Рано на заре Мария стояла, чуть дрожа, как некогда в ожидании в доке Лейта. Здесь в этот час было зябко, даже в июле. Однако дрожала она не только от холодного бриза, задувавшего с Форта, но и от волнения. Не последовал ли он за ней? Она все поглядывала назад, на дорогу к Эдинбургу, ежеминутно ожидая увидеть группу скачущих вниз по ней всадников. Она узнала бы Дарнли на любом расстоянии.

Она наметила побег в Аллоа, не то чтобы втайне, но не сказавшись Дарнли. Со дня рождения маленького Джеймса Чарльза минуло семь недель, и, наконец, врачи и правила придворного этикета позволили ей вырваться на свободу из буквального заключения в Эдинбургском замке. Но ей теперь также позволено исполнять свой супружеский долг, вернуться в постель Дарнли или разрешить ему возвратиться к ней. А Дарнли ждал с нетерпением и ясно давал это понять.

Она передернулась. Мысль об этом сейчас, после столь долгого перерыва, стала еще ненавистнее, чем когда-либо прежде. Словно то была дурная привычка, к которой после отказа трудно вернуться без крайнего унижения и отвращения. Возможно, во время поездки она наберется сил и решимости подчиниться или придет к окончательному решению навсегда покинуть его объятия.

Джон Эрскин, граф Мар, предложил ей свой замок на северном берегу Форта, близ Стерлинга. Она будет спать, читать, бродить по полям, собирать летние цветы, сплетая венки и составляя букеты, мечтать. И молиться – молиться о наставлении и руководстве. Она чувствует себя совершенно потерянной, именно в момент величайшего своего триумфа.

Она взглянула на леди Рирс, родственницу Битон, нежно покачивающую крошку Джеймса. Она была кормилицей ребенка, и казалось, ему очень уютно и покойно на ее пышной груди. Мария собиралась доверить его Эрскинам, ибо это семейство по традиции ухаживало за королевскими детьми, и в свое время отец ее точно так же доверил ему саму Марию. Но до того дня, когда ей предстояло расстаться с ним, она держала дитя в своей собственной комнате, прислушиваясь к каждому крику и вздоху, вглядываясь в его черты, чтобы отыскать фамильное сходство.

Дарнли нигде не было видно. Однако нигде не было видно и корабля, который по обещанию Босуэлла должен ее поджидать, если она на рассвете придет в доки. Мария повернулась к мадам Ралле и принялась чуть слышно ворчать.

– Он явится, мадам. Вам не о чем беспокоиться, – заверила мадам Ралле.

– Неужто я никому не могу доверять? – взорвалась Мария.

Если на Босуэлла нельзя положиться, то на кого же? Он единственный не шел на подкуп и не отворачивался от нее. Несмотря на то что протестант. Он спас ее во время кошмара с Риччо.

К ним подошли двое крепких с виду мужчин; у одного была борода, такая пышная и растрепанная, что казалась фальшивой. Другой был худ и так бледен, что Мария полюбопытствовала, есть ли в нем хоть капля крови и не закаляется ли он, укладываясь спать на снегу; она слыхала о таких людях.

– Ваше величество? – проговорил человек с фальшивой бородой и скинул шляпу. – Корабль ждет вас в другом доке. Я – капитан. Капитан Уильям Блэкэддер, к вашим услугам.

Блэкэддер – Черная Гадюка. «Весьма подходящее прозвище, – подумала Мария. – Он смахивает на негодяя, ядовитого, как змея».

– Меня прислал лорд Босуэлл, – нехотя добавил он, как будто об этом не обязательно было докладывать.

– Да, в самом деле. – Голова Босуэлла высунулась из-за штабелей, за которыми он стоял, взобравшись на железную лестницу. Он спыгнул в док и протянул Блэкэддеру лопату. – Течь заделана? – спросил он и засмеялся, увидев выражение лица Марии. – Шучу, – пояснил он. – По правде сказать, судно Блэкэддера в полном порядке. Он вполне может стать пиратом, если захочет.

