Зима казалась воющим псом, который вонзает в человека зубы, прокусывая до костей, рвет, не выпускает, рычит и терзает жертву. В иные дни небо прояснялось и дуновение тепла, похоже, откуда-то из Италии проносилось над землею. Придворные получали возможность сыграть в теннис, пострелять из лука. Потом над головой вновь наглухо смыкались свинцовые тучи, легкий звенящий южный ветерок исчезал, начисто растворялся в жестоких объятиях арктического холода.

Из-за перепадов температуры, недостатка движения и сидения взаперти Мария ослабла и впала в апатию. Шел Великий пост, но она получила специальное разрешение есть мясо, чтобы восстановить силы.

В субботу на второй неделе марта – когда в Шенонсо уже зацветают цветы – во дворе Холируда лежали огромные глыбы льда с шероховатой от чередующихся оттепелей и заморозков поверхностью. Крошечные льдинки посверкивали, как бриллианты, на серой корке.

Мария стояла и глядела в окно. «Эта бездеятельность сведет меня с ума, – думала она. – Я не могу ездить верхом или охотиться из-за ребенка. Риччо с Дарнли хоть в теннис играют».

– Ты играл вчера в одной рубашке, Давид? – спросила она Риччо, одетого нынче в плотный бархат.

– Верно. Было вполне тепло, – отвечал он. – А лорд Дарнли снял и рубашку.

Ей показалось или он действительно слегка передернулся?

– Но вскоре замерз, – добавил он, отвернувшись, и она не увидела выражения его лица.

– А сегодня опять вернулась зима, – вздохнула она. – Мы слегка поужинаем здесь, в моих апартаментах. Еду подадут всем гостям, я угощаю. Энтони Стэнден споет с тобой. Может быть, для забавы будет даже предсказатель судьбы.

– Ко мне вчера приходил Дамио, предсказатель судьбы, – вдруг сообщил он. – Велел «остерегаться незаконнорожденного». Но незаконнорожденный в Англии.

– Ты имеешь в виду Елизавету? – смеясь, уточнила она.

– Нет. Лорда Джеймса.

– В Англии полным-полно незаконнорожденных. Смотри, вот и мы с тобой подумали о разных людях. И в Шотландии куча незаконнорожденных. Двое из них будут нынче ужинать с нами – моя сестра Джин и брат Роберт. Надо ли тебе их остерегаться?

– Осторожность никому не повредит.

– Тогда я велю им сложить оружие, прежде чем входить в комнату! – рассмеялась она.

Маленькие птички Дарнли защебетали в клетке.

Сгустились сумерки, и в апартаментах Марии три оставшиеся Марии зажигали свечи и помогали Риччо, врачу Бургуэну и Джону Битону, родственнику Марии Битон, занимавшемуся хозяйством, накрывать столик в крошечной столовой. Здесь было теплей, чем в главной спальне, шторы и занавеси надежно защищали от сквозняка. Мария Флеминг пела, Риччо играл на лютне, а Марии показалось, что во дворе стоит необычный шум – глухой ропот и приглушенные голоса. Она выглянула в окно, и глаза ее ничего не могли разглядеть в сумерках, когда хуже всего видно. Внизу двигались какие-то тени, но их было не очень много.

Явились ее сестра и брат, Джин и Роберт, с полными руками апельсинов и фиг.

– Особое угощение! – сообщили они. – Прямо с юга Франции. Торговец с Мюррейс-Клоуз только что их получил! – Они поставили корзинку, принялись отбирать фрукты и раскладывать на блюдах. – К посту очень кстати!

– Тут кстати мясо, – подмигивая, заявил Бургуэн. – Я его ей прописываю как врач.

– А как насчет остальных? – поддразнила Джин. – Разве не все мы ослабли настолько, что организм требует мяса?

– Могу подтвердить, мадам, – официально заключил он.

– Ах, рассаживаемся – вот идет Артур Эрскин, капитан моей стражи, – сказала Мария. – Это вся наша компания на сегодня. Да еще Стэнден, паж моего мужа.

– Восемь человек в этой кроличьей норке, – заметила Джин, покачивая головой. – Вам необходима большая личная столовая, милая королева.

– Поместимся здесь, – настаивала Мария.

Они потеснились, протиснулись и, наконец, расселись, хоть во время еды постоянно сталкивались локтями и натыкались друг на друга. Вино подняло настроение, и все превратилось в веселую игру, вроде пикника в четырех стенах.

– За окончание поста! – провозгласил Артур, поднимая бокал. – Пускай поскорее проходит!

Все засмеялись и выпили.

– Мне кажется или этот пост вправду тянется гораздо дольше сорока дней? – спросил Джон Битон. – На мой взгляд, ни один прежний не был так долог. А март такой дли-и-инный месяц!

– Терпеть не могу март, – признался лорд Роберт. – Самый отвратительный для меня…

За дверью послышался шорох, и Мария увидела через головы, что на пороге стоит Дарнли. Он ничего не сказал, просто стоял и смотрел.

– Милорд, – проговорила она, стараясь не выдавать удивления, – вы уже отужинали? Прошу, присоединяйтесь к нам.

Дарнли больше не заходил в ее комнаты и не обедал с нею. Потайной винтовой лестницей, соединяющей их покои, никто не пользовался.

– Я ел, – сказал он. – Но к вам присоединюсь. – Он проскользнул в комнатку, обнял ее за талию, наклонился, поцеловал.

– Риччо, подвинься, дай место милорду, – попросила Мария, но, заметив ошеломление на лице Риччо, обернулась, чтобы посмотреть, что он видит.

В дверях стоял лорд Рутвен с серовато-белым, как старая простыня, лицом и красными, словно адский огонь, глазами.

Призрак! Она охнула, зажала рукой рот, чтобы сдержать крик. Несколько дней назад сообщили, что Рутвен на смертном одре, умирает от неизвестной болезни; и вот он явился сюда после смерти. Мерцающее пламя играло на бескровных щеках, подчеркивало костлявые глазницы, переливалось, отражаясь металлическим блеском под белой ночной рубашкой. У него там кольчуга. Разве призраки носят кольчугу? Он чуть шевельнулся, и металл звякнул.

– О, дорогой лорд Рутвен, как вы здесь оказались? Вы вполне оправились? – заговорила она, стараясь сдержать дрожь в голосе. Он слыл вампиром – должно быть, явился прямиком из преисподней.

– Я действительно был очень болен, но нашел в себе силы прийти сюда ради вашего блага. – Глаза его сверкали, янтарная радужка почти сливалась с пожелтевшими белками.

– Какое благо вы можете мне принести? – спросила она дрожащим помимо ее воли голосом. – Не похоже, чтоб вы пришли с добрыми намерениями.

– Я пришел за этим трусом Риччо, – проговорил он, медленно отчеканивая слова, неспешно и тяжело поднял руку и указал прямо на него. – Выйди из личных покоев королевы, где ты чересчур задержался! – Голос его становился все громче.

– Постойте, что он такого сделал? – Мария увидела, что Рутвен тянется за кинжалом. – Если он совершил какой-то проступок, пусть ответит перед парламентом! – Она встала, чтобы заслонить его, но Рутвен внезапно кивнул Дарнли.

– Забери свою жену! Держи ее! – рявкнул он, и Дарнли, все еще стоявший позади, схватив ее за плечи, усадил в кресло.

– Что вы задумали? – прокричала она.

Риччо вскочил, озираясь в поисках выхода. Рутвен загораживал дорогу. Риччо в отчаянии вжался в нишу окна, самого дальнего от Рутвена, но все же был всего в десяти шагах от него. Рутвен метнулся вперед; Энтони Стэнден с Артуром Эрскином остановили его.

– Не прикасайтесь ко мне, вам со мной не справиться! – завопил Рутвен, размахивая кинжалом.

