Она наклонила голову и стала пить, пока губы ее не коснулись ладони Босуэлла. У холодной воды был легкий аромат, привкус свежести.

– Лучше вина, – сказала она наконец.

– Верно. – Он вытер ладонь о штаны.

Они сели на камень у ручья и разделили запасы Босуэлла – твердый сыр, копченое мясо, грубый ячменный хлеб. Холмы взирали на них, голые и безмолвные.

– Как тут можно найти дорогу? – спросила Мария. – Все кажется одинаковым – пустынное бездорожье.

– Вот потому лишь уроженец здешних мест способен поддерживать тут законный порядок, – заметил он, жуя хлеб. – А брат ваш, лорд Джеймс, будучи чужаком, не смог. Равно как, прошу прощения, и ваш царственный батюшка, король Яков V.

При упоминании этих имен она вдруг перенеслась назад ко двору и своим старым тревогам.

– Давайте не будем говорить об этом, – сказал Босуэлл, снова читая ее мысли. – Вы хотите побольше узнать о границах, так поговорим о здешнем кодексе чести. Вот он: никогда никого не выдавай законным властям, всем оказывай гостеприимство и никогда не нарушай обещаний. Всё. Только три вещи. А клянутся они так: «Клянусь небесами надо мною, преисподней подо мною, своим местом в раю, всем, что сотворил Господь за шесть дней и семь ночей, и самим Господом Богом». – Он подпер голову рукой. – Просто, правда?

– Вам посчастливилось принадлежать миру, который вы понимаете, – сказала она, слегка отодвигаясь от него, так, чтобы он не заметил.

– Я его понимаю, но мое истинное положение в Шотландии и в собственном доме рухнуло, когда я еще был мальчишкой. Отец развелся с матерью, и меня отослали; а незадолго до того я был свидетелем, как мой отец предал Джорджа Уишарта, которого из-за того сожгли на костре. Отец лгал ему прямо в моем присутствии, уверяя, что он будет в полной безопасности. Потом они арестовали его и выдали противникам. Видите, почему я не выношу лжецов, почему я их так ненавижу. – Он наклонился и аккуратно свернул салфетку, в которую была завернута еда.

– Ах! – вздохнула она, растирая пальцами губчатый кусочек моха. – Счастлив тот, кто знает свой собственный мир и кому позволено жить в нем.

– Нередко оказывается, что мы сами должны выбирать для себя мир, самостоятельно решать, где будет наш дом, и расчищать себе место. Поедем. – Он подхватил поводья. – Я должен продолжить патруль, а потом отдать визит.

Патруль? Значит, он все это время вел наблюдение? Он не проявлял особого беспокойства или наблюдательности.

– Район выглядит пустым и спокойным, – сказал он, опять угадав, о чем она думает. – Мы находимся не на той территории, где ведутся активные действия. Но мне надо удостовериться.

Они снова ехали по пологим холмам, а солнце спускалось все ниже. Казалось, тут нет места, где мог бы спрятаться человек, разве что за редкими каменными пограничными стенами, бегущими по холмам. Но когда из низин стал подниматься мягкий туман, она уже не была так уверена в этом. Дымка, поначалу тонкая, быстро густела, когда солнце закатывалось за холмы.

Наконец, подъехали к каменному коттеджу с соломенной крышей, приютившемуся в овраге между холмами. Босуэлл спешился, привязал коня, потом жестом велел ей сделать то же самое и следовать за ним. Он стукнул в дверь, и ее приоткрыл мужчина старше средних лет, но еще крепкий. Он мгновение смотрел на Босуэлла, потом кликнул кого-то из дома. Тогда дверь, скрипя, распахнулась настежь.

Мария вошла в дом, состоящий из одной комнаты с низким потолком. Посреди пола тлел торфяной костер, над ним висел жестяной котелок, в котором кипел суп или какое-то варево. Несколько собачонок с длинной шелковистой шерстью подняли лай.

