– Готовы ли для меня доспехи, любовь моя?

Дарнли нетерпеливо ждал в своей спальне в Холируде, пока Мария разыскивала его за пределами его покоев. У нее состоялась неприятная беседа с лордом Сетоном – не то чтобы сам лорд был неприятен, но предмет разговора: мятеж ее брата, лорда Джеймса и отказ его явиться со своими сторонниками по ее требованию.

– У меня ведь нет выбора, правда? – допытывалась она у своего верного мажордома. – Я должна созвать на помощь народ и войско. Теперь мне придется сражаться с ним.

Лорд Сетон покачал головой:

– Это трагедия.

– Второй мятеж против меня моего подданного! – Мария едва верила собственным словам. – Сперва Хантли, потом лорд Джеймс. И это после того, как я для него столько сделала!

– Это из-за того, что вы для него столько сделали, – прозвучал голос Риччо.

Лорд Сетон удивленно оглянулся.

– Я думал, мы одни, – многозначительно заметил он.

Риччо возник из маленькой боковой комнатки. Так вот где он прячется!

– Простите меня, я не мог не услышать, – объяснил Риччо. – Я запечатывал письма в башенной комнате. Но, дорогая моя королева, я сказал, это именно потому, что вы для него столько сделали. Даровали огромные земли, и в итоге незаконнорожденный достиг величайших в стране высот. Разве нельзя было угадать дальнейшее?

– Нет, – отрезала она. – Я презираю неблагодарных! Этот проступок я стерпеть не могу!

– У него не осталось побуждений служить вам дальше. Если бы вы придержали свои милости, верней обеспечили бы его преданность.

– Я – его королева по божественному праву королевской крови!

Риччо с сожалением покачал головой:

– По-моему, своя доля королевской крови говорит в нем гораздо громче.

– Я ему отомщу! – вскричала она, выбежала из комнаты и кинулась к покоям Дарнли. А Дарнли был там, в ожидании своих доспехов. – Я… я не знаю.

Она позабыла о доспехах, которые были подарком и спешно изготавливались для него местными кузнецами, собиравшими детали воедино и покрывавшими их золотом.

– О! – Он расстроился, потом просветлел и спросил: – А ты что наденешь?

– Просто накину мужскую кольчугу. И надену ее под одежду, так что не важно, будет ли она украшена и даже сгодится ли по размеру.

Она позволила себе полюбоваться Дарнли в его покоях. Он следил за обстановкой своих комнат, уделял особое внимание постели, отбирая лишь тончайшие бархатные покрывала, на которых вышивали его собственный фамильный крест и родословную.

– Знаешь, что было у моей матери на постельном белье? – проговорил он как-то утром, сонно обнимая Марию в перерыве между любовными ласками, и засмеялся. – Она накалывала на них изображения святых! Просто прикалывала булавками, чтобы менять по календарю… – Он так расхохотался, что не мог продолжать. – Мать… я всегда вспоминаю ее такой…

– Я бы хотела встретиться с твоей матерью, – сказала Мария.

Дарнли много рассказывал о ней.

– Нет, не надо. Она старая карга.

Сейчас Дарнли стоял, глядя на покрывала собственной постели.

– Я устал от пурпура, – признался он. – Может, сменить их на золотые?

Пурпурные пролежали всего только месяц!

– Боюсь, эти расходы придется отложить, – сказала она. – Чтобы заплатить войскам, которые пойдут на лорда Джеймса, мне придется закладывать драгоценности. Бросить в бой пять тысяч человек дорого стоит.

Дарнли опустил полог над кроватью.

– Благодарю за доспехи! – сказал он. – Я и не знал, что это такая жертва.

Она улыбнулась ему и невесело предложила:

– Считай это свадебным подарком.

Мария издала приказ вооружить боеспособных мужчин, предложив им явиться в Эдинбург с запасом провизии на пятнадцать дней. Пять тысяч встали под ее знамена, граф Мортон возглавил передовой отряд, граф Леннокс взял на себя командование арьергардом. Посреди войска рядом с Марией ехали Дарнли, ее Марии, сохранившие верность лорды и Риччо. Перед самым отъездом она освободила лорда Джорджа Гордона из тюрьмы, где он томился после отцовского бунта, и вернула ему наследственный титул графа Хантли.

