Босуэлл стоял, прихорашиваясь перед зеркалом. Маленькая шапочка, которую предстояло надеть на свадьбу, ему не нравилась, а вот золотой камзол из рубчатого шелка с пышными рукавами и короткий плащ из темно-желтого бархата сшиты превосходно и, несомненно, должны произвести впечатление на невесту. Узкий кружевной гофрированный воротник, плотно застегнутый вокруг загорелой шеи на крошечные золотые запонки, был тесен и неудобен, но переделывать поздно. После женитьбы…

Женитьба. Он собрался жениться. И заключил превосходную сделку ко всеобщему удовольствию. Королева написала в брачном контракте, что брак «совершается с ее согласия и по настоятельному совету». С точки зрения королевы, он объединяет два преданных ей семейства из разных районов страны – горское и приграничное; с его собственной точки зрения – пополняет его оскудевшие финансы; с точки зрения леди Джин Гордон – снимает с ее семьи тень, брошенную четыре года назад бунтом ее отца. В конце концов, благодаря верности Босуэлла во время «охотничьего набега», ее брат Джордж был восстановлен в графстве Хантли, а она стала достойной невестой.

Нельзя сказать, чтобы она полностью отвечала его вкусу. Возраст подходящий – ровно двадцать. Внешность приемлемая, даже привлекательная, если кому нравятся песочные волосы и широкие лица. Но манеры! Сплошная серьезность, неимоверная чувствительность, невероятная скука! И что хуже всего – она очень умна. Пускай бы обладала тремя первыми качествами, без четвертого, у него оказалась бы carte blanche[44]на все, что душе угодно. А так она вполне способна превратиться в неусыпного сторожевого пса. Придется позаботиться, чтобы она выбросила из головы мысль о том, будто его можно держать в узде.

В комнату вошли шаферы, готовые сопровождать его в протестантскую кирку на Кэнонгейт. Королева хотела, чтоб их обвенчали в Королевской часовне по католическому обряду. Но он отказался, хоть невеста из католического семейства. Ему решать, где проводить церемонию, он не собирается жениться у королевы в гостях.

Тогда она настояла, что они с Дарнли – он даже мысленно не в силах назвать его «королем» – устроят банкет в Холируде. Он опять отказался, выбрав вместо этого Кинлох-Хаус, дом богатого горожанина. Тогда она послала леди Джин в дополнение к свадебному наряду покрывало из серебряной и белой тафты из собственного гардероба, и невеста, к его неудовольствию, приняла.

– Ей хочется нас поженить, накормить и одеть, – бурчал он. – Как будто мы нищие или дети.

– Разве королева не должна быть кормилицей и матерью своим подданным? – сказала Джин. – Без всяких сомнений, это доставляет ей удовольствие. И может быть, она чувствует необходимость как-то искупить казнь моего брата Джона.

– Ха! Если он погиб из-за любви к ней, разве ее в том вина? Мужчины влюбляются, совершают глупости. Почему она должна чувствовать необходимость вознаграждать нас?

– А почему мы должны чувствовать необходимость отказываться? Ткани, что она прислала, стоят много золота. Надо принимать все, что предлагает нам судьба, обстоятельства и ощущение вины. Они еще не раз обманут нас в будущем.

Ему пришлось отступиться. Ее практичность попахивает бунтарством.

Ох, ну и невеста!

Шаферы окружили его, принося поздравления. Собравшись веселой толпой, они проводили его в кирку, где должна была ждать она.

Мария спокойно восседала в кирке на отведенном для королей месте, на королевском месте, где до сего дня никто никогда не видел ни одного Стюарта.

«Что подумал бы папа? – гадала она. – Если б видел сейчас меня, благословляющей протестантскую свадьбу…»

Она покосилась на сидящего рядом Дарнли. Он был трезв и, как обычно в таком состоянии, заискивал и демонстрировал полнейшую невинность.

Церковь была переполнена; едва ли нашлось бы свободное место. Поскольку реформатская кирка не дозволяла музыки, храм заполняло жужжание голосов. Но вот в нефе появился епископ Галлоуэй, дядя леди Джин, в скромном одеянии реформатов, и занял место перед алтарем.

По сигналу гости принялись распевать псалом, тогда справа вышел Босуэлл в сопровождении служки и встал перед епископом.