Супружеская пара в потертых шерстяных одеждах жестами приглашала Босуэлла, предлагая ему единственное имевшееся сиденье – трехногий стул. Он собрался уступить его Марии, но та взглядом запретила ему раскрывать ее имя и звание.

– Благослови вас Господь, граф, благослови вас Господь, – приговаривала женщина, открыв кожаный мешочек с монетами, который вручил ей Босуэлл.

– Жизнь человеческая дороже стоит, – сказал он. – Но смертному не дано за нее расплатиться. Это все, что я могу сделать.

– Он был простой мальчишка, не такой уж и нужный для вашего войска, – сказал отец. – И прошел уже почти год.

– Что значит год? – сказал Босуэлл. – Разве вы стали меньше о нем тосковать?

– Нет, – призналась мать.

– Разве я не обещал? – продолжал Босуэлл. – Я дал слово, что не забуду вашей жертвы. Только вашего Роба нелегко было отыскать. Мне пришлось немало расспрашивать; простите, что добрался до вас так поздно.

– Но вы привезли деньги сами… теперь мы тоже хотим отблагодарить вас, чем можем, – проговорила женщина.

– Вы уже сделали это.

– Я хочу сказать, на память о нас… на память о нем. Ему хотелось бы этого…

В маленькой голой комнате ничего не было. Потом взгляд Босуэлла упал на собак.

– Что это за собаки? Одна шерсть!

– Скай-терьеры, очень преданные и отчаянно храбрые; они знают лишь одного-единственного хозяина. И хорошие охотники, на удивление; с виду не скажешь. У нас скоро будут щенки.

– Вот чего мне хотелось бы, – решительно заявил Босуэлл. – Двоих – одного для меня, другого для моей матери. Кобелька и сучку, чтоб можно было их разводить! – Голос его звучал воодушевленно, и Мария поняла, что ему в самом деле этого хочется и что он в самом деле знает и любит собак. Еще одна неожиданная черта. – Так я заеду за ними попозже.

– Это ваша жена, леди Босуэлл? – спросил вдруг мужчина, разглядывая Марию и приготовившись оказать знаки почтения.

– Нет. – Босуэлл мельком улыбнулся, еле заметно в сумеречном свете. – Она просто ездит сегодня со мной.

– Графиня ждет ребенка? Молю Бога, чтобы у вас появился наследник.

– Нет. Не ждет. Но благодарю вас за ваши молитвы.

Женщина протянула Марии глиняную чашку с похлебкой, и она сделала глоток. Это была почти чистая вода с редкими волокнами капусты и зернами ячменя. Как они умудряются существовать? Она кивнула в знак благодарности и выпила все. Похлебка согрела желудок, но не насытила.

Выхлебав свой суп, Босуэлл собрался уходить.

– Долг еще за мной, – бросил он, когда хозяева дома снова принялись благодарить его за золото.

Луна только взошла, застав их на пути через торфяники и холмы к Траквейру. Позади оставались слабые отблески заката, а луна уже лила смутный, таинственный свет. Туман поднимался выше к холмам.

Мария внезапно ощутила страшную усталость и подумала, сможет ли вынести обратную дорогу, которая обязательно займет больше времени в темноте и клубах тумана. Но в то же время, забывая об утомившемся теле, готова была скакать и скакать без конца. Она хотела бы вечно мчаться за Босуэллом по опасным местам, останавливаться время от времени, вновь и вновь поражаться желанию быть с ним, слушать его речи, глядеть на него.

Но он ехал впереди, не замедляя шага, не оборачиваясь.

«Он не хочет продолжать это, – думала она. – Не хочет связываться со мной, как я хотела бы с ним связаться».

Ее охватило столь яростное и пугающее желание, что она сперва почувствовала ошеломление, а потом стыд. Она никогда не испытывала и даже не подозревала, что может испытывать нечто подобное: незнакомое сочетание стремления к обладанию, благоговейного страдания и реальной физической боли, которое не описывается словами «жажда» или «страсть». Одновременно ей захотелось сберечь его, словно она им уже обладает, словно всегда обладала, еще до того, как узнала. Как будто его берегли для нее, держа про запас в сторонке.