Он пнул стол, тот опрокинулся, ударив Марию в живот; блюда попадали, один из канделябров рухнул на пол и разбился, Джин схватила другой и высоко подняла его, освещая сцену погрома.

В дверях возникли другие мужчины, союзники Рутвена, ворвавшиеся с потайной лестницы – стало быть, из апартаментов Дарнли, – вопя и требуя крови. Потом из наружных покоев, с главной лестницы, донесся крик: «Дугласы! Дугласы!» – и нагрянули восемьдесят человек графа Мортона, смяв королевскую стражу и прорвавшись через аудиенц-зал в спальню.

Один из них, размахивая веревкой, визжал:

– Вешай его! Вешай маленького шпиона!

– Изменники и негодяи! – выкрикнула Мария, узнав предательские ярко-оранжевые волосы графа Мортона, а рядом с ним лорда Линдсея Байрского.

Риччо ползал по полу, прячась за юбками Марии, хватаясь за нее, рыдая:

– Защитите! Защитите! Спасите мне жизнь, мадам! Ради бога, спасите мне жизнь!

Тут перед Марией выросла огромная бочкообразная фигура Джорджа Дугласа, прозванного Постулатом; он быстро и грубо просунул через ее плечо руку с оружием и дотянулся до Риччо. Кинжал издал глухое чавканье, вонзаясь по рукоятку, кровь брызнула сзади на платье Марии. Риччо осел, она почувствовала, как тянут его вцепившиеся в юбку руки, завязки на поясе готовы вот-вот оборваться. Он не издавал ни единого звука, только глухой клокочущий стон. Она чуть обернулась, увидела, что кинжал пропорол ему бок; Дарнли снова схватил ее, удержал, один из людей Рутвена ткнул ей в ребра заряженный пистолет, а другой приставил дуло к груди.

– Стреляйте, – сказала она, – ежели не питаете уважения к королевскому ребенку в моем чреве. – Она говорила, словно во сне, ощущая через одежду прикосновение холодного железа, странным образом ничуть не боясь, тоже словно во сне.

Дарнли отвел пистолет, по-прежнему крепко держа ее, словно пленницу.

Рядом ползал и корчился Риччо, и мужчины набросились на него. Мария вдруг почувствовала укол рапиры под грудью, его успел парировать Энтони, действуя факелом вместо оружия.

«Они и меня тоже хотят убить», – подумала она, и в этот момент Дарнли отцепил пальцы Риччо от шлейфа, и убийцы уволокли его из маленькой комнатки. Клетка с птицами была перевернута, зяблики вырвались и носились по комнате, словно летучие мыши. Мария увидела, как Риччо хватается в спальне за ножку кровати и ему обрубают пальцы стволом аркебузы. Потом на него навалилась толпа, он исчез, будто кролик в своре жаждущих крови гончих. Вокруг поднялась безумная суета, мужчины замахивались, рубили, их руки взлетали вверх, падали, нанося смертельные удары, раздались стоны, ибо в экстазе убийства они ранили друг друга.

Джордж Дуглас схватил кинжал Дарнли и кинулся догонять толпу, занеся руку с оружием и вопя:

– Вот еще удар от короля!

Донеслись стуки и вопли, потом радостный крик; наконец эхом откликнулись голоса с главной лестницы, откуда послышался сильный удар.

Прошло несколько минут, прежде чем из наружных покоев в столовую явился один из камердинеров Дарнли.

– Где Риччо? – спросила она. Голос ее был хриплым, а горло так пересохло, что она едва могла говорить.

– Мадам, не стоит спрашивать о Риччо, он мертв, – насмешливо ответил он и резко захохотал.

Вошла дрожащая Мария Битон. Все это время она просидела в спальне, спрятавшись под кроватью.

– Я его видела, я его видела! Его изрубили, дорогая леди, изрезали на куски! И… они все говорили, что это приказ короля! – Она указала на Дарнли.

– Ах, изменник и сын изменника! – тихо проговорила Мария, глядя на обхватывавшую ее руку Дарнли. – Теперь я тебя узнала.

– Нет, не изменник! – закричал он. – Это ты изменила мне с Риччо, нанеся тяжелейшее оскорбление, какое способна жена нанести мужу! Ты не приходишь в мои покои, не отдаешься мне, как подобает жене, с тех пор, как он впал в твою милость. Ты виделась со мной только в его присутствии, ты запирала от меня спальню…

– Потому что ты омерзителен, пьян и… ненавистен мне! – отвечала она.

Он вскрикнул, как раненый зверь.

– Никогда я не буду твоей женой, не лягу с тобой, не узнаю покоя, покуда не раню тебя в самое сердце так же, как ты меня ранил сейчас! – Она повернулась к Джин. – Пожалуйста, пойди посмотри, что происходит, куда они его утащили.

Джин вышла и через несколько минут вернулась.

– Все как они говорят, мадам. Риччо действительно мертв, весь искромсан, в теле торчит его кинжал. – Она кивнула на Дарнли. – Они сбросили тело с большой лестницы, оно упало на его собственный сундук, на тот самый, что он привез с собой из Италии. Потом его вытащил ночной привратник. Он лежит там, голый, искалеченный, весь в крови. Привратник насчитал на теле пятьдесят шесть ран.

Мария чувствовала, как по щекам катятся горячие слезы, а в горле стоит комок и не дает дышать.

– Хватит слез, – прошептала она. – Надо подумать о мщении.

В дверях неожиданно возник Рутвен, согнувшийся, задыхающийся, свалился в кресло, протянул скрюченные пальцы, отыскивая средь битой посуды бокал и графин с вином. Рукава его были окровавлены, руки испачканы кровью.

– Так вот к чему вы питаете особое пристрастие, – холодно проговорила Мария.

Во дворе поднялся страшный шум, и вбежал, тяжело дыша, граф Мортон.

– Там стычка между моими людьми и дворцовыми во главе с Босуэллом и Хантли. – Он казался слегка раздосадованным, как человек, которому выпали лишние хлопоты.

– Я пойду! – с готовностью вызвался Дарнли.

– Нет, пойду я. Вы останетесь здесь, – сказал Рутвен, поднимаясь на ноги.

– Нас почти две сотни, – заметил Мортон. – И ворота закрыты. Вот только если горожане…

– Мы их утихомирим, – заверили вооруженные пистолетами приспешники Рутвена, снова столпившиеся в дверях, словно кошки, вернувшиеся с охоты и намывающие усы. Один из них, Эндрю Керр из Фаудонсайда, обмахивался пистолетом, как букетом цветов.

Мортон – лорд-канцлер Шотландии – обыкновенный убийца. Мария взглянула на него, на его чопорную физиономию, на аккуратный черный костюм. Один из первых лордов Конгрегации. Человек Нокса.

– Зачем вы это сделали? – спросила она. – Вы и меня тоже собирались убить? Для чего? Кто правил бы вместо меня? Елизавета? Милорд Дарнли? Ради того, чтобы трон пустовал, не убивают.

– Молчите, мадам! – приказал Мортон.

Почему эта женщина его допрашивает? У нее должен быть шок, выкидыш, она должна трястись от страха да помалкивать. Он сжал рукоять меча и понесся командовать своими подручными.

Мария пошла к окну и увидела, как люди Дугласа, опытные бойцы, теснят небольшую кучку слуг Босуэлла и нового графа Хантли, поддержанных ее собственными слугами и работниками кухни, которые вооружились вертелами, большими мясницкими ножами, деревянными молотками. Им пришлось отступать, когда к Дугласам присоединился граф Мортон, воодушевив их. Благодаря ярко-рыжим волосам, торчащим из-под шлема, за ним легко было следить.

– Итак, – сказала она наконец, обращаясь к Дарнли, – ты выиграл. Чего ты хочешь? Должно быть, ты хочешь этого очень сильно, раз не остановился перед убийством и поднял такую драку.

– Коронации, – без колебаний ответил он.