Смеясь, Босуэлл махнул Марии и сопровождающим ее дамам.

– Идемте. Корабль готов, матросы ждут, прилив начинается. – Он многозначительно огляделся. – Я вижу, мне и не стоило хлопопать о таком большом судне.

– Другие, возможно, приедут попозже. По суше, – сказала Мария.

– Будем ждать короля? – невинным тоном поинтересовался Босуэлл.

– Нет.

– Тогда отправляемся.

Он пошел вперед, указывая путь к двум причалам, у которых стоял полностью оснащенный корабль. Назывался он «Вызывающий», паруса на нем были коричневые. И вдруг Мария вспомнила, что слышала это название… это действительно был пиратский корабль!

Босуэлл взбежал по сходням, следом за ним капитан. Матросы, одетые в грубые темные одежды, приветствовали Босуэлла с восторгом и почтением. А на Блэкэддера просто бросали сердитые взгляды.

Под командованием Босуэлла, чей голос отчетливо разносился далеко над водою, под скрип канатов, с помощью которых матросы маневрировали парусами, корабль легко снялся с места. Берега удалялись, они шли уже серединой Форта. Что там движется на дороге? Подоспел Дарнли, но слишком поздно?

«Тогда он погонится за мной по суше, – горестно подумала она. – Неужели от него нет спасения, нет отдыха, хотя бы на несколько дней? Он не исправляется, а становится все хуже и хуже…»

Босуэлл, передав судно Блэкэддеру, подошел и встал рядом с нею у поручней.

– Скоро я перейду к другим обязанностям, – проговорил он. – Я хочу сказать, к сухопутным.

– Трудно вам управляться в двух столь разных сферах, – заметила она. – Все равно как если бы мы потребовали от морской змеи ползать в лесных зарослях так же проворно, как в море.

Он рассмеялся.

– Меня сравнивали кое с чем и похуже змеи, да я помалкиваю. На границах требуется дисциплина и тяжелая рука, особенно нынче. С тех пор как лорд Джеймс нарушил границу после первого мятежа, никакого порядка. Проще сказать, они совсем отбились от рук. Я мог бы сам вершить суд, но там поистине необходимо королевское присутствие. Вам надо бы поехать туда и учредить трибуналы для самых отъявленных преступников, а потом перевешать их прямо на месте. Они иначе не понимают. Уж несколько лет никого не вешали. Сплошные кровавые феодальные стычки да убийства.

– Вы в самом деле считаете, что мне надо поехать?

Солнце вставало, бросая на воду сверкающую дорожку. Она скинула капюшон и позволила ветру растрепать волосы. Воздух быстро прогревался.

– Конечно. Они должны знать, что у них есть королева. Сейчас им кажется, что они ни перед кем не обязаны отвечать, кроме вождей своих кланов. Кое в чем отвечают передо мной, вернее, перед мечом в моей руке. Но им надо почувствовать ваше присутствие, а сейчас они его не ощущают. Я их переловлю, если вы пожелаете устроить суд.

– И вешать? Вы хотите, чтоб я это сделала?

– Это единственный способ привлечь их внимание, – опять рассмеялся он.

– Это вызовет ненависть, а не уважение, – возразила она.

– На границах это одно и то же. Кроме того, раз взглянув на вас, они могут стать преданными вассалами. Они очень сентиментальны. Тонко чувствуют, на свой странный лад. Вы способны завоевать их.

– Улыбками и красивыми речами? Или вешаньем и битьем?

– Можно попробовать и то и другое и поглядеть, что лучше.

Она не понимала, серьезно он говорит или нет.

– Я приеду после того, как вы соберете всех бандитов, убийц и грабителей.

– Прекрасное условие. Стало быть, этим я и займусь, пока вы будете наслаждаться прохладным летним морским ветерком и лесными тропинками в Аллоа.