«Если бы только он оглянулся и посмотрел на меня!» – думала она, мысленно приказывая ему сделать это. Но он не оглядывался.

К тому времени, как они достигли Траквейра, было уже так поздно, что окутанная облаками луна стояла почти прямо над головой. Дом утонул в тумане, и только факелы да окна, в которых горели свечи, указали им путь во двор.

– Ох, устал я, – вздохнул Босуэлл, слез с коня, передал поводья конюшему и быстро направился к передним дверям, не дожидаясь ее.

«Что за бесцеремонный, вызывающий тон, – подумала Мария. – И все-таки, если я прикажу остановиться, он будет вынужден повиноваться».

– Подождите, – сказала она наконец, догоняя его. – Не убегайте. – Удалось ли ей выговорить это так, чтобы в голосе не прозвучало ни приказания, ни просьбы?

Она шла к нему, и смотрела на него, и старалась не выдать себя. Что выражает его лицо? Невозможно понять в темноте.

– Эта поездка для меня много значила, – проговорила она, поднимаясь вместе с ним по ступеням. Он издал короткий протестующий смешок. – Мне хочется побольше узнать о границах, – настаивала она. – Вы еще возьмете меня с собой?

– Если пожелаете, я это устрою. В следующий раз можем взять с собой кое-кого из моих людей, и вы познакомитесь с моими союзниками. Вам понравится Язва Джон и Арчи Стрелок с холмов…

«Нет! Не надо! – вскричала она про себя. – Меня тошнит от других, от того, что я все время среди других. Я хочу быть одна, только с тобою…»

– Нет, думаю, будет неловко задавать интересующие меня вопросы в присутствии других.

– Как прикажете. – Он вошел в дверь и зашагал к своим комнатам.

– Вы не поужинаете с нами? – спросила она.

– Я поем у себя, – бросил он через плечо и исчез в коридоре.

– И тебе придется поступить точно так же, – произнес Дарнли, неожиданно вывернув из-за угла. – Мы давным-давно отужинали. – Он оглядел ее с головы до ног и передернул плечами. – Я беспокоился. Думал, с тобой что-то случилось.

– При Босуэлле? – быстро сказала она. – Он так хорошо знает местность и людей, что нет никакой опасности.

– Вот как? – Глаза Дарнли на миг вспыхнули, но вопросительное выражение в них исчезло. – Я рад, что ты в целости и сохранности, вот и все, – сказал он. – Пойдем, дорогая. – Он обвил рукою ее плечи и повел к лестнице, ведущей к их апартаментам.

Рука ее скользила по каменной балюстраде, она прижималась к ней, чтобы держаться как можно дальше от Дарнли. Она содрогалась от его прикосновений. Они не возобновляли супружеских отношений с того самого раза после смерти Риччо, когда она воспользовалась этим, чтобы перетянуть его на свою сторону. Она была тогда в смертельном шоке и ничего не ощущала. Но с тех пор ей казалось, что каждый нерв с невероятной чувствительностью реагирует и не выносит его. Она всячески отделывалась от него, умудряясь до сей поры избегать близости. А сейчас загнана в угол и не в силах ускользнуть.

После исповеди отцу Мамро она приучала себя к мысли об этом, знала, что это может случиться, и в конце концов стала считать испытанием своей готовности к жертвам. Она даже преподнесла Дарнли в подарок роскошную кровать с балдахином, с фиолетовым камчатным пологом, фиолетово-коричневыми бархатными покрывалами, украшенными шитыми золотом и шелком шифрами и цветами, с простынями из голландского полотна, словно надеялась, что эта кровать в ней самой вновь пробудит желание.

И вот… вот он рядом, страстный и требовательный. После Босуэлла… когда ей хочется лишь побыть в одиночестве и думать о Босуэлле…

При воспоминании о Босуэлле ее охватило странное волнение и она вздрогнула.