– Разве ты не понимаешь, что подобный скандал подрывает королевскую власть? Внушает дворянам мысль, что они могут пригрозить королям и королевам смертью и заставить их сделать все, чего они пожелают?

– Иначе ты не дала б мне корону.

– И ты поднял против своей жены ее подданных? Да еще удивляешься, что я тебя не люблю.

«Я его ненавижу, – подумала она. – Он меня предал и даже желал, чтобы меня убили. Он хочет коронации. Может быть, все, чего он хотел когда-либо; может быть, в этом единственная причина его ухаживания за мной и женитьбы…»

Боль была такой сильной, словно при родах.

«Довольно, больше никаких сожалений о том, чего никогда не было, – сказала она себе. – Они намерены так или иначе устранить меня, править вместо меня. Дарнли – их козырная карта. Он слаб, они могут его использовать. А когда мой ребенок родится, они объявят королем его и, в свою очередь, устранят Дарнли. Мне надо от них вырваться. Надо бежать.

Дарнли все еще любит меня. Они собираются воспользоваться его слабостью, но у меня это лучше получится».

– Ах, если б мы снова могли быть счастливы, – проговорила она как бы про себя.

Он услышал и потянулся к ней, нерешительно кладя руки ей на плечи. Она не дрогнула, не отшатнулась, а вроде бы тоже потянулась к нему. Или ему это кажется?

– Я отдал бы все, – вымолвил он, – если бы…

И в этот миг толпа граждан Эдинбурга под предводительством провоста[45]ударила в дворцовые ворота, вопя и угрожая ворваться во дворец. По пылающим факелам можно было судить о размерах толпы – там было как минимум пятьсот человек. Они кричали, что прослышали о бесчинствах, о нападении на королеву. Пусть покажется им и скажет правду.

В городе громко били в набат.

Спасение! Мария кинулась, распахнула окно, но Керр с силой оттолкнул ее и, поглаживая кинжал, произнес:

– Одно слово, и я изрублю вас на мелкие кусочки и скормлю воронам-падальщикам.

Дарнли бросил беспомощный взгляд, Керр кивнул ему и подтолкнул к открытому окну.

– Разгони их!

Жалкий трус! Что он, из киселя сделан, что ли? Недаром такой бледный и нежный, как сливки! Она ненавидела это лицо, которым так восхищалась когда-то.

– Добрые горожане! – прокричал он. – Благодарю вас за верность и заботу! Но вам нечего беспокоиться! Королева в полном здравии, в безопасности, почивает. Секретарь-итальянец мертв, казнен, уличенный в шпионстве в пользу папы и в сговоре с испанским королем. Так сгинут все враги королевы и Шотландии! – Голос его звенел от радости.

Люди, поверив, повернулись, направились назад к Кэнонгейт, опустив палки, вилы и пики.

– Хорошо сказано, – одобрил Керр. – Конечно, они должны верить своему королю. Они научатся верить и повиноваться вам, ваше величество.

«Пока Керр здесь, я ничего не могу сделать», – подумала Мария и обратила умоляющий и покорный взгляд на Дарнли.

«Я ничего не могу сделать, пока мы не будем одни, – подумала она. – Я должна остаться с ним наедине!»

Она повалилась в кресло и позволила себе расслабиться. Керр оглянулся.

«Следит даже за мельчайшим моим движением», – подумала она.

Во дворе воцарилось молчание. Тишина стояла в ее покоях. Куда все подевались?

– Мария! Мария Битон! – кликнула она.

– Все ушли. – В дверях стоял Джордж Дуглас, упершись могучими руками в косяки, словно собирался обрушить их, как Самсон в храме. Руки его были черными от крови. – Они – как бы это сказать? – отпущены, ваше величество. – Он постарался произнести титул так, чтобы он прозвучал оскорбительно. – И мы, – он кивнул на Дарнли и Керра, – считаем, что вам тоже лучше уйти. В конце концов, уже поздно.

– Не так уж и поздно, хотя сделано было немало, – возразила Мария. – Когда мы садились за стол ужинать, было семь. А сейчас…

– Половина десятого, – подсказал Дарнли.

– Всего два с половиной часа. Половина десятого – это еще рано.

– Для тебя – да! – вмешался Дарнли. – Ты ведь привыкла просиживать до двух с синьором Дэви!

– Риччо уже улегся и сразу заснул, – ухмыльнулся Дуглас. – Его не разбудишь. А теперь, по нашему мнению, и вам следует лечь.

– Где мои дамы? Мне понадобятся камеристки.

– Они… под стражей.

– Неужели никто не останется со мной этой безумной ночью? – вскрикнула она. – Мой муж…

– Нет, только не муж, – твердо сказал Дуглас. – Он нужен нам. Надо многое обсудить.

– Прошу вас, не оставляйте меня одну здесь, в этой комнате… – Она вскочила, указывая на пол, покрытый темными засохшими струпьями крови. – Сжальтесь! – Она постаралась, чтобы голос жалобно задрожал, и это ей удалось, хотя кровь клокотала в жилах от ярости.

– Может быть, кое-кто и найдется, – придумал вдруг Дарнли. – Старая леди Хантли, вдова графа.

Дуглас поднял брови.

– Умно. Очень умно. Старушка стала вдовой благодаря королеве. Ей можно верить. Пойди отыщи ее.

Он приказывал «королю», как лакею. «И в самом деле, скоро он станет их лакеем», – подумала Мария.

Она ждала, пока Дарнли отсутствовал, и начинала чувствовать, как во чреве растет и ширится тупая боль.

«О, Пресвятая Дева, не дай мне потерять ребенка! Еще слишком рано, он не выживет!»

Боль поднялась, потом ослабла к тому времени, когда Дарнли вернулся с леди Хантли.

– Рада служить вам, ваше величество, – проговорила она, поклонилась и, встревоженно оглядев комнату, подобрала юбки. Кругом был кровавый разгром.

Двери закрылись, миновала минута-другая в молчании, а потом леди Хантли шепнула:

– Что стряслось?

– Вооруженные заговорщики-лорды убили у меня на глазах моего секретаря Риччо. Но тут нечто большее. Это связано с изгнанными лордами, с намечающимся парламентским судом над ними, с амбициями короля, даже с угрозой трону и моей собственной жизни. Я еще не вижу всех нитей заговора, но со временем все прояснится и обнаружится. Знаю только, что они угрожали моей жизни и один Господь спас меня нынче.

– О, Пресвятая Матерь Божья, – пробормотала леди Хантли и перекрестилась.

Мария вновь ощутила боль.

– Мне надо отдохнуть, – сказала она. – Пожалуй, я лучше лягу. – Она сделала попытку встать, но почувствовала головокружение.

– Сидите, ваше величество, – посоветовала леди Хантли, опустилась на колени и сняла с Марии туфли, зашла сзади и расстегнула одежды. – Поднимите руки, – велела она и стащила с Марии платье. Когда она понесла его в маленькую гардеробную, Мария разглядела на желтом атласе брызги крови.

Леди Хантли отыскала сундук, где хранились спальные принадлежности, вытащила шерстяное белье жемчужно-серого цвета. Мария поднялась, задрожав вдруг в ознобе, скрылась за ширмой, отяжелевшими руками с непослушными пальцами сменила нижнее белье, надела халат.

Леди Хантли поджидала ее у края ширмы и, мягко взяв под руку, повела к кровати, с которой уже откинула покрывала.

– Вы… жена графа, важная леди… откуда вы знаете, как выполнять эти обязанности?

– Я женщина, ваше величество, а вы – женщина, попавшая в беду, да к тому же беременная. Тут нечему специально учиться. Ну, где ваши четки?

Мария указала на комод; сверху стояла маленькая шкатулка слоновой кости. Леди Хантли принесла ее, протянула Марии и, как ребенку, помогла сжать коробочку в ладонях.