– Может быть, вы и сами задержитесь в Аллоа на несколько дней? Мы сможем поговорить… я хотела бы, чтобы вы рассказали мне о пограничных районах! – загорелась она. – Вы знаете больше, чем кто-либо другой, и я должна узнать и понять!

– Вам никогда не понять жизни на границах, – заявил он. – Ни один чужак не сможет ее понять.

– Нет, это просто невыносимо! – вскричала она. – Все считают меня чужой, чтобы на этом основании ни к чему не подпускать! «Вы не способны понять Шотландию – ведь вы француженка!» – Она великолепно изображала тех, кто так говорил. – «Вы не способны понять Писание – ведь вы католичка!», «Вы не способны понять военное дело – ведь вы женщина!», «Вам нельзя было доверять управление королевством – ведь вы дочь короля, а не сын!». Ладно, я вам докажу, что чужое можно изучить и понять гораздо лучше любого родного!

Ее слова словно заставили его отстраниться от нее на дюйм-другой.

– Хорошо сказано. Стало быть, вы все понимаете. Я ведь тоже чужак в некотором смысле. Вы правы. Мы еще поговорим. В другой раз. Когда вы приедете на границы для суда над моими злодеями!

Прошла неделя, прежде чем в Аллоа прибыл Дарнли. До той поры Мария блаженствовала на свободе, которую обрела, убравшись от него подальше, и которую прежде, когда еще не знала его, считала чем-то само собой разумеющимся. Теперь же все было совсем иначе.

Она сидела во дворе замка и просто глядела, как птицы летают над головой, как соколы кружат в испещренном облачками синем небе, и к ней подошел лорд Эрскин.

– Гонец сообщил мне, что король выехал из Эдинбурга нынче утром. Я полагаю, нам следует ожидать его здесь к вечеру. – Следуя условиям той игры, которую все разыгрывали, он произнес слово «король», не поморщившись и без особого выражения. Его длинное лицо, казавшееся скорбным даже в обычных обстоятельствах, и сейчас выглядело нисколько не менее унылым.

– О! Понятно. Благодарю, что сказали.

Мария попыталась прочесть что-нибудь еще на лице Эрскина. Она так давно его знает – его отец был одним из ее попечителей в детстве, и сам он с самого начала служил при ее дворе. Но Эрскин в то же время дядя лорда Джеймса и один из первых лордов Конгрегации. В каком-то смысле этот непостижимый мужчина один олицетворял все противоречия и тайны Шотландии. «Если бы я могла его понять, – думала Мария, – я поняла бы все, что здесь происходит».

– Должен ли я приготовить для него покои, смежные с вашими, ваше величество?

– Нет. Я предпочитаю, чтобы его поместили отдельно.

– Как пожелаете. – Эрскин отвесил легкий покорный поклон. – Я так счастлив, что вы сюда приехали! – воскликнул вдруг он, не сдержавшись.

– И я тоже счастлива, – отвечала она.

Она действительно была счастлива. Свежий воздух, тишина, отдых и сон оказывали целительное воздействие. И Эрскин, который должен стать попечителем и хранителем ее драгоценнейшего сокровища, принца, имеет возможность брать его на руки, играть с ним, наблюдать за ним, как за самым обыкновенным ребенком.

– Я очень признателен, что вы привезли ко мне принца вот так, неофициально, чтобы я мог с ним как следует познакомиться. Будьте уверены, я сберегу его и заботливо выращу, – сказал Эрскин.

– Пообещайте, что вы защитите его, – попросила вдруг Мария. – Пообещайте, что при любых обстоятельствах, при любых волнениях, сражениях и катастрофах не отдадите в другие руки – ни в английские, ни во французские, ни… никому, кто может заявить о своих претензиях на трон.