«Это лорд Джеймс извлек пользу из восстания Хантли, – думала она. – Это лорд Джеймс выгадал от его падения. По крайней мере, теперь сын всегда будет врагом врага своего отца. А враг моего врага – мой союзник».

Мятежники лорда Джеймса собрались в Эйре, на восточном побережье Шотландии. Он был не один, к нему присоединились герцог Шательро, потомственный враг Ленноксов, и Керколди Грейнджский. Последнее удивило и уязвило Марию; она всегда считала Керколди верным и здравомыслящим человеком. Граф Аргайл тоже встал на их сторону. Доносили, что у них всего около двенадцати сот человек, но ожидалось, что вскоре придут войска графа Аргайла с севера.

– Надо втянуть их в битву, прежде чем подойдет подкрепление! – крикнула Мария. – Вперед, на Эйр!

Она со своим войском выступила из Эдинбурга под развевающимися знаменами в конце августа. Стояла туманная золотая осень, и было нетрудно представить, что они просто путешествуют по сельской местности, наслаждаясь мягким теплом и наблюдая за крестьянами, собирающими урожай. Но на Марии под ало-золотым расшитым костюмом для верховой езды была легкая кольчуга, которую она сочла необходимым надеть, а под капюшоном с вуалью – стальной шлем. За поясом были заткнуты пистолеты, чтобы легко вытащить их в нужный момент.

В Эдинбурге она оставила Эрскина распоряжаться в замке и объявила Рэндольфу, что, если он попытается помочь мятежникам английскими деньгами – ибо лорд Джеймс пытался придать мятежу религиозную окраску, представляя дело так, будто верные протестанты возмущены браком двух католиков, – его дом возьмут под стражу.

Они двигались на запад через Линлитгоу и Стерлинг, оттуда на Глазго. Погода держалась, по-прежнему придавая их предприятию оттенок развлечения.

К удивлению Марии, мятежники не вступили в сражение, а, напротив, попытались проскользнуть мимо и воспользоваться ее отсутствием в Эдинбурге. Развернувшись, войска Марии направились по своим же следам назад в Стерлинг. Вдруг налетела страшная буря; вода лилась с неба, как при Ноевом потопе, с бешеной силой проливаясь потоками. Дождь хлестал так, что заливал людям рты, и они едва не задыхались, глотая воздух. На берегах небольшой прежде речки под названием Карон нескольких человек унесла и поглотила пучина, некогда являвшая собою спокойное мелководье.

– Остановимся! Остановимся и переждем здесь! – кричал Дарнли.

Дождь лился с его шлема, образуя как бы вуаль, из-под которой свисали пряди волос.

– Нет! – ответила Мария. – Нельзя! Надо спешить! – Она взглянула на взбаламученные грязные воды безумного потока и перекрестилась. – Помилуй, Господи, души пропавших! – потом направила коня вперед, молясь, чтобы ее не унесло.

Конь, сильный пловец, безопасно перебрался на другой берег. За ней следовал Дарнли, доспехи его звякали о шею лошади.

Мятежники вошли в Эдинбург перед бурей, но город не взяли. Там не сочувствовали их целям, горожане не поддержали их, Эрскин, верный короне, обстрелял их из замка, так что им пришлось отступить. Теперь они возвращались к Стерлингу, напрасно ожидая английской помощи.

Армия Марии наконец остановилась и разбила в поле палатки. Сама она была чрезвычайно взволнована: ей только что донесли, что бунтовщики бегут; стояла, поддерживая полог шатра, и глядела на закат, который окрашивал воды притихшего, вернувшегося в берега Карона.

– Я этого хотела, – прошептала она. – Хотела узнать, каково быть мужчиной, и носить латы, и лежать всю ночь в поле. Недаром предупреждают, что надо быть осторожней в своих желаниях, ибо они обязательно осуществятся.

– И тебе нравится быть мужчиной? – полюбопытствовал Дарнли, растянувшийся на походной кровати.

– В некотором роде.

– Сражаться так весело! – воскликнул Дарнли. – Я получаю от этого необычайное наслаждение.

– Да ведь мы еще не сражались, – напомнила Мария. – Мы только гнались за мятежниками и охотились на них.

– В самом деле, вполне уместно назвать это охотничьим набегом. Лорд Джеймс со своими людьми бегут от нас, – заметил Дарнли. – К завтрашнему дню он пересечет границу. Если его не остановит Босуэлл.

