Даже постукивание ножа Дарнли по тарелке действовало Марии на нервы. Она ненавидела все, что с ним связано, все, что напоминало о его существовании; звуки, которые он издавал, пережевывая еду, глотая вино, вызывали в ней омерзение. Она принудила себя взглянуть на него, приказала себе улыбнуться. Он улыбнулся в ответ, дурачок. Неужто не видит, что она притворяется?

«Теперь недолго, – говорила она себе. – Надо польстить ему, ублажить его, чтобы он признал ребенка своим собственным и положил конец последней лжи клеветников Риччо. Разве я не сделала все возможное, чтобы умиротворить его: распространила заявление о его полной непричастности к убийству, держу его рядом с собою… все, кроме того, чтобы пустить к себе в постель, но и тут у меня, слава богу, есть извинение – врачи запретили!»

Дарнли все еще улыбался ей, склонив голову набок, как собака.

– Не погулять ли нам на крепостном валу, любовь моя? – предложил он.

Она заставила себя встать и кивнуть, даже приняла его руку, и они неспешно направились из покоев во двор Эдинбургского замка.

У слабого майского солнышка не было сил их согреть, и Мария послала слугу принести плащ. Накидывая его на плечи, нашла предлог выпустить руку Дарнли. Выйдя из-под защиты стен внутреннего двора, они почувствовали порывы резкого весеннего ветра с Форта. Дарнли весело посмеивался, как ребенок, бегал по стенам крепости, а Мария следовала за ним более степенным шагом.

– Смотри! Смотри! – восклицал он, указывая на рябь, которую поднимал ветер на поверхности лежащего под замковой скалой озерца Норлох. Длинное, узкое озеро, куда сваливали трупы жертв чумы, сегодня сверкало на солнце и, отражая небеса, обрело сине-серый оттенок.

– Да, да, – проговорила она, сдерживая раздражение в голосе.

«Что за дитя, – думала она. – А я приняла его за мужчину, поклялась ему в верности, возвела на трон. В прошлом году в это самое время… нет, не надо об этом думать. Слишком больно».

По двору раскатился грубый смех, сопровождающийся позвякиваньем шпор на сапогах. Босуэлл со своим шурином Хантли, погрузившись в беседу, направлялись к Большой лестнице и воротам в развевающихся плащах.

«Постойте!» – едва не выкрикнула Мария и взмахнула было рукой, подавая им знак. Но тут же опустила ее. Они скрылись за стеной.

– Что касается крестных, я полагаю, отец мой… – говорил Дарнли.

– Нет! – сказала Мария. – Нет, только не твой отец. – Она не доверяла ему, подозревая, что он тоже связан с убийцами Риччо. – Я думаю, нам следует попросить государей других стран стать восприемниками. В конце концов, это дитя будет монархом Шотландии, а возможно, и Англии тоже. Надлежит позаботиться, чтобы это было признано с самого начала.

Дарнли вздохнул.

– Тогда кто же? – спросил он.

– Я надеюсь упросить Карла IX Французского, герцога Савойского и королеву Елизавету.

– Королеву Елизавету? – взвизгнул Дарнли так громко, что на него оглянулись солдаты, стоявшие на стенах в дозоре. – Как, ведь она запрещала наш брак! Нет, нет, нет!

– Но это дает шанс покорить ее, разве не видишь? – Мария старалась говорить спокойно и рассудительно. – Королева Елизавета любит детей и, если свяжет себя с нами обетами, впоследствии может отдать предпочтение…

– Никогда! Оскорбление чересчур велико! Никогда, никогда, никогда!

– Я королева и собираюсь просить ее, – твердо заявила Мария.

Дарнли не слушал, поддавшись одной из своих внезапных смен настроения. Он отвернулся и снова уставился на лох. Неожиданно голос его зазвучал ровно и тихо:

– Как ты думаешь, правда, что говорят, будто ведьмы умеют плавать? Я слышал, их испытывают таким образом.

Мария содрогнулась.

– Надеюсь никогда не увидеть подобного испытания. Бедных помешанных швыряют в воду, а потом жгут на костре.