– Ты озябла, любовь моя? – спросил Дарнли, учуяв дрожь. – Как глупо с твоей стороны скакать ночью по торфяникам! Опасно и глупо!

Он пинком распахнул дверь комнаты, косяки загудели, и створка ударилась о стенную панель.

– Я так устала, – начала было она, приступая к возможному осуществлению надежды на волшебное освобождение еще на одну ночь.

– Знаю и хочу успокоить тебя, – нежно вымолвил он, закрывая дверь и обнимая ее.

Освобождения не будет.

– Боюсь, мне надо лечь, у меня даже голова кружится, – продолжала она.

– Так ложись. Позволь мне побыть рядом, – попросил он, ведя ее к постели.

Она взобралась на кровать и улеглась, вытянувшись во весь рост. Вышитые на пологе медведи в латах – гербы Траквейра – наблюдали за ней с безжалостным любопытством.

Дарнли принялся растирать ей ступни, поглаживая, словно это были ноги святой. Потом почтительно поцеловал, и она изо всех сил старалась не дергаться и не отталкивать его.

«Ох, не могу, не могу… – думала она. – Я не вынесу этого! Может быть, надо принять это как наказание за мысли о Босуэлле. Выдержав нынешнюю ночь, ты расплатишься. Желать супруга своей подданной! Ведь он женат, ты сама подарила невесте свадебное покрывало».

– Ах, наконец-то я вижу, как ты улыбаешься! – воскликнул Дарнли. – Ты простишь мне, любовь моя, если я отлучусь на минуту?

Он отошел от кровати и отправился в гардеробную раздеваться. Мария быстро сбросила собственные одежды – она не хотела, чтобы он это сделал, – надела плотную шерстяную ночную рубашку, наглухо застегивающуюся на шее, вытащила из волос заколки, распустила их, наклонила голову, встряхнула, со странным волнением ощущая пышное великолепие собственных волос. Что было бы, если б они упали на лицо лежащего Босуэлла? Что делает со своими волосами леди Босуэлл, ложась в постель?

– Если бы ты могла видеть свое лицо, – пробормотал Дарнли.

Она открыла глаза и увидела его, стоящего в соседней комнате, охваченного благоговением. Стройное юношеское тело вырисовывалось в лунном свете, руки были спокойно опущены по бокам.

Она трезво разглядывала его, вспоминая, как привлекало ее это тело цвета слоновой кости. То было чисто эстетическое влечение, точно такое, какое испытывает человек при взгляде на изысканную резьбу, и она вдруг отчетливо поняла это. Это не имеет ничего общего с… совсем не похоже на…

Он привлекал ее, как красивый предмет. Только как предмет, прекрасный в своем совершенстве.

«Я должна это сделать, это мой долг и наказание за все совершенные мною ошибки… сейчас надо искупить вину, – думала она. – Мне даже не дозволено самой выбирать способ искупления. Я бы лучше на месяц ушла в паломничество в Рим, босиком. Но взамен я обречена на это».

Дарнли со вздохом приник к ней.

– Я думал, что уже никогда не почувствую твоих объятий, – вскричал он. – О боже, я обожаю тебя! – и улегся в постель рядом с ней. – Когда ты преподнесла мне в Холируде кровать с изумительным балдахином и пологом в моих излюбленных фиолетовых и коричневых тонах… я надеялся… только не смел поверить… что прощен и ты снова захочешь стать моей женой. Ты тогда не пришла…

– Ш-ш-ш, Генри, – проговорила она, поглаживая его волосы.

Он расплакался. Только не это. Только не долгие разговоры перед тем, как заняться любовью. Нет, она этого не вынесет. Если сегодня этого не произойдет, она не ручается, что заставит себя еще раз принести жертву. Надо подтолкнуть его к делу и покончить с хныканьем.