– Да. На границах командует Босуэлл. Но я не поручала ему задерживать мятежников.

– Почему?

– Я его проверяю. Он вернулся в Шотландию без разрешения и формально еще под арестом. Сперва ему надо просить аудиенции. Поэтому мне интересно, окажет ли он нам решительную помощь или будет искать другие пути. Может быть, он до сих пор обижен на то, как я с ним обошлась. Но все это опять направлял лорд Джеймс!

С болезненной ясностью она понимала, что многие ее поступки были обоснованы, подсказаны и поддержаны лордом Джеймсом, и эти поступки отталкивали от нее людей так, чтобы она оставалась в одиночестве – и в его руках.

– Ну, все это не важно, – сказал Дарнли. – Иди сюда!

Озадаченная его тоном, она не ответила.

– Взгляни на реку, – проговорила она. – Карон… для утонувших бедняг все равно, что сам Харон.

– Я тебе говорю, иди сюда. – Дарнли шлепнул по походной кровати. – И закрой полог!

Мария подошла к нему, вытянувшемуся во весь рост, отметила его странный взгляд, приблизилась и наклонилась, а он схватил ее и притянул к себе, вцепившись пальцами в шею.

– Ты, значит, хотела узнать, каково быть мужчиной? – хрипло прошептал он. – Хорошо. Будешь мужчиной. Возьми меня. Возьми против моей воли.

Мария ощутила незнакомое чувство страха. Он вдруг стал совсем другим – взгляд неподвижный, холодный.

– Нет, что за глупости! – Она попыталась высвободиться, но он быстро схватил ее. Хватка была на удивление сильной. – Пожалуйста, отпусти меня.

– Нет. – Он притянул ее голову близко к своему лицу. – Если не желаешь играть по моим правилам, я тебя накажу! – С поразительной быстротой он перевернул ее на спину и начал срывать одежду.

– Нет, Генри!

Что с ним? Он впился губами в ее рот так, что она прикусила ему губу и ощутила странный, уже знакомый запах. Что это? Когда-то она этот запах слышала.

Он рвал белье, обнажая ее, шипя в ухо:

– Не двигайся! Не шевелись! Я приказываю!

Отказываясь повиноваться, она попыталась столкнуть его. Он зажал ей ладонью рот и выдохнул:

– Ты не должна сопротивляться и не подчиняться своему мужу! Тебе известно, что ты в моей власти!

– М-м-м… м-м-м… – пыталась она что-то сказать.

Что с ним случилось? И вдруг узнала запах. Это виски. Он пьян. Она чуть не расхохоталась от облегчения. Так вот в чем дело.

– Тихо! – прикрикнул он и куснул ее в плечо, свободной рукой продолжая разрывать одежды. Словно безумец, он удерживал свою жертву, пока не удовлетворил желание.

Она слышала снаружи звук солдатского горна, протрубившего сигнал к обеду. Казалось, что все это происходит где-то очень далеко.

Джон Нокс, оставшийся в Эдинбурге, излагая историю провалившегося мятежа, писал: «Королева, хоть и весьма изнуренная от усталости, проявляла отвагу, достойную мужчины, неизменно оказываясь в первых рядах».

Да, он должен признать: королева обладает несравненной храбростью. И мятеж кончился ничем. Лорду Джеймсу с его сторонниками пришлось бежать в Англию, просить там убежища.

«Я его предупреждал, – думал Нокс. – Я предупреждал, что на его стороне мало верных людей. Выжидающие и колеблющиеся оказались по другую сторону».

Вернувшись в Эдинбург, Мария с радостью снова вступила во владение Холирудом. При входе во дворец ее поразила мысль, что совсем недавно сюда врывались мятежники, надеясь с удобством расположиться здесь. Никогда еще Холируд не казался ей столь прекрасным.

Позже той ночью она преклонила колени перед распятием слоновой кости из собора Святого Петра и тихонько заговорила, обращаясь к нему.

– Возлюбленный Боже, – шептала она, – благодарю Тебя за то, что Ты сохранил мое королевство. – Но глубоко в душе оставалась горечь. Она не могла забыть о своих лучших надеждах, о трепетном предвкушении, когда впервые пред этим самым крестом поняла, что должна вернуться в свою страну. – Я всячески пыталась стать мудрой правительницей. Я следовала Твоим наставлениям. И вот недовольные мною дворяне отплатили предательством за все старания. – Это правда, горькая правда, пусть даже они потерпели поражение. – Пожалуйста, помоги мне! – громко взмолилась она.