Псалом сменился радостным гимном, и через длинный неф к лорду Босуэллу направилась леди Джин, плотно окутанная тонкими тканями, в мерцающем, как опал, серебряном покрывале.

Мария не слышала их голосов, произносящих обеты. Она видела, как Босуэлл взял леди Джин за руку, надел кольцо. Она видела, как он поцеловал ее, откинув вуаль и открыв лицо. Она слышала, как епископ звенящим голосом объявил: «Отныне они муж и жена». Потом они повернулись, представ перед Конгрегацией, и пошли к выходу. Босуэлл ухмылялся. Леди Джин, кажется, была довольна.

В большом зале Кинлох-Хаус общество ожидало появления королевы и короля, прежде чем начинать торжество. Музыканты тихонько наигрывали какие-то отрывки мелодий, банкетные столы были устланы лучшими полотняными скатертями, сверкали золотом и хрусталем. Фигурные резные кресла во главе стола предназначались для новобрачных и королевской четы.

Когда Мария с Дарнли вошли в дверь, Босуэлл поклонился, а новая графиня сделала реверанс.

– Поздравляю, – сказал Дарнли, пожимая им руки. – Поздравляю, и пусть Гименей благословит вас и ваш домашний очаг.

– М-м-м… – Растерявшийся Босуэлл коротко кивнул.

Мария возглавила шествие к поджидающему их столу, грациозно двигаясь в толпе своих подданных.

Самое большое, пышно украшенное резьбой кресло было приготовлено для нее, и она не предложила его Дарнли. Он сделал вид, что ничего не заметил. По правую руку от Марии сел Босуэлл, по левую – леди Босуэлл. Следом за нею сидел ее брат, новый граф Хантли, симпатичный блондин. Остальная компания быстро расселась, и слуги начали разносить бесконечную череду блюд – деликатесы из Стратсбоги, из владений Гордонов, и из Лиддсдейла, из владений Босуэлла. Мария, у которой во время беременности пропал аппетит, взяла немножко копченого лосося и жаркого. Последнее выглядело в высшей степени неаппетитно – овечья голова с бараньим боком! – но было на удивление вкусно.

– Я вырос на этом, – объявил Босуэлл, делая знак слуге положить ему еще. – По правде сказать, это детское блюдо, то, что матери в приграничных районах суют своим отпрыскам на ужин. Я всегда его любил.

– А мы во Франции ели похлебку с корицей и с печеными нормандскими яблоками, – подхватила Мария, вспоминая со сладкой тоской счастливые времена в королевской детской с Франсуа, Елизаветой и Клодом. – Я тоскую по тем яблокам.

– Так пошлите за ними. Они прекрасно перенесут путешествие по морю. – Он отхлебнул большой глоток вина и утвердительным тоном заметил: – Все рветесь во Францию.

– Нет, не рвусь.

– Действительно, к чему вам туда рваться, когда вы окружили себя французами, говорите по-французски, поете по-французски, пишете по-французски, вышиваете французскими нитками, читаете французские книги и имеете французского повара, который готовит чисто французские блюда. Да, и еще ваш духовник, доминиканец – как его зовут? – и врач Бургуэн. Разве я не предупреждал вас давным-давно?

– Вы говорите так, словно я совершаю преступление! – Она покосилась на него, восседающего вольготно, как у себя дома. – Что я могу поделать, если… – «Если шотландские блюда, врачи и книги никуда не годятся», – едва не обмолвилась она, но спохватилась: – Если… если меня туда увезли и я тоже обрела детские пристрастия? Я пытаюсь понять и привыкнуть к шотландским…

– А как насчет этого итальянца, Риччо? – Он еще выпил вина, вонзил нож в огромный кусок оленины, лежащий в тарелке, препроводил его в рот, потом ловко провел языком по острому лезвию, очищая его. Она наблюдала, ожидая увидеть на широком языке тонкую красную царапину. Но он продолжал разговор как ни в чем не бывало. – Его все ненавидят.

– Я озадачена этой ненавистью, – призналась она. – Он ничего не сделал.

– Он заменил ваших шотландских советников. Люди считают его папским агентом. Некоторые даже шипят, будто вы его любовница. – Он снова повторил фокус с олениной, ножом и языком.

– Что за чушь!

Она вспомнила, как Мелвилл предостерегал ее несколько месяцев назад. Поискала глазами Риччо, сидевшего за нижним столом. Он улыбался, жестикулировал, и она вдруг согласилась – в самом деле, издали смахивает на лягушку.