Она притянула к себе его голову и принялась целовать. Слезы прекратились. И он стал целовать ее, жадно, прикусывал нижнюю губу, забрав в рот.

Она ощущала прижимавшееся к ней худое, почти костлявое тело. В нем не было силы, одно желание. Из жалости и милости она расстегнула халат и позволила ему прикоснуться к обнаженной плоти. Он содрогнулся и снова заплакал. Она поспешно провела руками по его спине, поцеловала в худые плечи. Долго он собирается хныкать?

– Мария… жена… ты, может быть, слышала, что я в Эдинбурге ходил искать других женщин… я был не прав… я больше не буду грешить…

– Тише, – повторила она.

Какое ей дело, грешит он с шлюхами или нет!

«Но это должно быть моим делом, – подумала она. – Меня должны заботить грехи моего мужа…»

Однако ее внутренний голос почти тонул в настойчивом страстном сопении Дарнли. Он лежал на ней, трепетал и никак не мог решить, что делать – боготворить ее или насиловать. Она поцеловала его, изо всех сил изображая страсть, чтобы подтолкнуть к физическому акту. Теперь она сможет выдержать.

Он откликнулся так, как и следовало мужчине двадцати одного года с кипучей кровью. Она лежала, позволив ему заниматься с нею любовью, приказав себе думать о чем-нибудь другом… о соколах, паривших нынче над головой, о черных водоемах под валунами, там, где они с Босуэллом останавливались сегодня…

При мысли о Босуэлле все ее мускулы напряглись, и Дарнли подскочил, вскрикнул, прервавшись, но она успокоила его, и он притих.

«Думай о небесах, таких синих между стремительно бегущими облаками… думай о домике, верней, о хижине… о тех людях… они выглядят намного старше, чем следует… отдадут ли они Босуэллу собак? Собаки странные с виду, но хозяева уверяли, будто это охотники… как они бегают с такой длинной шерстью…»

Дарнли испустил крик и обрушился на нее. Стало быть, все кончено? Она поцеловала его в лоб. Он был весь в испарине. Да, кончено.

«Слава Богу и всем святым, особенно девственникам! Я прошла через это!» – Она сама чуть не плакала.

– Мария, Мария… – бормотал он, – ах, моя Мария!

– Теперь спи, – сказала она. – Спи здесь, рядом со мной.

Удовлетворенный, он свернулся в клубочек и мгновенно заснул у нее на плече.

Через несколько минут она выбралась из-под него и нащупала свой халат, лежавший на полу. Набросила на плечи, подошла к окну, посмотрела вдаль. Тучи разошлись, разорвались, лежа на небе светящимися облачками.

Невдалеке поблескивала река Твид, пробегая мимо при полной луне. Будь она поближе, можно было б услышать, как ее мелкие воды бурлят и плещут о камни. Как там в стихах, что читал ей Босуэлл, говорится о Твиде?

Все равно Твид опасен, хоть и кажется здесь, возле дома, покорным и тихим. Они часто по вечерам ужинают лососем и форелью, добытыми в его холодных водах; он считается щедрой и доброй рекою.

Луна заливала двор, высвечивая каждый булыжник. Деревья гнулись и раскачивались под ветром, разворачивающим, словно веер, густую августовскую листву.

Весь дом был погружен во мрак. Даже комнаты Босуэлла, отметила она просто так, не вкладывая никакого смысла.

На следующее утро все собрались в вымощенном камнем дворе, где сэр Джон приказал расставить столы и стулья. Солнце уже играло в листьях, обещая на весь день отличную погоду; бледная, увядшая луна заходила на западе.

– Прошу, угощайтесь, – весело пригласил сэр Джон, и слуги принялись разносить подогретый эль в глиняных кружках, блюда с яичницей в горчичном соусе и холодной бараниной.

Босуэлл принял тарелку, с готовностью сел, закинул руку на спинку кресла и выпил элю; гортань его вздымалась и опадала при каждом глотке; потом облизнул языком губы и поставил пустую кружку.