С Дарнли возникали все более неприятные эпизоды, когда за насилием следовали елейные ласки, и она начинала бояться. Временами казалось, что он превращается в незнакомое ей существо.

Он не проявил ни малейшего желания помочь разобраться с последствиями мятежа, когда надо было привести в исполнение наказания и раздать награды. Он словно бы не играл никакой роли в стране или ничуть о ней не заботился, хотя продолжал просить коронации. В те моменты, когда он бывал груб и резок, то говорил: «Нечего удивляться, что я не подписываю бумаг и не присутствую на заседаниях Совета, раз ты не даешь принадлежащего мне по праву титула!

Сделай это, тогда и я все сделаю!» А она отвечала всегда одно и то же: «Сперва докажи, что достоин этого».

Шум! Кто-то вошел! Мария застыла, испугавшись, что это Дарнли. Но на плечо ее легла мягкая рука, и послышался нежный голос Марии Сетон:

– Я помолюсь вместе с вами.

Она опустилась на колени рядом со своей госпожой и замерла в полной неподвижности. Только когда Мария поднялась, Сетон тоже встала со свойственной ей грацией, придававшей очарование каждому ее движению.

– Меня очень печалит, что у вас так тяжело на сердце, – сказала Сетон.

– Нет ничего такого, чего Он, – Мария кивнула на распятие, – не мог бы исцелить.

Сетон взяла ее за руку, повела к креслу, села напротив и взяла обе руки Марии в свои.

– Я думала, этот брак принесет вам счастье, – проговорила она.

– И я тоже, – призналась Мария. – Но не могу сказать, что я несчастна. У меня радостная новость. Мне кажется, я беременна.

– Вот это действительно радость! А что говорит лорд Дарнли?

– Я пока не имела… случая рассказать ему.

– Понятно. – Сетон ждала, не скажет ли Мария еще чего-нибудь, потом заговорила сама: – Мне очень жаль, что все так вышло с лордом Джеймсом. Я знаю, вас это огорчает по многим причинам. Хуже всего, когда предают те, у кого есть все основания нас любить.

Да. Дело именно в этом. Он не простой мятежник.

– Он обманул сам себя, надеясь на помощь королевы Елизаветы, – вымолвила наконец Мария. – Но когда прибыл в Англию, получил от нее только публичный выговор. Его унизили перед иностранными посланниками. Я с удовольствием убедилась, что во время этих событий можно было рассчитывать на поддержку Елизаветы. Моя сестра-государыня доказала, что на деле способна быть доброй сестрою!

– Как вам понравилось то, что произошло с мятежниками, получившими аудиенцию у королевы Елизаветы? – полюбопытствовал Риччо, поднимая глаза от писем, которые он переписывал.

Мария продиктовала официальный ответ своему дяде кардиналу, тщательно взвешивая и выбирая слова. Риччо почувствовал холодность и сдержанность по отношению к кардиналу. Наверно, с момента замужества весь мир представляется ей враждебным, населенным людьми, не одобряющими ее выбор. Риччо подозревал – хотя и не имел доказательств, – что кардинал оказался в их числе.

– Ах… брат мой! – Лицо ее помрачнело. – Лишиться его преданности… нет, я не могу лишиться того, чего никогда не имела. Но как я в нем обманулась!

– Стало быть, вы лишились только своей наивности, а вовсе не брата.

– Да. Но мне будет его недоставать. Недоставать того, чем он был для меня, да и его самого.

– Теперь у вас есть муж. Он заменит любого брата.

– Это совсем не одно и то же. – Она снова замкнулась в себе, заслышав слово «муж». – Муж – новая ветвь, а брат – старая.

– Считается, что в конце концов с мужем складываются гораздо более прочные узы.

– На это нужно время. – Она вновь обратилась к письмам и поспешно сказала: – Продолжим?

Риччо отложил письменные принадлежности. Он устал. Утомительное занятие – доводить каждое письмо до совершенства, правильно располагать слова на листе, чтобы письмо выглядело красиво и было по достоинству оценено адресатом. Чернила пачкаются; чем глаже бумага, тем трудней аккуратно писать.