– Мой наследственный долг и честь – обещать это, – заверил он. – Но вы обеспокоены…

– Да! – Она схватила его за руку. Она знала, что не надо говорить с Эрскином, что не надо никому поверять свои мысли, но слова словно лились сами. – Воцарился такой мрак после убийства Риччо. Даже во время «охотничьего набега» все было иначе – тогда лорд Джеймс и другие открыто объявили себя врагами и шла честная битва. То была чисто мужская измена, если так можно выразиться.

«Не надо бы говорить ничего против лорда Джеймса, ведь он его дядя и, несомненно, предан ему, – подумала она. – Но Эрскин так мил, так добр… В этом вся трудность, с которой я постоянно встречаюсь в Шотландии. Я не могу понять, что происходит».

– Но это убийство, тайные сговоры, подкуп деньгами… – Она содрогнулась. – Боюсь, что еще не конец, что еще нечто чудовищное не завершено. – Она впервые говорила о самых тайных своих опасениях. – Надо мной что-то нависло, как туча, не дает дышать, душит меня!

На лице Эрскина отразилась глубокая озабоченность.

– Дражайшая моя королева, будьте уверены, все кончено, и теперь, когда здесь с нами принц, мы можем надеяться на прекрасное, славное будущее Шотландии. – Он взглянул на младенца, спящего в тени в маленькой колыбельке.

«А когда ты завладеешь им, что тогда? План еще не готов, но скоро… Мария, гони эти мысли, они злы и идут прямо из преисподней, чтоб мучить тебя».

Она встретила внимательный ласковый взгляд Эрскина.

«За ласковым взглядом могут прятаться дьявольские намерения. Посмотри на Дарнли! У кого еще такие ясные, невинные глаза?

Из-за этого я потеряла доверие ко всем, кроме себя самой. Даже к Богу! Почему Он оказался не в силах остановить это?»

– У вас обеспокоенный вид, – сказал Эрскин. – Умоляю, оставьте заботы и тревоги.

Наутро приехал Дарнли, прискакав на белом коне, великолепный, как Ланселот. Мария изобразила радость при его появлении, но, как только он застал ее одну, тут же схватил за руку и закричал:

– Почему ты убежала? И с Босуэллом!

– Я не убегала, – твердо заявила она. – Просто поехала сюда отдохнуть и набраться сил. Босуэлл лишь предоставил корабль – это его обязанность! А потом отбыл прямо на границу.

– Ну да, где он, как я слышал, занят ловлей грабителей, – саркастически заметил Дарнли.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. – Дарнли скрестил руки и встал, точно солдат на посту.

– Я все думаю о крещении, – сказала Мария. – Пойдем и поговорим об этом. – Она взяла его за руку, отметив, что ладонь мягкая и потная, и повела на солнечную полянку. – Генри, было бы замечательно превратить крещение в событие величайшей торжественности и важности. Восприемники принца – особы высочайшего ранга. Знаешь, королева Елизавета прислала золотую купель в два стоуна[51]весом!

– Она ненавидит нашего сына! Тебе известно, что она, по слухам, сказала, впервые услышав о его рождении? Застонала и молвила: «У королевы Шотландской родился сын, а я – иссохший мертвый сук!» И теперь, чтобы скрыть свои подлинные чувства, шлет дорогой подарок. Ха! – фыркнул Дарнли.

– Забудь о слухах. Думай только о том, что это возможность показать Шотландию всему миру после недавних… неприятностей. Мы можем продемонстрировать каждому, как прекрасна и цивилизованна наша страна. Это поможет торговле, повысит наше политическое влияние.

– Что именно ты задумала? – подозрительно спросил он.

– Грандиозную церемонию, как устраивают во Франции. С фейерверками, с торжествами на целую неделю… с турнирами, может быть, даже с боем быков!

Он насупился и наконец заметил:

– Это станет недешево. Как мы будем расплачиваться?

Она терпеть не могла, когда он говорил «мы», но заставила себя пропустить это мимо ушей.

– Я загляну в казначейство, проверю финансы и, если понадобится, получу больше денег с налогов.