«Ведьмы, – думала она, – и всякая прочая нечисть окружает меня. Матушка умерла в этих стенах, и я могу отправиться следом за ней».

Думы эти были так тяжелы, что ее потянуло к сверкающим водам лоха.

– Любовь моя! – Дарнли с неожиданной силой схватил и удержал ее. Лицо его побелело, он выглядел крайне встревоженным, уводя ее с высоты и провожая назад через двор.

Зачем он так заботливо поддерживает ее? Она попыталась высвободиться.

– Ты едва не упала, – проговорил он. – Наклонилась, и если бы я не поймал тебя… – Он ведь дрожал.

Пресвятая Дева! Она и сама задрожала. «Неужели у меня был обморок?»

– Тебе надо лечь, – говорил он. – Я навещу тебя в спальне.

Она лежала в королевской постели, прижавшись щекой к темно-желтым атласным покрывалам, тем самым, которые вышивала вместе со своими Мариями, когда все они были еще незамужними. Они смеялись, и пели, и поддразнивали друг друга по поводу будущих супругов, загадывали желания насчет кроватей, которые накроет этот атлас.

«Теперь я лежу на ней и чересчур хорошо знаю, кто оказался моим мужем, – думала Мария. – Единственное, чего мне хотелось бы, – никогда не лежать с ним ни в этой, ни в другой кровати. Счастливы ли Битон и Ливингстон? Битон вышла замуж всего месяц назад и, кажется, довольна судьбой. Фламина все переписывается с изгнанным Мейтлендом, хоть и знает, что он замешан в убийстве. Сетон… ее не интересуют романы».

– Моя королева, говорят, у вас случился обморок на крепостном валу, – возникла вдруг рядом с ней маленькая женщина. Знакомый запах сладкого лимонного бальзама успокоил Марию.

– Мадам Ралле! – Ее присутствие было приятней прикосновения любого атласного покрывала. – Боюсь, что так. Но это совсем мне не свойственно. И теперь мне гораздо лучше. И я не нуждаюсь ни в вашем кальвадосе, ни в вареве со взбитыми сливками!

Это были лечебные снадобья, которыми мадам Ралле пользовалась от всех болезней еще с тех времен, когда жила во Франции.

– Я уже приказала принести, и вы все выпьете! – сурово сказала француженка.

Мария хорошо знала, что спорить не следует. Но вдруг поняла, чего ей хочется – вовсе не поссета. Она схватила мадам Ралле за руку.

– Я выпью, обещаю. Только после этого, пожалуйста, пришлите ко мне духовника. Мне надо его видеть. Пора.

Мария сидела на диванчике в комнате с закрытыми ставнями, ожидая отца Роша Мамро. Ее била дрожь. Смерть кружит поблизости, и, лежа в постели, она вдруг ощутила ее присутствие, поняла, что та караулит ее, как подкараулила матушку. Роды опасны, от них вполне можно умереть. Умереть… и отправиться прямиком в ад со всеми своими прегрешениями.

– Дитя мое! – Старый доминиканец, приехавший с нею из Франции и старевший по мере того, как грехи ее переходили от нежелания делиться с другими детьми игрушками в королевской детской к непомерной жажде пустых развлечений и роскоши и совсем взрослым проступкам, ласково приветствовал Марию. Он всегда был хорошим исповедником и чаще подчеркивал милость Господню, чем Его гнев.

– Благословите, отец, ибо я грешна, грешна, грешна… – Она схватила его за руку, покрыла ее поцелуями, зажмуривая глаза, чтобы сдержать слезы.

– Ну-ну, дитя мое, исповедь должна облегчать сердца, тяжко обремененные… – Он попытался высвободить руку, но она, всхлипывая, вцепилась в нее. – Что вас так огорчает?

– Я согрешила, я впала в грех гордыни и гнева! Я не смогла быть милосердной! Я…

– Люди не плачут оттого, что «не смогли быть милосердными». – Его мягкий голос почти убаюкивал. – Столь отвлеченные понятия не ранят душу, не причиняют такой боли, какую испытываете вы, как я вижу. Что вы совершили?

