Через две недели, двадцать девятого июля, Нокс ехал верхом по главной улице Сент-Эндрюса, держа путь в старое аббатство, коммендатором которого был лорд Джеймс. Раньше в тот же день Нокс отслужил воскресную службу в приходской церкви, во исполнение принесенного на галерах обета.

Как давно это было – почти двадцать лет назад! Море поблескивало под ярким летним солнцем, поверхность его сверкала, как миллион крошечных рыбьих чешуек. За мысом громоздилась разрушенная церковь Святого Андрея, словно развалины песочного замка. О, те дни, те далекие дни, первые плоды бунта против кардинала и продажной сатанинской церкви! Вот когда мы впервые вселили в их сердца страх, доказав, что являем собой победоносное воинство Господне!

Он вспомнил людей, штурмовавших замок и заставших врасплох кардинала в постели с согревавшей его блудницей. А после того, как его казнили в воздаяние за жестокое сожжение Уишарта, тело повесили на том самом крепостном валу, где он стоял и улыбался, когда горел Уишарт.

Кардинал со своей блудницей… почему все принадлежащие к римской церкви либо держат блудниц при себе, если это мужчины, либо сами становятся ими, если это женщины?

Но мы очистили Сент-Эндрюс, и нынче это передовой оплот реформатской кирки – наша гордость.

Приятный городок на скалистых утесах на берегу Северного моря, с широкими улицами, изящными городскими домами и колледжами, полный профессоров и студентов из колледжей Святой Марии, Святого Сальватора и Святого Леонарда. По иронии судьбы колледж Святого Леонарда, основанный в 1512 году для подготовки служителей римской церкви, стал колыбелью реформатов.

«Наша маленькая Женева, – с гордостью думал Нокс. – И сам я здесь рос и впервые пустился в тот долгий путь, которым бреду до сих пор».

Он пришпорил коня, перейдя на рысь. И без того хорошо оставить Эдинбург с его скандалами и суетой. В прошлое воскресенье было объявлено о браке королевы с Дарнли, и дворцовые шпионы донесли, что она собирается совершить его поскорей. Объявлений не станут читать три недели подряд, как того требует ее собственная, якобы милосердная римская церковь.

«Может быть, она ждет ребенка, – подумал Нокс, – и тем объясняется спешка».

Он подъехал к аббатству с высокими серыми каменными стенами и воротами. Стражи не было, ибо в аббатстве отныне не стерегли втайне ценности, недоступные людям. Он свободно въехал за ограждение, оглядываясь в поисках дома лорда Джеймса. Прежде это было жилье приора, хорошо оборудованный каменный дом, несколько в стороне от группы других церковных построек.

Лорд Джеймс прислал срочное послание в необычно просительном тоне, умоляя приехать по поводу скандальной угрозы замужества королевы. Нокс был рад выполнить просьбу и рад узнать, что лорд Джеймс совсем не так высокомерен, как утверждают его недоброжелатели. Он все еще нуждается в нем, в Ноксе.

Едва завидев приближающегося к жилищу приора Нокса, выбежал слуга, чтобы принять у него коня.

– Лорд Джеймс? – спросил Нокс.

– В доме, дорогой мастер Нокс, – отвечал юноша, указывая на парадную дверь.

Нокс прошел под древними резными изображениями святых и переплетенных фруктовых веток, обрамляющих вход, попал в сумрачную прихожую, доложил о себе стражнику – почти подростку – и стал ждать.

Тяжелая дубовая дверь в дальнем конце вестибюля заскрипела и дрогнула; она была перекошена, и верхняя часть не входила в дверную раму. Наконец створка открылась, и появился лорд Джеймс.

– Мой дорогой брат во Христе, – произнес он, подходя и обнимая Нокса, – благодарю, что приехали.

Он повел его за собой через перекосившуюся дверь, через анфиладу комнат, пока они не очутились в обширном зале с окнами, выходящими в буйно цветущий сад. Под легким морским бризом колыхались штокрозы, стебли их были толщиной в девичью руку.

Лорд Джеймс казался взволнованным, брови хмурились, глаза глядели словно бы не на то, что находится перед ними, а на нечто невидимое. Он пофыркивал, как бы прочищая нос, но ни насморка, ни простуды у него не было. «Может быть, нос поцарапал», – подумал Нокс.

– Что происходит в Эдинбурге? – спросил наконец лорд Джеймс и почти беззвучно шмыгнул носом.

Нокс пытался припомнить, как давно лорд Джеймс уехал из города.

– Королева выходит замуж за лорда Дарнли. В прошлое воскресенье сделали объявление. Все идет своим чередом. Скоро она провозгласит его герцогом Олбани и наверняка королем.

– Она не может сделать это своей собственной властью! – вскричал лорд Джеймс. – Парламент должен одобрить и утвердить королевский брак, как было сделано с этим несчастным Франциском!

– Действительно. Но она все равно может называть его королем, что бы это ни означало.

– Это ничего не означает. Титул, который дается из милости и испаряется после ее смерти. Если она умрет, он не останется королем, а вновь превратится в простого лорда Дарнли.