– Вы проделали вчера большой путь, – заметил сэр Джон, не окрашивая фразу вопросительной интонацией.

– Именно так, – отвечал Босуэлл, сперва прожевав и проглотив кусок баранины, и улыбнулся, демонстрируя белые ровные зубы. – Путь небольшой, но времени занял много, ибо пролегал по крутым, вьющимся тропам. Впрочем, я видел все, что хотел. – Он снова взялся за кружку.

«И я тоже», – подумала Мария.

Ее чувство к нему не исчезло; по правде сказать, за те часы, что она его не видела, оно усилилось каким-то колдовским образом. Эпизод с Дарнли не отразился на нем.

Во Франции наставник учил ее, как запечатлеть в памяти образ, схватить его целиком, чтобы он навсегда запомнился и оставался живым. Для этого требовалось тщательно перечислить каждую деталь так, словно ты описываешь его слепому.

– Ибо, моя малышка, память людская столь ненадежна, что скоро забывает увиденное; если же вы хотите сохранить воспоминание, надо описывать его словами.

Она попробовала и убедилась, что это помогает запоминать цветы, комнаты, лица, обряды.

И сейчас, когда ей хотелось навсегда сохранить в памяти Босуэлла таким, каким он был в эту минуту, на тридцать первом году жизни, сидя близ входа в старый охотничий домик в чудесный августовский день, она начала про себя перечислять детали и приметы.

«Позади него мягкие кремовые стены, поросшие поверху, над прямоугольными окнами, плющом. В стены бьет солнце, но Босуэлл пока остается в тени, отброшенной высокими, окружающими дом деревьями.

Голова круглая и довольно большая для его тела. Волосы почти рыжие, но не совсем; рыжину смягчает коричневатый оттенок; они коротко, по-солдатски подстрижены, уши открыты. Уши красивой формы, плотно прилегают к голове. Широкие мочки.

Кожа упругая, загорелая, он чисто выбрит; скулы заметно торчат. Губы крупные, изогнутые, чуть розоватые.

Шея могучая, потемневшая от солнца, как и лицо; мощные плечи. На нем кожаная охотничья куртка цвета ржавчины, и, несмотря на длинные рукава, я вижу мускулы, придающие такой объем рукам. Ладони большие, пальцы тупые, колец на них нет».

Она перевела взгляд ниже, на мускулистые ноги, обтянутые штанами для верховой езды, на сильные широкие ступни в сапогах на низком каблуке.

Потом заглянула в глаза.

Над левым глазом шрам, полученный в стычке с Кокберном Ормистонским. Больше никаких изъянов, даже ресницы длинные. Глаза зеленовато-карие, цветом похожие на зимний мох.

– В чем дело? – обратился к ней Босуэлл. – Вы так на меня смотрите, словно по мне ползает какое-то насекомое.

– Так и есть, – страшно смутившись, вымолвила Мария, – но оно улетело. А ползало по… по…

Все расхохотались, а Мария вспыхнула.

– Так взор твой поэтому прикован к его… к чему? – задал подлый вопрос Дарнли.

– Ни к чему, – отрезала Мария.

– Что ж, – поспешно вмешался сэр Джон, – чем вы сегодня желаете развлечься? Попробуем поохотиться в Эттрикском лесу в надежде, что браконьеры нас не опередили? Я просто убит вчерашним происшествием.

– Боюсь, мне надо ехать, – объявил Босуэлл. – Приятно было отдохнуть, но долг – в лице Эллиотов – зовет.

Они, безусловно, уже измотаны, и близится решающий момент. – Он встал и сделал последний глоток эля. – Я намерен представить их на ваш суд к октябрю.

– Тогда поохотимся вместе? – спросил Дарнли, обращаясь к Марии. – То есть, конечно, если ты сможешь сидеть в седле после вчерашней ночи.

– Она великолепная наездница, вчерашняя скачка нисколько не исчерпала ее возможностей, – заметил Босуэлл.

