Дарнли в одиночку, почти полностью закрывая лицо плащом, пригибаясь, чтобы не выдать слишком высокого роста, пробирался по задворкам, по переулкам, бегущим параллельно Кэнонгейт. Снова он вырвался, улизнул из душного Холируда туда, где можно свободно дышать. Исчезнуть в темном после захода солнца Эдинбурге – дело нехитрое. Добропорядочные прихожане кирки сидят по домам – скорее всего, погрузившись в чтение Библии! – но Эдинбург предлагает гораздо больше дозволенного киркой! В переулочках и тупичках есть и таверны, где можно выпить, и дома, где можно получить иные удовольствия.

Он только недавно начал опробовать эти дома, осторожно, с оглядкой, и, по правде сказать, чувствует себя виноватым. Он ведь женат, в конце концов. Зачем это делать? Но то, чего хочется, противно ему самому и, разумеется, будет противно его жене. Не лучше ли прямо заплатить деньги за нужный товар, купить у тех, кто не увидит в его фантазиях ничего необычного, у тех, кто привык ко всему.

Что же касается выпивки – какое отдохновение отправиться в заведение, где занимаются этим открыто, вместо того чтобы вечно выискивать, как бы раздобыть еще капельку! Слуги за обедом ужасно нерасторопны! Хотя вина подаются отборные. А в покоях его постоянно толкутся камердинеры, Тэйлор и Энтони Стэнден, и поглядывают, не переберет ли он глоток-другой. Он знает – они все подсчитывают в уме.

Дарнли толкнул дверь таверны «Монашья задница» – той самой, где на вывеске изображен монах, задравший рясу и выставивший на обозрение голые ягодицы. Маленькое, темное заведеньице приютилось прямо за Блэкфрайерс-Винд, и Дарнли счел его идеальным для своих целей: оно пользовалось достаточной популярностью, чтобы он не торчал на виду, но в столь поздние ночные часы не бывало набитым битком. Он поискал место на скамейке и, еще не успев усесться, сделал служанке знак.

– Вот так так! Добрый вечер, ваше величество!

Дарнли подскочил на месте. Кто это его узнал? Он обшарил глазами зал и увидел мускулистую тушу Арчибальда Дугласа, развалившегося на скамье. Арчибальд взмахнул кружкой в знак приветствия.

Черт! Теперь придется подойти и подсесть к своему дальнему родственнику. Он слека поежился; по слухам, угрюмый, склонный к издевкам Арчибальд был убийцей или наемником убийц.

– Рад встрече, кузен, – слабо промямлил Дарнли, усаживаясь рядом.

Объемистый зад Арчибальда оставил ему на скамейке всего несколько дюймов, и Арчибальд не подвинулся, как того требовала вежливость.

– Я и не знал, что муж королевы питает пристрастие к подобным местечкам, – заметил Арчибальд. – Какой приятный сюрприз. – Он сделал длинный глоток из кружки, и когда оторвался, Дарнли заметил крошечные капельки эля, сверкающие на бороде вокруг рта.

– Кому не хочется сменить обстановку, – проговорил Дарнли. – А их эль мне пришелся по вкусу.

И в самом деле. В последнее время пришлось отказаться от виски. Не только из-за того, что виски стало трудней получать после несчастий, постигших графа Аргайла и его северные поместья, но и потому, что зелье расстраивало желудок и вызывало жестокую головную боль. Дарнли вынужден был перейти на эль и вино.

– А еще что пришлось тебе по вкусу? – спросил Арчибальд, и Дарнли похолодел. Неужто ему известно о визитах в дома?

– Мне нравился букет виски графа Аргайла, но его нынче достать нелегко.

– Это точно, – буркнул Арчибальд и выпил следующую порцию.

Дарнли принесли выпивку, и он отхлебнул добрый глоток. Он ждал этого не один час.

Они вместе осушили несколько кружек. И после первых трех Дарнли начал испытывать то самое облегчение, которого жаждал. Понадобились три большие кружки эля, чтобы добиться того результата, который давала небольшая бутылочка виски, но, когда он был получен, ощущения возникали те же самые. Теперь он уже не имел ничего против присутствия Арчибальда и, в сущности, даже питал дружеские чувства к родичу. Казалось, будто свечи в зале сияют мягким янтарным светом прекраснее роговых фонарей, а деревянная обшивка стен по богатству и редкости превосходит черное дерево. И вдруг перед мысленным взором мелькнула Мария, с распущенными волосами, в ночной сорочке, в его постели… с виднеющимися из-под покрывал белыми, словно у мраморной статуи, ступнями… Ах, эти ступни… иногда они сходятся вместе над его поясницей, когда она обнимает его длинными ногами…

– Что ж королева, занята нынче ночью? – поинтересовался Арчибальд.

– Нет.

Он не знал, занята она или нет; знал только, что его потянуло к элю и к женщинам на верхнем этаже в крошечном домике ниже по улице, через несколько дверей, где можно погрузиться в свои фантазии, не вызывая вопросов и не испытывая стыда, так что он взял да и ушел.

– Разве она не с секретарем? – удивился Арчибальд.

– Не знаю.

– А!

Восклицание это зависло в воздухе, как колибри.

– Что ты хочешь сказать? – пришлось спросить Дарнли.

– Я хочу сказать, странно, если она не с ним – с этим странным недомерком, у которого такие странные маленькие прихоти.

Дарнли расхохотался.

– Я давно подружился с Риччо, и в его прихотях нет ничего странного.