– Когда я опущу полог, начинайте молиться Пресвятой Деве. Она вам поможет. Она поймет. – Круглое лицо леди Хантли было спокойным, как июльский вечер, что обещает лишь тишину и покой.

Неужто эта женщина поистине так добра? Или это хитрость? Может, она вонзит в нее ночью нож?

– Ваш муж умер из-за меня, – сказала Мария.

– Он умер от апоплексии, – сказала леди Хантли. – По-моему, Господь таким образом выразил Свое недовольство теми, кто восстает на своего государя.

– Ваш сын, Джон…

– Любовь никогда не должна доводить до предательства, ваше величество. Святой Павел сказал: «Любовь долго терпит и милосердствует…»[46]а святой Иоанн сказал: «Кто говорит: „я люблю Бога“, а брата своего ненавидит, тот лжец…»[47]Нет, сын мой погиб не из-за любви, а из-за вожделения и бунтарства.

Неужто она поистине так думает? Можно ли ей верить?

– Вы добры, королева Мария. Вы осыпали почестями моего старшего сына, Джорджа, вернули ему графство Хантли. Мы всецело преданы вам.

Значит, эта замечательная женщина сумела так подчинить свои естественные чувства воле Господней, что стала союзницей?

– Думаю, что могу послужить вам. Может быть, мне удастся передавать отсюда весточки. Они не заподозрят меня. Граф Босуэлл и мой сын, молодой граф, ждут ваших приказаний. Они вырвались из Холируда после стычки во дворе с Дугласами и рассчитывают быть наготове с всадниками и войском, если вы того пожелаете. – Она рассмеялась. – Им пришлось бежать через окно Босуэлла и пробираться мимо клеток с дикими зверями, которых держит здесь ваше величество. Львица выдрала клок из штанов Босуэлла!

Мария фыркнула.

– Теперь отдыхайте, ваше величество, и побеседуйте с Пресвятой нашей Матерью. Она вас ждет. – Леди Хантли решительно опустила полог.

Мария лежала в темноте, слышала мягкое шуршанье юбок леди Хантли, пока та ходила по комнате, слышала, как она наткнулась на маленькую раскладную кровать, раскрыла ее и улеглась. Через несколько минут послышался легкий храп.

«Убийцы не храпят, – подумала Мария. – Значит, она говорит правду. Она сохранила мне верность, несмотря на то что я лишила ее мужа и сына… Воистину, неисповедимы пути Господни. О, сколько вопросов, как тяжело…

Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья, молись за нас ныне и в час нашей кончины…

Неужто кончина моя близка?

Только если я сама допущу это.

Богородица, Дево, радуйся. Благословенна Ты…

Что они задумали?

…Благословенна Ты в женах, и благословен…

Заключить меня в тюрьму? Кто предводитель бунта? Мортон? Это не Дарнли и не Дуглас. У них ума не хватает. Мейтленд? Нокс? Священник, конечно, не станет… Лорд Джеймс? Его здесь нет. Однако посланцы…

Я должна бежать. Очень хорошо, что Босуэлл с Хантли ждут наготове в сторонке. Но до них далеко. До них надо добраться. Эти сто ярдов до окраин дворца столь же длинны, как расстояние до Московии. Дарнли, мой муж. Я должна перетянуть его на свою сторону. Должна. Только он может мне помочь.

Он все еще любит меня. Пострадало его тщеславие, а не любовь. Я могу подчинить его своей воле».

Внезапно перед глазами ее встала картина, такая живая, точно явилась прямиком из ада: Риччо, в крови, с открытыми невидящими глазами, недвижный, холодный. Где он сейчас лежит? «Улегся и сразу заснул», – сказал этот дьявол, Дуглас.

«Пусть он хотя бы упокоится в могиле, – молилась она. – Только б они не скормили его зверям. Но если б звери наелись, не кусали бы Босуэлла…»

Голова ее закружилась, и она провалилась в сон. Четки выскользнули у нее из рук.

Ей снилось, что рубины в «Большом Гарри» превратились в капли крови, скатились и промочили корсет. Ей снилось, что она заперта в башне и видит снаружи рыцаря, жаждущего спасти ее, но забрало на шлеме опущено – как у Генриха II на роковом турнире, – и она никак не разглядит лица. Ей снился Риччо, играющий для нее на лютне из черного дерева, и голос его был так сладок, что она села в постели и проснулась.

– Надо, чтобы он снова это сыграл, – пробормотала она, приподняла полог, увидела комнату, залитую сумрачным серым светом. А потом – кровь на полу.

– Нет! – выкрикнула она.

Только что он был таким живым, таким живым, пел…

Она повалилась назад на подушки.

«Риччо мертв, а я – пленница, – подумала она. – И даже заперта в башне. Только рыцаря снаружи нет. Один Дарнли может меня спасти, но сначала мне надо его переубедить. Это не так легко, как во сне».

Рядом с ней, чуть поодаль, спала леди Хантли с улыбкою на лице.

«Твои беды позади, – подумала Мария. – Сколько должно было пройти времени, чтобы ты снова могла спать спокойно? Миновало больше трех лет с тех пор, как умер твой муж.

Где буду я через три года?

Через три года я буду там, куда сама сумею добраться. Все в моих собственных руках».

Она оделась и стала ждать, когда к ней в комнату придет Дарнли. Выбрала платье, которое, как ей было известно, ему очень нравилось – зеленовато-голубое с кружевами на шее, – и зачесала назад только несколько прядей волос. Драгоценностей не надела.

Дарнли явно не спал всю ночь.

«Хорошо», – подумала Мария.

Он улыбнулся, увидев ее, но улыбка вышла неуверенной. Прошел через комнату, взял ее за руки и воскликнул:

– Ах, моя Мария!

Заглянул в глаза.

– Дорогой милорд, – сказала она, – вы выглядите озабоченным, и вам действительно есть о чем беспокоиться. – Ей хотелось отнять руки, но это выдало бы ее отвращение. Поэтому пригласила усесться вместе на скамеечке возле окна.

Устроившись, она повернулась к нему, стараясь пошире таращить глаза, выражая во взгляде одну лишь заботу о нем.

«Иначе я погибла», – решила она.

– Дорогой муж, я схожу с ума, думая о том, какой опасности вы подвергаетесь, – начала она. – Не знаю, каковы их планы насчет меня… – она запнулась, ожидая, что он расскажет, но он промолчал, – однако тот факт, что я – королева-помазанница, остановит их или хотя бы заставит помедлить. Боюсь, с вами дела обстоят иначе.

Бледное лицо Дарнли помертвело. Его самообладание рушилось.

– Это убийцы, – продолжала она. – И не просто обыкновенные убийцы, а мучители. Иначе зачем бы им резать Давида в моем присутствии? Они могли расправиться с ним во время партии в теннис или напасть ночью, когда он был в одиночестве. Нет, подумайте, для чего они все это устроили? Это не просто убийство, а попытка террора. – Она заглянула поглубже в глаза Дарнли. – Это люди пропащие и отчаянные. Они использовали вас… вы подписали какой-нибудь бонд?[48]

– Да, – с несчастным видом признался он.

– Они оставили его у себя на хранение?

– Да.

– Ах! Тогда они получили то, чего хотели, – подпись короля на контракте об убийстве и королевский кинжал, оставленный в теле жертвы. Теперь могут командовать вами, – небрежно заметила она.

Как она и ожидала, он замер рядом с нею.

– Да, командовать. Не думаете же вы, что они оставят правителем вас, когда взамен получат его. – Она положила руку на живот. – Нет, вы послужили своей цели.

Она смолкла, чтобы дать ему время переварить это.

– А со мной что они собираются сделать? – спросила она, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал равнодушно, словно ответ был ей уже известен.

– Переправить в Стерлинг сегодня или завтра.

– А потом?

– Подождать, пока там родится ребенок.

– А потом?

– Я не знаю. – Он повесил голову, из чего стало ясно, что он все прекрасно знает.