– Я ненавижу его! Я ненавижу своего мужа! Я ненавижу его всем сердцем! Разве это не грех? Я хотела бы, чтобы он умер… я хочу, чтобы он был мертв… я презираю его! – Она закрыла лицо руками и яростно зарыдала. – Я не могу выносить его присутствия! Он мне отвратителен! Отец, что мне делать?

– К сожалению, вы должны преодолеть отвращение. Он ваш муж, и в глазах Господа вы – плоть едина. Вы знаете, что ваш долг…

– Я не могу! Не могу!

– Будучи человеком, не можете, но с Божьей помощью…

– Не-е-ет! – простонала она, хватаясь за бок и корчась, словно от удара.

– Вы говорите «нет» потому, что вам невыносима мысль о необходимости подчиниться, а не потому, что сомневаетесь во власти Господа прийти вам на помощь. – Казалось, он сам испытывает страдания. – И с прискорбием должен сказать, без искреннего стремления перемениться вы не сможете получить отпущение.

– Я боюсь, отец, боюсь, если умру, Дарнли со своим отцом будут править, и вдруг им придет в голову убить ребенка – эта жуткая, кошмарная мысль мучит меня! Как я могу лечь в постель с человеком, зная, что он хочет моей смерти?

– Есть ли… нет ли у вас желания или вожделения к какому-либо другому мужчине? – Он должен был спросить об этом.

– Нет. Нет, я никогда об этом не думала. Говорю вам, отец, я вступила в нынешний брак девственницей и до той поры никогда не уделяла особого внимания этой стороне жизни… хотя другие, кажется, без конца размышляли, распевали об этом песни, вели пересуды. Я была точно такой же королевой-девственницей, как моя кузина. И возблагодарила бы Бога, если бы оставалась ею! Нет, у меня нет подобных помыслов!

Он внимательно смотрел на ее заплаканное лицо.

– Я вам верю. Вам надо быть благодарной, что тут вас не искушает диавол. Это лишь отяготило бы страдания, переживаемые вами ныне. – Он вздохнул. – Я не хочу, чтобы вы встретили роды с обремененной грехами душою. Ваши чувства понятны. Но есть ли у вас силы, чтобы попытаться преодолеть их? Все, что нужно Господу, – это только желание. Кроме этого, Он не требует никаких обещаний и, разумеется, не ждет конкретных немедленных результатов.

– Да. Если вы говорите, что я должна. А вы оберегали душу мою долгие годы, – проговорила она шепотом.

– Так совершите акт покаяния, чтобы я мог отпустить грехи, – попросил он.

Мария склонила голову.

– О, Господи! Я от всего сердца каюсь в своих прегрешениях и ненавижу их прежде всего потому, что они противны Тебе с неизбывной Твоей добротой и милостью, и предаю себя на Твой суровый суд, и твердо намереваюсь с Твоей милосердной помощью искупить их и никогда больше не огорчать Тебя. Аминь.

– Тогда прощаю тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа, – проговорил отец Мамро. – А во искупление повелеваю как можно скорее все честно уладить. – Он бросил взгляд на ее живот. – И да пошлет тебе Господь безопасные роды.

Родовые схватки начались через месяц, июньским вечером. До той поры Мария беспокойно допытывалась у старших женщин:

– Как я узнаю, что в самом деле пришли роды?

И все они отвечали:

– Узнаете, узнаете.

Теперь она поняла, почему они были так уверены.

Было больно. Сразу было больно. Ей говорили, что первые схватки бывают легкими, но приступ боли пронзил ее, словно острейший нож воткнулся в живот со спины. И, начавшись, они не прекращались. Женщины уверяли, что на первых порах она сможет вышивать или заниматься музыкой, но Мария даже встать не могла. Ей казалось, она сражается с затаившимся внутри ее врагом, способным каждую минуту наброситься и одолеть ее.

Лежа в огромной постели Эдинбургского замка, вцепившись в скомканные простыни, она изо всех сил старалась не кричать. Она выполняла все наставления акушерки – лечь вот так, ухватиться за это, понюхать платок, смоченный настоем желтофиоли, – ибо та ведь должна знать секреты, которые помогают. Но ничего не помогало, боль становилась все сильней и сильней, пока она не осознала, что, будь в руках у нее кинжал, она в эту минуту покончила бы с собой.