– Разве лорды согласятся на это? Только в том случае, если обряд будет протестантским.

– Не знаю. Посмотрим.

Тут Дарнли подошел, обнял ее, поцеловал, и ее чуть не стошнило от отвращения. Он крепче стиснул ее и попытался увлечь в ближайшие покои, к постели.

– Нет, не сейчас – теперь полдень, скоро явятся леди.

– Плевать на леди! Ты королева. Поверни ключ и запрись от них! – Он подталкивал ее к дверям.

– Нет, Генри. Мне не хочется оскорблять…

– Черт тебя побери! – Он оттолкнул ее. – Я уезжаю! Я вижу, доступ в твои апартаменты закрыт для меня!

В ту ночь ей впервые приснился Босуэлл. Привиделось только, что он скачет рядом, как той ночью по пути в Данбар. Было темно и дождливо; она чувствовала на щеках влагу, просыпаясь, утерла лицо и изумилась, не обнаружив дождевых капель. Она была смущена, словно он мог узнать, что являлся ей во сне.

Из-за этого она неотступно думала о нем целый день. Интересно, как он справляется там, на границах. Мария решила, что замечание Дарнли натолкнуло ее на такие раздумья. Босуэлл особо не распространялся об опасностях своего дела, но оно, безусловно, рискованное. Может быть, риск и вдохновляет его.

В сущности, что она о нем знает? Она арестовала его после скандала и обвинений, брошенных против него его врагом, Гамильтоном, который оказался помешанным. Основываясь на этих ложных свидетельствах, заключила Босуэлла в тюрьму, откуда он не замедлил сбежать, так что почти все время ее царствования провел за пределами страны. И потому остается для нее тайной, в отличие от других дворян, которых она успела узнать чересчур хорошо.

«Он высокородный дворянин, – думала она, – но не такой, как все прочие. Я знаю, что его отец с матерью развелись, когда Босуэллу было девять лет, и что Босуэлла отослали к дяде в Спайни. „Епископ“ имел кучу незаконнорожденных отпрысков и специализировался на интрижках с замужними женщинами. И Босуэлл наблюдал за всем этим, пока рос… должно быть, там и познал женщин. А где он познал военное искусство? И мореплавание? Ибо к двадцати одному году – времени совершеннолетия – уже слыл в приграничных районах героем и командовал на море. Я знаю, что он воевал на стороне моей матери…

На самом деле мне очень мало известно о нем! И все-таки, кажется, он поистине становится моей правой рукой».

В ту ночь, проспав несколько часов, в которые снились мгновенно забывшиеся сны, она снова его увидела. Ей приснилось, что он держит ее в объятиях, целует ее. В этом сне они не разговаривали. Просто он потянулся к ней, положил сильную руку на затылок, сжал, запустил пальцы в волосы, лаская кожу. Широкое лицо его ничего не выражало, оно было пустым, а глаза, зеленовато-коричневые, как октябрьский день, не моргали.

Во сне на нем была грубая домотканая рубаха, какие носят крестьяне, цвета ячменного хлеба, с узловатыми нитками, с открытым воротом, обнажавшим ключицы.

Другой рукою он крепко прижал ее к себе, поцеловал, с такой силой впившись ртом, что она ничего не почувствовала на губах, кроме этой силы. Она ощущала, как льнет к ней его тело, словно он был ножом, а она – точильным камнем. Пальцы настойчиво и ощутимо давили на затылок и спину. Она переживала это с такой остротой, словно все происходило на самом деле.

Потом, как бывает во сне, Босуэлл сразу растаял, будто привидение, растворился в утреннем свете и уплыл вдаль. Проснувшись, Мария увидела, что ночная рубашка, сбившись, задралась выше пояса, а волосы обвились вокруг шеи. Вся в испарине, она выбралась из-под тяжелых одеял и откинула их. Потом улеглась на матрас и подставила тело прохладному бризу, веющему из окна, покуда не продрогла.