– Послушай, – заговорила Мария, – у тебя есть желание присутствовать на предстоящей встрече с лордом Босуэллом или ты хочешь уйти? В сущности, мне не понадобятся твои услуги.

Поймать ли ее на слове? Разговор может оказаться весьма скучным.

И тут появился Дарнли. Он выглядел раздраженным. Это решило дело.

– Я, пожалуй, уйду, дражайшая королева, – заявил он, встал, поцеловал ее руку, а потом по внезапному побуждению чмокнул в щеку. Отвернулся от письменного стола и вышел из комнаты.

Дарнли проводил его взглядом, потом обернулся к Марии.

– Твое расположение к нему выходит за рамки приличий, – недовольно упрекнул он. – Слуги не целуют королев.

– Нет, конечно, – согласилась она, пытаясь его успокоить. – Но он больше брат, чем слуга.

Дарнли все равно хмурился.

– Мне казалось, с тебя хватит братьев, – проговорил он.

Слова его причинили ей настоящую физическую боль, пронизывающую насквозь. Хватит братьев… не хватает брата…

– Когда-то он был хорошим братом, – сказала она наконец. – Я должна помнить об этом.

– Ты воплощенное милосердие, – хмыкнул Дарнли. – Собираешься так же вести себя с графом Босуэллом?

– Разумеется. Надо признаться, я восхищаюсь его смелостью. Суд мой был несправедлив, я поверила слову графа Аррана против него, а вышло, что слово это звучало из уст душевнобольного. Что ж, ему надо было ждать, терпеливо сидя в тюрьме? Нет, он сбежал.

– И вернулся в Шотландию без разрешения. Этим ты восхищаешься? Чем его непослушание лучше мятежа лорда Джеймса? Тем, что он не счел нужным поднять против меня войско, а скорее помог мне?

– Да.

Дарнли снова насупился.

– И теперь ты намерена опять поставить его командующим на границах, отдав ему предпочтение перед моим отцом.

– Но почему же нет? Босуэлл родился в тех местах. Он их прекрасно знает, знает там каждого человека. Он разбирается во всех сложных переплетениях истории вассальной верности, которая запутана так, что нам никогда в ней не разобраться. Твой отец, – она так и не смогла полюбить его, – уроженец иных краев, не сможет сравниться с ним в этом. Вассальные отношения имеют чисто местные особенности.

– Покуда Босуэлл еще почти ничего не сделал, – настаивал Дарнли.

– Ему и не надо было ничего делать. Мятежники бежали.

– М-м-м…

Мария подошла к нему и обняла.

– Не завидуй признанию его достоинств. Он нам нужен. Мы стольких потеряли! Лорд Джеймс бежал, и Керколди тоже – такой храбрый воин! Те, что бились за меня с Хантли, обернулись против меня. Лучшие в королевстве солдаты!

– Граф Босуэлл! – провозгласил стражник.

– Пригласите его войти.

Мария бросила предупреждающий взгляд на Дарнли. Он отошел в дальний угол, уселся с обиженным видом, скрестив на груди руки, и спрятался в тень так, что его невозможно было заметить.

Вошел Джеймс Хепберн, зажав шляпу под мышкой. Решительно прошагал прямо вперед, упал на колени; Мария видела только рыжую макушку. Потом поднял голову и взглянул на нее.

– Милостивейшая королева, – сказал он, – я вас не видел четыре года. За это время произошло многое, что изменило нас. Но я клянусь – а я не льстец, – красота ваша возросла непомерно, равно как сила и авторитет. Вы – наша истинная государыня. Шотландии выпало счастье.

– Прошу вас, встаньте, – сказала она.

– Повинуюсь. – Он встал, и она поманила его к себе.

Крепкий, мускулистый мужчина двинулся энергичным, решительным шагом. Ему было сейчас тридцать лет, и, каких бы лишений он ни натерпелся, все их потом загладило пребывание во Франции. Он излучал силу и уверенность в себе.

– Лорд Босуэлл, вы возвратились в Шотландию без королевского дозволения, – начала она.

Он улыбнулся:

– Прошу прощения, ваше величество. Я жаждал вернуться, а вы были заняты другими делами. – Он поднял бровь. – Я думал избавить вас от лишней канцелярской работы – подписывать мои бумаги.