– Для меня оскорбительно его присутствие здесь в такой день, – заявил Босуэлл. – Зачем вы его привели? – И голос его был грубым.

– Он мой приближенный, мой друг.

– Однако не вы задаете праздник, а добрый горожанин Кинлох. – Он кивком указал на согбенного голубоглазого купца, ведущего торговлю с балтийскими странами. – Неужто, по-вашему, эдинбургскому торговцу хочется кормить чужеземца? – Он бросил на нее взгляд. – Вы недооцениваете их ненависти к нему. Вы недооцениваете их неприязни к вашему консорту и к вашему браку. Вы недооцениваете уязвимость своего положения. Вы недооцениваете…

– Вы переоцениваете мою доброту и терпение! – перебила она. – Чтобы подданный позволял себе подобные вольности в разговоре со мной – нет, это невыносимо! Вы наглец, сэр, и, несмотря на свое положение, несмотря на день вашей свадьбы, рассуждаете, как распоясавшийся слуга! – Она обернулась к леди Джин, беседовавшей с Дарнли. – Надеюсь, вы будете очень счастливы с этим опрометчивым и дерзким болтуном!

– Могу пожелать вам того же самого, – проговорил Босуэлл прямо ей в ухо, – ибо вы только что описали собственного супруга.

Она собралась было встать и выйти из-за стола, когда сообразила, что его никто не слышал и что леди Джин в самом деле пытается ответить на ее не обдуманную в спешке фразу.

– Ваше величество, он солдат и разговаривает со всеми, как со своим войском, – спокойно сказала она. – Если бы мне пришлось выбирать из двух, я предпочла бы грубую речь воина гладким речениям придворного. – Она многозначительно оглянулась на безмятежно улыбавшегося Дарнли. Намек был ясен.

– Хочется верить, что ухаживает он деликатнее, чем ведет себя нынче, – кольнула Мария, глядя на спокойную, полную самообладания юную новобрачную.

Молниеносные и мимолетные романы Босуэлла всем хорошо известны. Она даже слышала – от Риччо, – будто жадная страсть Босуэлла доходит до того, что он выставляет кого-то на стражу, тащит девку за угол и появляется через пять минут, застегивая штаны. Бедная леди Босуэлл!

– Мы проведем медовый месяц в Сетоне, – сообщила она, прерывая фантазии Марии, живо рисующей в воображении, как Босуэлл второпях удовлетворяет за углом похоть.

– Желаю счастья, – удалось выдавить из себя Марии.

– Надеюсь, – сказала она. – Благодарю вас.

– Мы ждем не дождемся, – тихонько добавил Босуэлл.

Банкет продолжался до вечера, за ним последовал бал. «…Хоть Босуэлл и зарекомендовал себя приверженцем Нокса», – думала Мария. И действительно, протестанты, похоже, смаковали происходящее гораздо больше, чем им продобало, а музыканты играли так долго и вдохновенно, что она подивилась, где они достают ноты. В запретной Франции?

Занимая Дарнли танцами и разговорами, Мария умудрялась держать его подальше от виночерпиев, и в самом деле, большую часть вечера он был тих и любезен, изредка переговаривался на расстоянии с графом Мортоном и несколькими членами клана Дугласов, потом с улыбкою прерывал разговор и переходил к следующему танцу.

Чинно, неспешно направляясь потом к Холируду по Хай-стрит, они миновали темную громаду Толбута.

– Ты все еще намереваешься провести «билль об опале» против лорда Джеймса и всех его сторонников, когда в следующем месяце соберется парламент? – вдруг спросил он.

– Ты когда-то заметил, что у него слишком много земли, – напомнила Мария. – Теперь ничего не останется. Да, лорд Джеймс со всеми своими сторонниками скрывается сейчас в Англии, и надо лишить их земель за измену. Меня удивил твой вопрос. Почему ты интересуешься? – Она внезапно преисполнилась подозрений.

– Просто так. Только… может быть, это неразумно, может быть, есть какой-то иной способ…

– Иного способа нет, Дарнли.

Той ночью, улегшись в постель, она думала, какой способ выберет – в этот миг наверняка уже выбрал – Босуэлл, ища подход к своей новой жене в брачной постели. Ей было противно думать об этом. Бедная леди Босуэлл!