– Возьмите меня за руку! – командовала леди Атолл. – Сожмите покрепче!

Мария повиновалась, хотя у нее недоставало сил сжать эту руку так крепко, как хотелось бы.

– Моя сестра сама рожает в этот же самый час, – шепнула женщина. – Да, здесь, в замке. Теперь, когда вы сжали мне руку, я пойду к ней и унесу вашу боль с собой. Она вытерпит! – Женщина, очень грузная, словно сама была беременной, поднялась с краешка кровати.

– Нет! – прокричала Мария. – Нет! Я не хочу этого. – Она протянула руку, чтобы остановить ее.

– Ш-ш-ш. – Акушерка мягко толкнула Марию на подушки. – Пускай ведьма уходит. Нечего ей делать у вашей постели.

Ведьма? Разве она ведьма?

– Леди Атолл… – начала было она, но фразу оборвала страшная боль. Чрево ее как будто бы разрывало раскаленное железо, и все же заключенная в нем тяжелая масса – она уже не думала о ней как о ребенке – не двигалась. Когда только все эти приступы боли добьются цели? Казалось, они налетают и клубятся вокруг неподвижного существа волнами, бьющимися о камень. – Помогите! Помогите! – кричала она, зная, что никто не поможет. Никто не способен проникнуть внутрь и вытолкнуть дитя. – О-о-о!

Боль вдруг прервалась, словно солнце выглянуло из-за разошедшихся на мгновение туч, и тут же вернулась с новой силой.

– Тужьтесь! Тужьтесь! Пора!

Теперь боль можно было выносить, она превратилась в нечто, имеющее начало, высшую точку и конец. В самом сретодочии боли, в животе, она ощутила движение.

– Готовьтесь! Готовьтесь! – кричала повивальная бабка.

Ее помощница кинулась в изножье кровати с простынями и теплой водой.

Акушерка вспотела и задыхалась, как будто трудилась у открытой печи. Она наклонилась, ее мускулистые руки напряглись.

– Вот он! Вот он! Ох! – прокричала она. – Он здесь! Это принц, принц!

– Принц! – подхватили присутствующие, перестав таращить глаза.

– Дело не кончено! – завопила акушерка.

Мария услышала крик «принц» и почувствовала бесконечное облегчение. Только… цел ли он?

Поднялась какая-то суета и беготня, и она ничего не видела, потом повивальная бабка подняла скользкого синего младенца. Головку его покрывала «сорочка», и акушерка срывала ее, тоненькую, как паутинка. С ребенка стекала слизь. Шлепок по мокрым ягодицам, потом крик, мяукающий, дрожащий.

– Благодарение Богу! – воскликнула акушерка, передавая дитя в руки помощнице. – Вымой его! – Сама же поспешила вернуться к Марии.

Мария, лежа и все еще чувствуя пронизывающую тело боль, слышала тонкий плач ребенка, восклицания столпившихся над ним женщин. Стало быть, он прекрасно сложен. Слава Пресвятой Богоматери!

Под нее подстелили чистые простыни, смыли пот теплыми надушенными полотенцами, принесли свежий халат. Вместо промокшей подушки принесли сухую, потом возложили ей на руки спеленутого младенца.

«Он кажется таким… таким старым!» – была ее первая мысль. Припухшие глазки мрачные. Кожа морщинистая.

– Все новорожденные некрасивы, ваша милость, – сказала акушерка. – Клянусь, даже Елена Троянская!

Значит, дитя чересчур некрасиво – иначе зачем бы акушерке ее уверять? Но Марии нет дела до его красоты, она испытывает невероятную радость, держа его на руках в целости и сохранности.

И… кожа у него светлая, пушистые волосики золотятся. Он щурит маленькие глазки, и они ярко-голубые.

«Нет, никто не сможет сказать, что это сын Риччо!» – подумала Мария с бесконечным облегчением. До этой самой минуты она и не сознавала, как сильно боится, что верх возьмет темная кровь Стюартов. Говорят, Яков III был таким черным, что его принимали за иностранца. Но это дитя светлое, как Дарнли.