– А! – Она выжидала, и в комнате воцарилось молчание. – Стало быть, нас разлучают?

Он пожал плечами. Ему ничего не сказали.

– Ибо, если нас разлучат, мы погибли. Вместе мы можем перехитрить их и избежать смерти, которую они нам предназначили.

При упоминании о смерти он вздрогнул.

– Генри, – она называла его так только в моменты величайшей близости, – они доказали, что не питают уважения ни к нашим королевским персонам, ни к нашему священному рангу. Они пытаются разъединить нас, зная, что вместе мы можем выстоять против них. В первой части плана они преуспели: устрашили и пленили нас. Но до исполнения второй части плана – разлучить и убить нас – еще далеко. Для этого им понадобится твоя помощь, после чего они перестанут нуждаться в тебе. Но если бы мы могли бежать…

– Это невозможно, – сказал он. – Кругом стража. Все твои люди исчезли.

– Все наши люди, – поправила она, беря в свои руки его длинные костлявые пальцы и поглаживая их. – Но они тебе доверяют. Если приставят тебя ко мне для охраны…

– Они все равно не снимут стражу.

– Разве нельзя убедить их покинуть дворец? Предположим, я всем пообещаю прощение?

– Они никогда не поверят тебе.

– Но если ты их убедишь?

Он покачал головой.

«Я не убедила тебя, – подумала она. – Прирожденный трус, ты нуждаешься кое в чем посильней, чтобы сдвинуться с места».

– Ах, Генри, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Впервые за несколько месяцев она целовала его в губы и ощутила, как они затрепетали. Он вздохнул и обнял ее.

«Теперь надо вести его в постель», – устало подумала она. Леди Хантли не было видно в комнате, должно быть, понесла весточку Босуэллу и своему сыну.

Он покорно последовал за ней; очутившись в постели, со рвением сбросил с себя одежды, опустил полог, как мальчик, воображающий себя в походной солдатской палатке. Он не обращал внимания на ее живот, потоком изливал слова восхищения и обожания. На глаза его навернулись слезы.

– Ах, моя Мария, – всхлипнул он.

Мария скромно стояла в аудиенц-зале под пристальным взглядом графа Мортона. Неужели он догадается?

– Лорд Джеймс, граф Меррей, вернулся в Шотландию, – сообщил он.

– Я не приглашала его, – заявила она.

– Парламент распущен приказом короля. – Мортон стрельнул глазами в Дарнли, который ответил ему бодрой улыбкой.

«Хорошо притворяется, – подумала Мария. – Впрочем, я это знала».

– Значит, никто не осудит опальных лордов, изгнанных после «охотничьего набега». Очень удачно. – Она всплеснула руками. – Хорошо, что король так великодушен. Ибо это против него они взбунтовались, это его они не смогли стерпеть. Поистине королевский жест – простить подобный проступок.

– Мадам, вы повидаетесь со своим братом? Вы примете его? – спросил Мортон, оглаживая густую рыжую бороду.

«Почему он ее не подстрижет? – некстати подумала Мария. – Она такая непокорная, растрепанная и отвратительная. Похоже, в ней клещи водятся».

– Да. Наверно, я буду вынуждена это сделать.

– Тогда он явится к вам сегодня, – объявил Мортон.

Что там, усмешка прячется в бороде? Он коротко, приказным жестом, кивнул, и Дарнли вышел следом за ним из зала.

«Не пойди на попятный! – безмолвно взмолилась Мария. – Пресвятая Матерь, не дай ему снова переметнуться на их сторону!» Ее начала бить дрожь.

– Мадам, выпейте, это успокаивающее, – сказала леди Хантли, вкладывая ей в руки стакан. – А когда выпьете, я сообщу вам радостное известие – я передала ваши послания. Оба с войском и с лошадьми ждут дальнейших распоряжений.

– Я молюсь, чтобы все это не оказалось напрасным. Следующая моя задача связана со множеством других людей, и я могу легко совершить ошибку, – вздохнула Мария, отхлебывая холодное питье. – Я боюсь, все в таком хрупком равновесии. Как часы. – Она кивнула на небольшие часы, которые с детства находились в ее комнате, те самые, что отбивали время, когда кардинал пришел сообщить, что дата ее свадьбы с Франсуа окончательно установлена. Теперь они звонят как попало, и ни один часовщик не может их исправить.

«Следующая задача – мой брат, показное примирение с ним. О, он приложил руку к тому, что происходило вчера ночью… он нанес пятьдесят седьмую рану. Предупреждали, что надо остерегаться незаконнорожденного…»

Она нервно растерла предплечья, но ей было неприятно прикасаться к себе; позволив Дарнли овладеть ею, она чувствовала себя оскверненной и изнасилованной, кожа ее словно покрылась грязью. Она быстро повернулась к окну, выглянула наружу. Капризная мартовская погода вновь переменилась, было тепло и солнечно. Над дворцом висело ярко-голубое небо, из-под снежного покрова проглядывала изумрудная травка. Окна были открыты, в створку ударилась пчела и влетела в комнату.

«Откуда она взялась? – удивилась Мария. – Еще слишком рано для пчел. Неужто всю зиму ждала, когда придет ее час?»

Как лорд Джеймс?

С какой безрассудною смелостью он вернулся! Кто его вызвал? Или он поддерживал столь тесные контакты с мятежниками, что сам наблюдал за убийством и знал, когда возвращаться?

Шмель метался от стены к стене, разыскивая цветы, жужжал, кружил у гобеленов.

«Цветов в марте нет, – думала Мария. – Ты слишком рано явилась, пчелка. И потому умрешь. Как и все те из нас, кто ошибается в своих расчетах».

Вслед за резким стуком в дверь раздался незнакомый солдатский голос, провозгласивший:

– Лорд Джеймс Стюарт, граф Меррей.

Мария поднялась, сложив руки, изображая смирение.

В зал вошел лорд Джеймс, и глаза его излучали тепло, на лице было выражение нежности, беспокойства, сожаления. Он приближался к ней робко, виновато, как маленький мальчик, вымаливающий у родителей прощение за детскую шалость.

Она ощущала, как в ней зарождается ответное чувство на то, чему ей хотелось верить, вопреки тому, что она точно знала.

– О, Джеймс! – вымолвила она. – Если бы только вы были здесь, ничего этого не случилось бы! – Она раскрыла объятия. – Как хорошо, что вы вернулись!

Никто из них не упомянул о причине его бегства из Шотландии.

– Какие огорчительные события! – пробормотал он, обнимая ее. – Увы, теперь нам придется сделать все возможное, чтоб залечить нанесенные Шотландии раны.

«Сейчас он примется мне диктовать, – подумала она. – Выставит условия заговорщиков».

– Вы должны всех простить, – начал он, как будто эта мысль только что пришла ему в голову. – И тех, кто бежал со мной, и тех, кто поднялся против Риччо. Все эти стороны должны быть удовлетворены, чтобы мы могли начать все сначала.

Она все еще прятала лицо у него на груди, и он не мог видеть выражения ее лица.

– Попозже мы соберемся в ваших апартаментах. – Она чувствовала, как сотрясается его грудная клетка, когда он произносит слова. – Мортон, Рутвен…

– Нет, только не Рутвен! – воскликнула она.

– …Мейтленд и я, – спокойно продолжал он.

– Мейтленд тоже предатель? – спросила она, отшатнувшись. – Я хорошо знала, что он не любит и не уважает Риччо, но считала его слишком цивилизованным, чтобы пойти на убийство.

Джеймс улыбнулся притворной улыбкой маленького мальчика, вымаливающего прощение.

– Цивилизованные, как и все прочие, испытывают и ненависть, и страсть, – заметил он. – Королева Елизавета со своим министром Сесилом не пренебрегают заговорами и убийствами, почему ж нельзя Мейтленду? Кроме того, разве это «предательство» – убить чужеземца?