– Нет, я имею в виду нашу скачку в постели, – пояснил Дарнли, только что не кудахтая от гордости.

Мария задохнулась от невыносимого стыда. Не из-за омерзительной похвальбы мужа, а оттого, что Босуэлл узнал, как она отдалась Дарнли в этом самом доме, почти в соседней комнате, и, осознав подлинную причину, расстроилась еще сильней. Ей была ненавистна мысль, что он узнал об этом.

– Слушай, может быть, ты зачала ребенка? – взвизгнул Дарнли. – Что ж, добрые люди, – он похотливо подмигнул сэру Джону и Босуэллу, – разве мы не работаем на жеребой кобыле? Седлаем да скачем и скачем! – Он захохотал и завертелся, расплескивая содержимое кружки.

– Ты пьян! – вскричала Мария, пораженная этим открытием. – Значит, правда, когда говорят, что ты пьешь все сильней, постоянно напиваешься до потери рассудка? Сейчас только девять утра, сколько ты уже успел выпить? – Она вышибла у него кружку, и та покатилась по камням на траву. – Пьяный тупой дурак! Больше ты никогда не дотронешься до меня! – Она хлестнула его по лицу с такой силой, что он завертелся еще быстрей, ноги его подкосились и он рухнул наземь.

Слуги, сгрудившиеся возле лестницы, застыли на месте.

И вдруг она ощутила на плечах сильные широкие ладони и услышала повелительный голос, прозвучавший прямо в ухе. Босуэлл наклонился так близко, что губы его почти касались ее щеки.

– Успокойтесь. Оставьте его, пусть лежит. Не унижайтесь.

Он отпустил ее и отступил назад.

– Сэр Джон, я должен ехать. – Он с отвращением посмотрел на валявшегося на земле Дарнли. – Могу я доставить вам свежего сидра или молока к завтраку, ваше величество? Всего хорошего. – Он повернулся и пошел через двор в дом собирать вещи, чтобы поскорее уехать.

Как только он ушел, Мария уронила голову на колени и принялась всхлипывать, чувствуя себя невероятно несчастной. Потом утерла слезы и приказала себе прекратить плач.

Она оставила Дарнли, трясущегося и хнычущего, лежать грудою на земле.

«Я тоже уеду отсюда, – подумала она. – Возьму маленького принца и повезу его в Стерлинг и передам на попечение Эрскинам».

В своей комнате она вынула спящего инфанта из колыбельки темного дерева, обитой бархатом, украшенной изысканной резьбой – то был подарок хозяина дома. Двухмесячный младенец, чьи личико уже разгладилось и пухлые щечки расцвели, заворочался и открыл темно-голубые глаза.

Глядя на него, она ощутила прилив страстной любви и гордости. Стало быть, все не напрасно, раз родилось это дитя? Слыша его дыхание, чувствуя тепло его тельца, она могла ответить на этот вопрос утвердительно.

– Оденьте его в дорогу, – велела она леди Рирс. – И сложите все его вещи. – Она обернулась к сэру Джону, последовавшему за ней. – Надо перевезти его в безопасное место, в замок Стерлинг, куда отвозили меня в детстве. Таков обычай для наследников трона. Да уже и почти пора… что значит неделя-другая в ту или в другую сторону? Соберите своих людей, чтобы через час были готовы сопровождать меня.

– Ваше величество, не принимайте решения в спешке или в гневе…

Они услышали, как Дарнли вваливается в холл и взбирается по лестнице.

– И заприте его! – прокричала она.

Сэр Джон искренне переживал.

– Ваше величество, мне не дозволено поднимать на него руку. Он король… вы не забыли?

– Да, жена, ты что, забыла? – донесся из дверей прерывистый голос Дарнли.

Мария крепче прижала к себе ребенка.