Она невольно рассмеялась:

– Нет, вы неисправимы! Но ведь это не истинная причина.

Он вновь слегка улыбнулся.

– Впрочем, какою бы ни была истинная причина, приехав сюда, вы доказали свою преданность нам во время недавнего мятежа. Мы благодарны за это и возвращаем вам прежнюю должность командующего пограничными войсками, воздавая честь за надежную охрану границ, подвергшихся опасности.

– Через мой участок никто не прошел, – заявил он. – Мятежники просочились через границу у Карлайла, в самой дальней западной точке, которая не в моей юрисдикции. Теперь перебираются на восточную сторону. Я слышал, они затаились в Ньюкасле и кормятся на редкость ничтожными подачками королевы Елизаветы.

Мария насторожилась. Так, значит, Елизавета поддерживает их, несмотря на высокопарные заверения в противном?

– Ньюкасл, – продолжал он, – скучный городишко с мощной крепостью. А рядом руины стены, которые так превозносят поэты и ученые. Может, и лорд Джеймс начнет любоваться ими. Будет посиживать на поросших мохом развалинах, размышляя о прошедших временах да о королевах. – Он помолчал, вздернув голову. – Елизавета публично приказала ему убраться из своего королевства, как изменнику. А он остается и даже получает от нее помощь.

Это что, вопрос?

– Значит, действительное положение дел совсем не то, каким кажется, – вымолвила наконец Мария.

– Не могу не согласиться, – ответил Босуэлл.

– Кому же тогда можно верить? – донесся из угла тихий голос Дарнли.

– Я не отвечу, пока я не узнаю, кто спрашивает, – с улыбкой сказал Босуэлл. – Это очень рискованно.

– Король спрашивает, – проговорил тот же слабый голос.

– А! – Никогда еще голос Босуэлла не раскатывался так богато и звучно. – Тогда отвечу, что верить можно лишь тем, кто любит вашу государыню и королеву столь же преданно, как вы сами. Пусть она прекрасна, добра, умна и заслуживает доверия, есть люди, которые не любят ее именно за эти достоинства и будут пытаться причинить ей вред. Ошибочно полагать, что хорошего государя должны любить. Сами его добродетели способны вызвать зависть и ненависть нижестоящих.

– Мятежники очутятся теперь в самом низу, – заметила Мария, – ибо лишатся всех земель и титутов, как только соберется парламент. Графа Меррея отныне не существует. Он просчитался.

– Серьезная угроза, ваше величество. – Похоже, Босуэлла это позабавило. – Хороший урок для всех нас.

– Тогда не желайте для себя большего, чем командование, которое она вам даровала! – выкрикнул Дарнли, неожиданно срываясь с места.

– Я поразмыслю об этом, – серьезно ответил Босуэлл. – И удовлетворюсь тем, чем ее величество соизволит меня наградить.

После ухода Босуэлла, заверившего ее в своей преданности, Мария повернулась к Дарнли.

– Тебе не стоило так грубить, – сказала она, усаживаясь в кресло.

– Я не верю ему, – холодно отвечал Дарнли.

– В отличие от других он ничем не заслужил недоверия. Посланника Рэндольфа мне пришлось выслать за поддержку бунтовщиков. Мортон остался, но я знаю, что он поддерживает сношения с моим братом и постоянно переписывается с ним, хоть возглавлял мое войско и является канцлером королевства. Аргайл, правда, открыто не поддержал мятежников, не прислал обещанной армии и не бежал вместе с ними, но утратил мое доверие, ибо предал обе стороны.

– Значит, ты высоко ценишь верность?

– Превыше всего. Если кто-то мне изменил или даже, видя измену, промолчал и не поднял меча, чтобы остановить предателя, он для меня навсегда потерян.

– Печально, чрезвычайно печально оказаться потерянным для тебя, – проговорил Дарнли, целуя ее руку и прикрывая свои прекрасные глаза с длинными ресницами.

Надо сказать ему сейчас. Сейчас, когда он так мил.

– Генри, нас с тобой ожидает радостное событие. У нас будет наследник… видишь, он уже утомляет меня. Но я могу отдохнуть. И следующие семь месяцев проведу в покое и счастье – что может быть лучше для ребенка.

Дицо Дарнли просияло от радости.

– Ребенок! О, Мария, любимая! Ребенок, наше дитя!