«В самом деле, почему бы не Мейтленд? Почему бы не Джон Нокс, если на то пошло?» – подумала она.

– И когда мне вас ждать? – спросила она, лишая свой голос всякого выражения.

– Сегодня, попозже. Сначала нам надо собраться в доме Мортона.

Дом Мортона удачно располагался близ Холируда, огороженный вместе с собственными конюшнями и двором. На первом этаже хватило бы места приютить всех конспираторов, и, покуда тянулся день, они прохаживались туда-сюда, останавливались, мило беседуя, словно собрались тут по какому-то приятному случаю, скажем, на помолвку. Рутвен раскинулся в кресле, положив ноги на стульчик, однако убийство, кажется, оживило его; он даже близко не походил на того больного, каким выглядел прошедшим вечером. Лорд Джеймс, переодевшись в свежее платье, которое волшебным образом обнаружил приготовленным в доме Мортона, излучал теперь спокойное величие. Мейтленд, отсутствовавший в Эдинбурге, как будто переживал прилив новых сил благодаря своевременному возвращению в страну. Только лорд Линдсей Байрский выглядел, как всегда, нездоровым, с потрескавшимися губами и темными кругами под глазами. Рядом кружили менее значительные члены партии: лорд Семпилл, Патрик Белленден, Джеймс Макгилл, Керр Фаудонсайдский и несколько Дугласов.

– Встречаемся с королевой перед ужином, – объявил Мортон, воздев руки, чтобы привлечь внимание. – Только некоторые из нас. Она подпишет прощение нам… всем, присутствующим и отсутствующим. А потом, получив бумагу, которая нас оправдает, можно и дальше держать королеву в заключении. Вы спросите – кто будет царствовать? Что ж, у нас есть король – король Генрих!

– Мы будем держать королеву в плену до конца ее жизни? – поинтересовался Линдсей. Изо рта у него брызнули слюни, и он утер их тыльной стороной руки. – Я не знаю подобных примеров в истории. По крайней мере, в собственной стране монарха такого не случалось. Правда, Якова I много лет держали пленником в Англии, но…

– Скажем, она переедет в Стерлинг, там заболеет и не сможет оправиться, – прозвучал четкий, ровный голос лорда Джеймса.

– Это невозможно! У нее будет свой врач, свои повара, – возразил Рутвен.

– Поваров и врачей можно подкупить, – настаивал Джеймс.

– Только не французских! – Линдсей нарочно нарывался на ссору.

Лорд Джеймс закачался с носка на пятку, на лице его заиграла усмешка.

– Итак, я вижу, никто не согласен с моим предложением, но только из-за сомнений в его успехе?

– Я не уверен, что до конца понял, в чем состоит ваше предложение, – запротестовал Мейтленд.

Лорд Джеймс рассмеялся.

– Теперь, когда все вы удостоверили свою добропорядочность, могу я спросить, согласны ли вы в принципе, что царствование королевы Марии оказалось неудачным опытом? Католическая королева, неспособная править протестантской страной, доказала, что слаба и нуждается в руководстве. Но, впав в безумство и не обладая проницательностью, к несчастью, избрала на роль руководителя совершенно неподходящую личность, такую, как Риччо.

– Да. Согласен, – признал Мейтленд.

– Хорошо. В таком случае я уверен, что вы, как и все мы, приветствуете наступление лучших времен.

Мария пооткрывала все свои сундуки, разыскивая белила, которые хранила с французского маскарада. Укладывая их в свое время, она корила себя за сентиментальность, заставлявшую их беречь. Но то был последний маскарад, где танцевал Франсуа. Она не могла выбросить их, это походило бы на предательство. «Потом выброшу, – обещала она себе. – Когда буду готова».

Они обнаружились на дне самого большого дубового кофра, погребенные под учебниками, оставшимися от занятий с французскими учителями, принадлежностями для верховой езды, из которых она выросла, и белым атласным кружевным платьем, в котором ходила к первому причастию.

Мария вытащила баночку и увидела, что белая глина в ней высохла и окаменела. Пошла к кувшину с водой для умывания, сбрызнула краску, растолкла и чуть не вскрикнула от облегчения и радости, когда камень превратился в жидкость.

Она умело нанесла ее на лицо – сперва несколько капелек на нос, на щеки, на подбородок и лоб, потом размазала их по коже. Лицо сразу стало пепельно-серым. Добавила чуточку на губы и удовлетворенно улыбнулась. Она выглядела совершенно больной.

Четверо мужчин предстали перед ней, одетые в самое лучшее: в парчовые камзолы, сияющие золотыми нитями, с отороченными по краям кружевом льняными воротниками, в богатые короткие плащи, отделанные мехом. Мортон, Рутвен, Мейтленд и лорд Джеймс. Шляпы они держали в руках, но в их поведении не было даже намека на почтение. Глаза – темно-карие, желтые, как у кошки, серые и ореховые – глядели на нее дерзко. Рядом с ней смирно стоял Дарнли. «Господи, только бы он не подвел!» – взмолилась она. Она не смела ни улыбнуться ему, ни даже взглянуть на него, чтобы не выдать их сговор. С того момента, когда они утром лежали в постели, прошло уже восемь часов, и память, которую должно хранить его тело, могла подвести. «Пресвятая Дева, помоги мне!» – мысленно воскликнула она.

– Ваше величество, возлюбленная сестра моя, – начал лорд Джеймс, чуть выдвигаясь вперед и улыбаясь милой детской улыбкой, – все мы так или иначе грешны, ибо оказались не в силах полностью и без колебаний повиноваться нашей помазанной королеве. Мы признаем это. – Он оглянулся на сотоварищей, те кивками позволили ему продолжать. – Таким же образом все мы оказываемся грешниками и перед Богом, но это не означает, что мы вступаем в ряды противников Божиих или ваших. Это также не означает, что мы были не правы, когда, видя – или слыша, – что ваше величество впадает в заблуждение или совершает ошибки под влиянием сатанинских советчиков, ополчились на них. Именно так вынуждены были поступать и пророки в древнем Израиле.

Он умолк, сообразив, что сатанинский советчик, на которого он ополчился, стоит рядом с ним в нескольких шагах.

– Ваше величество, – поклонился он Дарнли, – я был не прав, выступив против вас и пытаясь не допустить вашего брака. Простите меня, я был слеп.

Дарнли нервно улыбнулся. Он заметил, что длинные, изящные пальцы Марии задвигались и коснулись приколотой к корсажу броши. Это была рубиновая черепаха. С содроганием он припомнил, что она была подарена ей Риччо. Как символ безопасности.

– Вы взбунтовались и заставили нас повести на вас армию! – сказал он, однако с теплотой вспомнил, как надевал позолоченные доспехи и скакал под ярким сентябрьским солнцем.

– Да, к стыду нашему! – признал Джеймс. – Но я расплатился за это. Я перенес изгнание в Англии и выговор тамошней королевы…

– Сестра наша Елизавета не одобряет мятежников, – вставила Мария.

– Разумеется, нет, – рассмеялся лорд Джеймс, а следом за ним и все остальные.

– Скажите мне, братец, чего вы хотите, – мягко и ласково попросила Мария.

Улыбка исчезла с лица Джеймса.

– Безоговорочного и полного прощения. Для всех мятежников, по любому поводу. – Он махнул в сторону троих мужчин. – Все мы сбиваемся с пути, все мы грешники. А что говорит Писание? «Нет праведного ни одного»[49]. Но достоинство государя – как и Бога – в том, чтобы даровать милость. «…Не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был»[50].

– И что получу я в обмен на это прощение? – спросила она. – Кроме душевного блаженства, разумеется.

– Единую Шотландию, – поспешно объявил Джеймс. – Были трудности, взаимное непонимание… мы, как на первых порах семейной жизни, учимся жить вместе, изучаем привычки и обычаи друг друга…

– Предательство, например?