– Я не забыла, что обещала тебе королевский титул. Но ты не получил ни помазания, ни короны, ни признания парламента. И никогда не получишь! А теперь… – она возвысила голос и кликнула стражу, – приказываю, как единственная помазанная государыня королевства, держать графа Росса, герцога Олбани здесь. Заприте его у него в комнате, покуда не придет в себя. Будет буянить – свяжите.

Стражники посмотрели на сэра Джона, на Дарнли и снова на Марию, потом нерешительно шагнули вперед и схватили Дарнли под руки. Он попытался высвободиться, но не сумел.

– Я отправляюсь, чтобы препроводить принца к его попечителям в Стерлинг, где он будет расти в безопасности. Когда очнешься, можешь приехать, – сказала она Дарнли и велела стражникам: – Уведите его.

– Ты заплатишь за это! – прорычал Дарнли. – Отправишься к своему возлюбленному Риччо, и хоронить будет нечего! Ты больше никому не нужна, раз родила принца! Не нужна… не нужна… жизнь твоя и гроша не стоит… – Голос его замер вдали, когда его волокли через холл.

– Пустые и глупые угрозы труса, – сказала Мария, прикидываясь равнодушной.

– Умоляю вас, будьте начеку. Трусы нередко оказываются смертельнейшими врагами, – встревоженно предупредил сэр Джон.

Мария еще раз обняла младенца, прежде чем передать его няне.

– Трус опасен только тогда, когда у него есть сообщники, – заметила она. – После того как он всех предал, не осталось никого, кто согласился бы плести вместе с ним интриги. – Она вздохнула и нервно огладила юбки. – К тому же если он устранит меня прежде, чем добьется коронации, то будет уже не королевским супругом, а просто… вдовцом. – Она рассмеялась отрывистым, коротким смешком. – Будет расхаживать в белой вуали!

Тут Мария услышала топот копыт во дворе, выглянула в окно и увидела Босуэлла верхом на его ореховом коне. Рыжеватые волосы горели на солнце, он крутился на лошади, глядя на ее окно.

– Прощайте! – крикнул Босуэлл. – Увидимся в Джедбурге. – Он смотрел на нее так, словно был свидетелем происшедшего.

– Храни вас Бог, – проговорила она, осознавая, что силы покидают ее вместе с ним. Медленно помахала ему, он отсалютовал в ответ и уехал.

«Я чувствую это, – вдруг поняла она. – Я не чувствовала этого ни к кому, кроме своей матушки, своего ребенка и своего бывшего мужа.

Он же заставил меня это почувствовать».

– Оставляю вам свое сердце, – сказала Мария лорду и леди Эрскин, передавая им спеленутого ребенка, гарантирующего независимость Шотландии. Когда его взяли у нее из рук, она ощутила почти столь же сильную боль, какую испытывала при его рождении.

«Бедным женщинам не приходится оставлять младенцев, – думала она. – И Джон Нокс не был вынужден отдавать сыновей на попечение другой семьи».

– Мы будем беречь его, как свое собственное дитя, – сказал Эрскин.

Он кивнул одетым в форму слугам, пышная матрона вышла вперед и приняла ребенка. Джеймс залепетал и потянулся ручонкой к ее лицу.

– Через несколько недель она заменит леди Рирс, – продолжал Эрскин.

«Нет, нет, я не вынесу этого! – прокричала про себя Мария и подумала: – Теперь ты знаешь, что переживала твоя собственная мать».

– Ну-ну, вы должны помнить, что он всегда будет ваш, – утешил ее Эрскин. – Вы можете приезжать сюда и проводить с ним столько времени, сколько пожелаете. Вы будете выбирать ему наставников и воспитателей и советовать им, что ему читать и чему учить.

«Но я не буду следить, как он справляется с уроками и обучается играм. Мне будут предъявлять только выученное и доведенное до совершенства. Я не смогу утешить его, когда кто-то впервые скажет ему что-то обидное, не смогу отвечать на смешные и неожиданные вопросы…»

– Тюремщик Сократа советовал: «Старайся переносить все, чему не миновать, с легкостью», – сказал Эрскин.