Она почувствовала облегчение, хотя даже не сознавала, что настолько не уверена в его чувствах. В последнее время он вел себя совершенно непредсказуемо.

Дарнли схватил ее в объятия.

– Я с нетерпением буду ждать и горжусь, что стану отцом твоего ребенка. Отцом короля – вот кем! Бесспорного короля. Ему-то не придется ждать решения парламента на ношение титула или рассчитывать, что жена похлопочет об этом.

– Ах, оставь. Ты рвешься к этому, как собака к кости.

– Приказываешь оставить тебя? Прекрасно! – Он повернулся и кинулся к двери.

– Я не приказывала оставлять меня, я попросила оставить эту тему…

Шпалера отлетела, когда он хлопнул дверью. Знакомый звук, знакомая картина.

Мария вышла из аудиенц-зала и направилась к себе в спальню. Она устала и шла медленно. Беременность пока давала о себе знать главным образом постоянной сонливостью и слабостью. Ни тошнота, ни головокружения, о которых предупреждал Бургуэн, не мучили ее. Она до сих пор выполняла все свои обязанности, которые после мятежа сводились к политическим решениям вместо военных действий. Это было скучно и утомительно.

В последнее время из-за физической усталости она пристрастилась к вышиванию, особенно полюбив рисунок эмблематических панно. Сперва занялась этим, просто чтобы занять руки и не поддаваться лени, но рукоделие постепенно превратилось в сложную умственную работу и стало прекрасной возможностью убежать, погрузиться в мир, где все упорядочено и подчинено строгому рисунку канвы. Сейчас она работала над панно, символически изображавшим ее с Дарнли историю, – сухопутная черепаха взбиралась на ствол увенчанного короной пальмового дерева. Он – черепаха, она – дерево. Когда ее Марии полюбопытствовали, что это означает, они отказалась ответить. Чем хороши эмблематические панно – она могут означать все, что угодно.

Она опустилась в кресло перед окном, подбитое ватой, взяла рабочую шкатулку. Рисунок отражал ее усиливающееся беспокойство по поводу Дарнли – неужто действительно он всего-навсего черепаха и только стремится занять, благодаря браку, высокое положение? Он все твердит и твердит о коронации… почему парламент не дает разрешения? Почему она так безжалостно тянет, не желая созвать парламент и попросить его?

Тем временем не уделяет никакого внимания королевским обязанностям; никогда не подписывает документов, так что приходится штамповать факсимиле с его именем. Все охотится с соколами, или скачет, или…

Она вытащила толстый моток темно-желтого шелка, принялась отделять нити, продела в иголку, держа ее поближе к свету.

…Уходит на всю ночь. Куда он ходит? Она обычно спускается после ужина по винтовой лестнице в его комнату, надеясь застать одного, и не застает, какою бы ни была на дворе погода. Попробовала расспросить, он не ответил. Иногда по ночам, очень поздно, она слышит шум во дворе, когда он просит пропустить его в ворота. Голос громкий, невнятный. И даже днем вокруг него витает запах вина.

Она принялась вышивать желтые пятна на панцире черепахи. Продеть нитку, вытащить, продеть, вытащить… что за успокоительное занятие.

Она была одинока, больше, чем когда бы то ни было, ибо не могла поговорить с тем единственным, с кем должна была разговаривать.

«Я вышла замуж, чтобы избавиться от одиночества, – думала она, – а оно вместо этого стало еще страшней».

И королевство не умиротворилось по окончании бунта. Недовольство осталось; она это чувствовала по окружавшему ее молчанию, по воцарившемуся в Эдинбурге мрачному унынию. Дарнли искренне не любили, и вот пришло время, когда она тоже его разлюбила. Все началось со сцены насилия в палатке во время похода, удачно прозванного «охотничьим набегом».

«Год назад в это самое время его даже не было в Шотландии, – подумала она. – Потом он приехал, и я полюбила его. Неужели действительно прошло так мало времени? Неужели любовь так быстротечна?»

После рождения ребенка все пойдет по-другому. Обязательно пойдет, должно пойти.

А пока… «Мне недостает лорда Джеймса, – с удивлением осознала она. – Недостает его присутствия, его самого, такого, каким я его считала.

Хватит об этом! – сурово приказала она себе. – Что это за королева – совсем не иметь гордости, чтоб тосковать об изменнике!»