– Это слово…

– Некрасивое слово. И означает оно некрасивый поступок, – твердила она.

Вся четверка рухнула на пол, тяжело грохнув коленями о гладкий пол; плотные рейтузы только чуть смягчили удар.

– Простите нас! – вскричали они. – Судите нас не по грехам нашим, а по великой милости своей! Давайте начнем все сначала, и пусть этот день воистину станет свадебным, положив начало нашему союзу!

Колени Рутвена пришлись прямо на пятно засохшей крови, оставшейся от убийства Риччо. Он ерзал по полу, и Мария слышала легкое потрескивание, как будто пол под ним крошился.

«Может быть, он поставит на свои фасонные штаны вечное пятно?» – подумала она и мягко проговорила:

– Вы правы. Нам надо оставить прошлое позади. Шотландии мало проку, если ее государи и их советники останутся в раздоре. Я подпишу прощение всем вам и представлю его парламенту.

– Мы сами набросали вариант, – заявил Рутвен, вставая.

На коленях у него в самом деле появилось пятно, а на месте, куда он упал, образовалась вмятина. Мария почувствовала дурноту. Она взяла бумагу и прикинулась, что изучает ее.

– Кажется, все в порядке, – заключила она. – Мы… мы с моим супругом, государем, сделаем копию и поставим на ней свои королевские подписи. – Она помолчала. Теперь пора. – Мне плохо… – шепнула она, прислоняясь к Дарнли.

Испуганный, он подхватил ее на руки. Она согнулась, схватилась за живот, пробормотав:

– Больно…

– Повивальную бабку! – крикнул Дарнли.

– Нет… не надо повивальной бабки, – отказалась Мария. – Боль наверняка пройдет, если только я лягу. Пожалуйста! – Она махнула в сторону своей спальни.

Четверо мужчин поднялись на ноги. Дарнли с королевой направились к спальне, вошли, дверь за ними закрылась. Через несколько минут Дарнли появился вновь.

– Она отдыхает, – сообщил он. – Переволновалась… Молю Бога, чтобы дитя не родилось раньше времени.

– Бумага… – напомнил лорд Джеймс.

– Лежит у нее на столе. Она подпишет ее через несколько часов, как оправится. Бояться нечего. К утру будет готово, даже если мне придется силой добиться подписи. – Он подмигнул им. – Теперь, милорды, можете идти.

– И оставить ее без охраны? – прорычал Рутвен. – Нет, никогда. Все это может оказаться уловкой. Не забывайте, она обучалась при французском дворе, где ложь и притворство – обычное дело.

– Так же как здесь насилие и убийство? – сказал Дарнли и, видя, что Рутвен косится на него, улыбнулся. – Ни при одном дворе специально не обучают лицемерию. Королева, моя жена, больна. Она дала слово подписать прощение и, будучи истинной государыней, сдержит его. Прошу вас, снимите стражу и разойдитесь по домам. Вы, должно быть, устали, пошла уже вторая ночь после… происшествия. – Он кивнул на закрытую дверь спальни Марии. – Сейчас ей не требуется никакая охрана. Все ее слуги разбежались, немногочисленные приверженцы вроде Босуэлла далеко… кроме того, я буду ее стеречь. Я за нее отвечаю!

– Тогда на твою голову и на головы твоих потомков падет возмездие, если что не так! – Мария даже через дверь слышала грубый голос Рутвена.

Потом шел еще какой-то разговор, потом раздались шаги, и все стихло. Дверь спальни скрипнула, Дарнли просунул в нее голову. Выглядел он бледней Марии без всяких белил.

– Он проклял меня! – дрожа, сказал он.

– А ты ожидал благословения? – спросила Мария, быстро садясь в кровати. – Он сам проклят и не может дать ничего, кроме проклятий. Они ушли?

Дарнли вздохнул.

– Да. Я пообещал, что к утру ты подпишешь прощение. Но что, если они вернутся? Нам лучше сейчас же бежать!

Мария выбралась из постели. Она чувствовала одновременно и огромную силу, и огромную слабость. Ребенок елозил и переворачивался, как бы давая ей знать, что он в безопасности.

– Нет, – возразила она. – Они на этот случай наверняка оставили стражу. Еще слишком рано, даже не совсем стемнело. Надо раздеться и для виду лечь в постель. Потом, часа в два, можно бежать. Я приду к тебе в комнату, мы выберемся через задние ворота и через погост туда, где наши спасители будут ждать с лошадьми.

– Ты все устроила… – На лице его было написано недоверие.

– Все, – подтвердила она.

Ну, уйдет ли когда-нибудь этот дурак, чтобы она могла смыть краску с лица? Белила засохли, и кожу саднило.

Она лежала в постели, переодевшись ко сну, играя свою роль до конца. Она точно знала, где лежит костюм для верховой езды и как его быстро достать. А пока надо, чтобы прошли все те часы, когда следует лежать тихо, но полностью настороже.

В ней не было страха; только ярость кипела в крови да глубокая, острая жажда мщения. Ей хотелось занести меч, раскроить надвое череп Рутвена, увидеть, как он рухнет наземь.

Момент этот придет, когда она убежит… убежит…

Мария пробиралась вниз по маленькой винтовой лестнице, соединяющей ее спальню с опочивальней Дарнли, осторожно нащупывая путь. Здесь двадцать пять ступенек, лестница поворачивает налево; она хорошо знала дорогу. Некогда в спальне без света по памяти отыскивала кровать. Ту кровать она давно уж не ищет, но найти небольшую комнатку не составляло труда.

Дарнли спал. Дышал ровно, как ребенок, и разбудить его было нелегко, как ребенка.

– Пошли, – шепнула она, – пора.

Он покорно подал ей руку, она вывела его через аудиенц-зал и галерею на лестницу, по которой они спустились в подвал, холодный, сырой и пустой. Во дворце стояла тишина, у дверей Дарнли не оказалось стражи, в отличие от ее покоев.

«Они ему верят, – думала она. – Или попросту проявили беспечность».

– Уже недалеко, – прошептала она.

Длинный туннель, заставленный мешками с прошлогодними яблоками, капустой, баррелями соленой рыбы, бочонками вина, запахами навевал воспоминание о зимних обедах.

– Там дверь… за винными бочками… да. – Она протянула руку, дотронулась до грубого дерева. Боже, только б она не была заперта!

Деревянная щеколда легко поднялась. Дверь скрипнула, отворилась, ворвался холодный воздух с ароматом весенней земли.

– Пошли!

Три ступени наверх из подвала, и вот они стоят снаружи, свободные.

После полной темноты в подвале им казалось светло, как днем, и они могли видеть вокруг надгробные камни и могилы. Ветер трепал голые ветки ясеня над головой.

– Они ждут нас с другой стороны погоста аббатства, там, где кончается Холируд, – сказала Мария. – Теперь идем, только пригнись, прячься, вейся между надгробиями, чтоб никто нас не заметил. Вокруг дворца может быть стража.

Она выпустила его руку, склонила голову и, горбясь, пошла от надгробия к надгробию. Слава Пресвятой Богоматери, нынче не было яркой луны. Они станут тьмою, движущейся во тьме.

Вдруг нога Марии поскользнулась в размякшей грязи и она упала, зарывшись руками в мягкую землю.

Свежая могила.

Она чуть не вскрикнула, ощутив что-то твердое неглубоко под землей, отползла, села, тяжело дыша, с колотящимся сердцем.

– Риччо, – прошептала она.

– О, Дэви, – пробормотал Дарнли, ощупывая импровизированную могилу. – Каждый день своей жизни я буду жалеть об этом… Я был жестоко обманут!

Этот трус чуть не плакал!

– Кое-кто покрупнее его упокоится рядом, не пройдет и года, – проговорила она так тихо, как только могла.

– Что? – дрожащим голосом переспросил Дарнли.

– Я говорю, надо идти. Мы на полпути.