В самом деле, у итальянца хороший вкус во всем, что касается одежды, еды, вин, книг… почти во всем, что кирка считает греховным.

– Тогда почему ж королева так наслаждается его обществом? – допытывался Арчибальд, словно это неподдельно интересовало его.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ну, конечно, иного ответа я и не ждал. В таком случае прошу прощения. Если это с твоего дозволения… – Арчибальд пожал плечами.

Уж не намекает ли он… уж не осмеливается ли он намекнуть, что Дарнли – слепой и глухой муж? Что он безучастно наблюдает, как секретарь-итальянец ублажает его жену?

– Я не потерплю таких оскорблений! – выкрикнул Дарнли, вскакивая и хватаясь за меч.

Арчибальд тоже стал подниматься; его массивная фигура словно росла на глазах, заполняя собою таверну.

– Я не хотел оскорбить тебя, – сказал он. – Я только пытался, как родственник, предостеречь и сообщить об опасности. Долг преданности заставляет меня говорить.

Похоже, он вполне искренен.

Дарнли, изрядно пьяный, не сумев даже вытащить меч, шлепнулся на место. Голова его шла кругом.

– Ты врешь. Это неправда… – пробормотал он.

Куда подевался Арчибальд? Ушел…

Дарнли велел принести еще элю, привалился спиною к стене и закрыл глаза. Не пойдет он сегодня к женщинам. Нет, он отправится к своей жене. К королеве. В чем дело, почему она не может дать ему то, чего он желает? К черту женщин. И к черту Риччо!

Дарнли позволил себе нарисовать в воображении сцену, которая всегда возбуждала его. Ему хочется, чтобы Мария поцеловала и облизала ему ноги, снизу, по всей длине, к бедрам, не спеша, дюйм за дюймом продвигаясь к паху и окутывая его своими волосами. Она коснется лбом ступней, потом разделит пряди надвое, накроет его ноги, спрячется за волосяной завесой и поведет языком, добираясь до сокровенного… Мягкие, гладкие волосы, горячий язычок…

Он вдруг невыносимо разволновался, порылся в кошельке, нащупывая монеты, чтобы расплатиться за эль, и, пошатываясь, вышел в ночь, с трудом передвигая ноги в результате болезненного возбуждения плоти.

Мария только что попросила Марию Сетон принести воду, настоянную на цветах бузины, и растереть ей плечи и шею. Было поздно, она собиралась улечься в постель. В последние дни ей вроде бы больше хотелось спать, и она удовлетворяла это желание, потакая себе. Тонкий аромат бузины навеет сон, она с удовольствием закроет глаза, представит себя покоящейся на цветущем летнем лугу.

– Спасибо тебе, милая Сетон, – проговорила она, принимая тонкий стеклянный флакон. Жидкость в нем была окрашена в слабый розовый цвет. Плеснула чуть-чуть на ладонь, не спеша растерла воду на шее, с облегчением ощущая, как расслабляются мускулы.

– Мне вернуться попозже, чтобы помолиться? – спросила Сетон.

Они часто вместе читали молитвы по четкам перед тем, как отправляться в постель, но после замужества Марии прервали это занятие. А потом, когда Дарнли стал исчезать по вечерам, обычай возобновился.

– Да, – ответила Мария.

Оставшись одна в спальне, она растерлась лосьоном, потом почитала стихи дю Белле:

Дверь распахнулась, на пороге стоял Дарнли, ухватившись за косяк.

– Ты, значит, одна! – произнес он громким обвиняющим тоном, шагнул вперед и захлопнул за собой дверь.

– Да, ненадолго. Вскоре я ожидаю… – Она закрыла книгу и поднялась ему навстречу.

– Ах, ожидаешь гостя? Ну, так отделайся от него!

– От него?

– Тебе известно, о ком я говорю! – Дарнли шаткой походкой двинулся к ней.

Неужели опять? Опять пьян? Мария почувствовала, как сердце ее сжалось и в то же время исполнилось гнева. Ритуал омовения бузинной водою, миг покоя, маленький мирок красоты и изящества, созданный ей для себя, – все пропало.

– Нет, не известно, – отшатнулась она.

– Поди сюда! Не убегай от меня!

Он сгреб ее и прижал к себе. Она видела, как он возбужден, и это грозило не меньшим насилием, чем бунт лорда Джеймса. Он принялся срывать с нее одежды, но был так пьян, что только лапал ее.

– Ложись! Становись на колени и послужи мне! – Он схватил ее за голову и попытался притиснуть к своим ногам.

Она вырвалась, с силой хлестнула его по лицу.

– Протрезвись, пьяный болван! – прокричала она. – Как ты смеешь входить в таком виде в мои покои!

– В твои покои, в твои покои! – нетвердо пробубнил он, передразнивая ее. – Что такое «твои» и «мои»? Разве мы не плоть едина? Разве муж с женой не одно целое? Иди и сливайся со мной воедино!

Он рванулся, намереваясь поймать ее, но она с легкостью уклонилась, едва удержавшись, чтобы не пнуть его, рухнувшего на пол. Ее била дрожь; она отступила и, подойдя к дверям, кликнула стражу.

– Унесите короля, – ровным тоном приказала она. – Доставьте в его собственные покои. Кликните камердинеров, пусть присмотрят за ним.

Когда Дарнли уволокли, ее начал трясти жестокий озноб.

Напившись, муж ее превращается в чудовище. И раз от разу хуже; теперь подобные случаи следуют один за другим. Отныне придется держать дверь на замке. Все еще дрожа, она подошла и повернула в скважине огромный железный ключ.