Это дитя, Джеймс Чарльз… Яков Карл – теперь можно его так называть. Яков – в честь ее отца, Карл – в честь дальнего предка, Шарлеманя. «Пусть это дитя унаследует великое королевство!» – молилась она.

– Пригласить короля? И придворных? – спросила акушерка.

– Да.

Один из присутствующих распахнул двери и объявил о событии стражнику, который, радостно вскрикнув, послал другого солдата бегом разнести весть по замку.

Через несколько минут вся комната содрогнулась от выстрелов пушек замка, салютующих в честь новоявленного принца.

– Сохраните «рубашку», – попросила Мария, внезапно припомнив то, что видела.

– Ну, разумеется! – с негодованием отвечала акушерка. – Вы что думаете, мы своего дела не знаем? «Рубашку» надо хранить, иначе лишишься удачи, которую она сулит. У нас в Шотландии это значит, что дитя одарено вторым зрением и неподвластно чарам колдунов и фей. Пригодится здешнему королю.

«Лучше б ему найти защиту от предателей, чем от фей, – подумала Мария, – особенно у нас в Шотландии. Первых тут больше, чем последних».

Крошечный Яков Карл ворочался в своей пышной колыбельке с государственными символами, накрытой десятью ярдами бархата.

– Где же король? – спросила Мария. Через это еще предстоит пройти.

И тут Дарнли со своим камердинером Энтони Стэнденом появились в дверях.

– О, я рад всем сердцем! – воскликнул Дарнли, спеша к ней. – Моя дорогая!

Лорд Эрскин, комендант Эдинбургского замка, и другие придворные следовали за ним, заполняя комнату.

– Прошу, миледи, дайте мне принца, – проговорила Мария, кивая на колыбель.

Акушерка склонилась над кроваткой, вынула инфанта, нежно положила его на протянутые в ожидании руки Марии. Мария отвернула покрывальца и показала Дарнли личико ребенка.

– Милорд, – сказала она, – Господь даровал нам с вами сына, зачатого вами, и только вами. – Она передала дитя в руки Дарнли. Потом, возвысив голос так, чтобы все присутствующие слышали, продолжала: – Милорд, сим свидетельствую перед Богом и отвечаю перед Ним, как на Страшном суде, это ваш сын, и нет у него другого отца, кроме вас. И всех присутствующих здесь мужчин и женщин призываю в свидетели – это ваше истинное дитя, и я даже боюсь, как бы ему не пришлось когда-нибудь пожалеть об этом.

На миг все замерли. Примет ли Дарнли ребенка, подтвердив тем самым ее клятву?

Дарнли долго смотрел на детское личико, потом чмокнул его в щечку, снова положил на руки Марии и поцеловал ее.

– Вот принц, который, надеюсь, впервые объединит два королевства – Англию и Шотландию, – провозгласила она чистым, победным голосом.

Младенец захныкал и сморщил и без того сморщенную физиономию.

– Но почему же, мадам? – воскликнул Стэнден. – Разве он может наследовать вперед вашего величества и своего отца?

– Увы, – отвечала Мария, не в силах остановиться, – его отец расстроил наш союз.

– Дорогая мадам! – завопил Дарнли, словно кошка, которой хвост прищемили дверью. – А ваше обещание все забыть и простить?

– Я все простила, но никогда не забуду. Что, если бы пистолет Керра выстрелил? – Голос ее задрожал. – Что сталось бы с ним и со мной? И в каком положении оказались бы вы сами? Один Бог ведает, но мы можем догадываться.

– Мадам, – отвечал Дарнли, – все это в прошлом.

– Так пусть проходит, – пробормотала она про себя. – Пусть проходит.

Новость облетела Эдинбург. Толпы потянулись к Святому Эгидию на торжественный акт благодарения за благополучные роды королевы и появление на свет наследника, и первые праздничные костры были зажжены на Артурз-Сит и Колтон-Хилл. Оттуда пятьсот маяков просигналили по всей Шотландии, что страна обрела принца!

Принц родился в десять часов утра девятнадцатого июня 1566 года. Около полудня Джеймс Мелвилл покинул Эдинбург и пустился в путь в Лондон объявить о появлении инфанта его крестной матери, королеве Елизавете.