Мария поднялась на колени, потянула Дарнли за руку. Он наступил на могилу Риччо, пробираясь к следующему надгробию.

Надгробие, могила, надгробие, маленькая могила, памятник… словно гигантская шахматная доска, а они – пешки.

Ярдах в тридцати впереди послышался лошадиный храп. Стражник? Спаситель? Мария подождала, не повторится ли звук. В конце погоста, там, где должны ждать спасители, что-то мелькнуло.

«Должны быть они! Должны! – думала Мария. – И единственный способ узнать – подойти поближе. А ежели не они – я пропала».

Она осторожно, шаг за шагом, подбиралась поближе. Теперь были слышны голоса, шепот, сливающийся с криками сов и шорохом маленьких грызунов в ночи.

– …три миновало… – услышала она только эти два слова.

– …галопом…

Она узнала проговоривший это слово голос Босуэлла, поднялась и пустилась бегом последние двадцать ярдов. Лошади заволновались, мужчины выхватили мечи.

– Босуэлл! – позвала она громким шепотом. – Все в порядке!

И тут ее подхватили и перенесли через ограду чьи-то руки, похожие на ветви вяза, и голос Босуэлла произнес:

– Слава Богу и всем чертям!

Здесь были Артур Эрскин и лорд Стюарт Траквейрский, конюший Марии и капитан стражи, и Бастьен Паже, слуга. Лошадей не хватало.

– Поедете вместе со мной, – проговорил Эрскин, и Марию снова подняли – снова Босуэлл, – и усадили в седло позади Эрскина.

– В Сетон-Хаус, – сказал Босуэлл. – Двести человек поджидают нас там. Когда на рассвете сменится караул в Холируде, мы будем уже за много миль. – Он вроде бы был одновременно и недоволен и рад. – Вы сможете проскакать такое расстояние, ваше величество? – неожиданно спросил он Марию.

– Ну, придется, – отвечала она. – А потом все будет кончено.

Он коротко кивнул, но она видела, как сверкнули его зубы в мгновенной ухмылке.

– Пошли, вперед!

Конь рванулся, Марии пришлось вцепиться в Эрскина, чтоб усидеть. Большой живот мешал ей как следует обхватить его руками, и она боялась соскользнуть. Чувствуя, что она теряет равновесие, Эрскин пустил коня медленней.

– Быстрей, быстрей! – прокричал Дарнли, проносясь рядом с ними, и налетевший ветер коснулся их холодными длинными пальцами. – Я уверен, за нами погоня! – Он наклонился и подхлестнул их коня.

– Я не могу быстрей, не повредив ребенку, – возразила Мария, а топот лошадиных копыт подчеркивал каждое слово.

– Не важно, если погибнет, сделаем другого! – прокричал он.

– Так оставь меня, спасайся сам, – ответила Мария, и он так и сделал.

«Его даже ненавидеть не стоит, – подумала Мария. – И жалеть не стоит, и вообще питать человеческие чувства».

Босуэлл бросил на нее взгляд, но она отказывалась, чтобы ее жалели или презирали, и ненавидела его за прозорливость. Отвернувшись, она стала смотреть прямо перед собой, словно могла разглядеть всю дорогу до Сетона. Толчки и грохот лошадиных копыт отдавались у нее в животе.

«Бедное дитя, – подумала она. – Пресвятая Матерь, защити его!»

Она оглянулась назад в темноту. Кажется, их никто не преследовал.

Ночь оставалась непроницаемо темной, когда они скакали галопом к Форту и Сетон-Хаус; приходилось полагаться на инстинкт лошадей и надеяться избежать ям и ловушек на неровной почве. Непрестанно грозили низко свисавшие ветки, всадники все время пригибались, чтобы не наткнуться, и все-таки часто получали удары по бокам или в лицо.

До Сетон-Хаус было двенадцать миль, и, когда добрались до караульни, пальцы Марии, сжимавшие одежды Эрскина, оцепенели и она промерзла насквозь. Но, ворвавшись во двор, увидела горящие факелы, услышала топот и фырканье, почуяла запах множества лошадей и поняла, что большая компания верных всадников ждет ее. Она была в безопасности.

Конь Эрскина встал. Босуэлл снял ее, и вперед вышли лорд Джордж Сетон – брат Марии Сетон – и новый граф Хантли.

– Добро пожаловать, ваше величество! – воскликнул Сетон. – Слава богу, вы целы! Мы ждем ваших приказаний.

Она огляделась. Встав на ноги после долгой езды, чувствовала легкое головокружение, но ощущала и неудержимую радость.

– Здесь небезопасно, – сказала она. – Слишком близко от Эдинбурга. Надо ехать в поистине надежную крепость.

– В Данбар, – решительно заявил Босуэлл. – Он с трех сторон окружен морем и почти неприступен, как подобает настоящей цитадели. Это еще тринадцать миль к побережью. Сможете ли вы…

– Конечно, смогу! И поеду сама! Приведите мне коня.

Неужто он думает, что ее надо нести в носилках!

Он явно сомневался, но кивнул лорду Сетону.

– Приведите королеве проворную верховую, – велел он.

Лорд Сетон был несколько удивлен, что ему приказывают в его собственном доме.

– Вперед! – распорядилась Мария, сев в седло.

Две сотни человек подняли факелы и с криками последовали за ней.

За три часа, которые потребовались, чтобы добраться до Данбара, небо просветлело, и, когда они приближались к серой квадратной крепости, ее со стороны океана осветило встающее солнце, окутывая ореолом огня. Хор чаек приветствовал их прибытие.

– Кто идет? – прокричал стражник из стенной амбразуры.

– Королева! – крикнула Мария. – Откройте, приказываю моим именем!

Проникнув внутрь, Мария, Босуэлл и Сетон узнали, что хранитель крепости, Саймон Престон, провост Эдинбурга, отсутствует. На чьей он стороне? Несмотря на его своевременное появление во главе горожан у ворот Холируда, не знал ли он заранее о заговоре против Риччо? Почему он позволил себе так легко поддаться на ложь Дарнли? И где он сейчас?

«Не важно, – подумала Мария. – Он мало чем мне помог в трудный час и с легкостью отступил. Так что он здесь больше не комендант. Такая крепость должна быть в руках того, кому я могу верить. Босуэлл. Да, он поистине заслужил ее».

Крики чаек за окнами напоминали плач голодных детей.

– Прошу вас, – обратилась она к слуге, – принесите мне два десятка яиц, масла, сыру, элю и железную кастрюльку. И разведите огонь в очаге. – Она повернулась к предводителям и объявила: – Джентльмены, сейчас я приготовлю вам завтрак!

Усевшись за маленьким столиком и поедая то, что лорд Сетон назвал «яичницей а-ля королева Шотландии», «королевским сыром» и «элем ее величества», Мария сообщила, что Данбар отныне принадлежит Босуэллу, и, не переводя дух, попросила мужчин собрать армию верных солдат и двинуться с нею на Эдинбург.

– Как по-вашему, сколько понадобится войск, чтобы разбить мятежников? – Она взглянула на Босуэлла, как на самого опытного солдата.

– Кликнем клан Скоттов, вот и все бойцы, которые вам понадобятся, – со смехом сказал он. – Да, они хранят верность, и…

– Мы кликнем клич по всей Шотландии, – поправил Хантли. Взгляд его ясных голубых глаз был тверд и холоден.

– Как вы думаете, что у милордов Мортона, Рутвена и Линдсея на завтрак? – спросила вдруг Мария, передавая вторую порцию яичницы, и усмехнулась.

– Они едят ворон, которые все проворонили, как говорит пословица, – отвечал лорд Сетон. – И держу пари, не столь изысканно приготовленных.

– Есть здесь перо и чернила? – спросила она. – Мне надо немедленно написать Карлу IX во Францию и Елизавете в Англию. Их надо поставить в известность!