Нокса не интересовали предположения. Почему это так занимает лорда Джеймса? Он стал внимательно следить за его лицом, когда тот продолжал разговор.

– Вызвало ли мое отсутствие какой-нибудь шум или комментарии? – спрашивал он. – Я вышел из ее Совета и отказался санкционировать брак. Потом покинул Эдинбург.

– Отсутствие ваше, конечно, замечено, но мне неизвестно, что об этом толкуют. Все зависит от того, какое значение в него вкладывать. Что это значит на самом деле? Что вы вольны ехать куда угодно?

Джеймс выдвинул тяжелое резное деревянное кресло – наследство, конфискованное реформатами у последнего приора, – и уселся в него, словно приготовившись принести присягу.

– Я собираюсь бороться.

– Каким образом? И с какой целью?

Джеймс удивился.

– Этот брак приведет к рождению ребенка-католика; рождение ребенка-католика приведет к тому, что у нас будет католик-король. Мы не можем этого допустить. Реформация окончательно погибнет. Я изумлен, нет, поражен тем, что вы еще спрашиваете.

– А кто будет бороться вместе с вами? – Ноксу требовались подробности, а не общие заявления.

– Гамильтоны. Они ненавидят Дарнли с тех пор, как он оскорбил их вождя, Керколди Грейнджского. Лорд Окилтри, отец вашей жены, со своими родичами.

– Этого мало, – заметил Нокс.

– Возможно, примкнут и другие; найдется немало таких, кто колеблется и выжидает, они могут прийти прямо к нам.

– Те, кто колеблется и выжидает, по определению способны выбрать любую дорогу. Так что у вас остаются лишь Гамильтоны.

– Дугласы – родня матери Дарнли и не ввяжутся в это дело. Предположительно Аргайл, хоть его жена и приходится сводной сестрой королеве. Он многих привел бы с собой.

– А Эрскины?

– Трудно сказать. Они лично привязаны к королеве, но преданы реформатской кирке. Лорд Рутвен, Линдсеи… по-моему, на них можно рассчитывать. Может быть, Гленкерн.

– А с другой стороны?

Джеймс открыл серебряный реликварий, где когда-то хранился зуб святого Медарда, покровителя страдающих зубной болью, и вытащил бумажку.

– Сын Джорджа Гордона, покойного графа Хантли, тоже Джордж, по-прежнему изолирован и ничего не в силах сделать ни для той ни для другой стороны. Сетоны, Битоны, Ливингстоны, Флеминги, Максвеллы, граф Атолл – вот все сторонники королевы. Но это второстепенные фигуры. Один Атолл носит графский титул.

– Добавьте сюда целиком семейства Дугласов и Стюартов, и сторонники королевы приобретут вес. А потом есть еще граф Босуэлл, традиционно верный короне. Он пробрался обратно в Шотландию и, вполне вероятно, будет искать случая добиться расположения королевы. – Нокс заворочался в своем кресле. Массивное резное сиденье, будучи произведением искусства, оказалось решительно неудобным. – Господь простит меня, но я должен спросить: есть одно имя, способное гарантировать нам успех, а вы не упомянули его. Какую позицию займет королева Англии?

– Благоразумно промолчит.

– Как всегда.

– Но я уверен, что посочувствует нашей цели и поддержит нас, если не войском, то определенно деньгами.

– На чем основана ваша уверенность?

– Она в ярости из-за брака с Дарнли. Она не желает иметь в Шотландии католического короля.

– Возможно. Но… – теперь самое главное, вопрос, на который в первую очередь надо получить ответ, – что еще вы ей можете предложить? У вас есть на примете государь, который ей больше придется по вкусу?

Джеймс вздохнул, открыл рот, собираясь заговорить, потом снова закрыл.

«Стало быть, он видит королем себя самого, – подумал Нокс. – Но хотя бы имеет достаточно здравого смысла, чтобы не высказывать этого. А может, и себе самому не признается».

– Господь позаботится об этом, – вымолвил наконец Джеймс.

– Господь способен сделать лишь тот выбор, который сделаем мы. Я не вижу замены королеве. Она последний оставшийся представитель королевского рода Стюартов. Ну, если совсем отбросить идею королевской крови, тогда открывается множество интересных возможностей. Ведомые Духом Святым, мы можем избрать государя. Ватикан ведь утверждает, что пап выбирают. – Он сухо рассмеялся.

– Да. Может быть, – нерешительно улыбнулся Джеймс.

«На то он и рассчитывает», – подумал Нокс и продолжал:

– Но английская королева никогда этого не допустит. Ибо самой ей приходится волей-неволей чтить представление о королевской крови, которая отличается чем-то от любой другой. Иначе сама она не будет вправе претендовать на трон. Ее титул не опирается ни на неоспоримое право наследования, ни на решение парламента, только лишь на волшебные свойства королевской крови. Она не поддержит вашу борьбу.

– У меня тоже королевская кровь! Точно такая же, как у Елизаветы! – вскричал Джеймс. – У нас у обоих отцы короли, а матери простолюдинки!

– С одной только разницей: отец Елизаветы женился на ее матери и короновал ее.

– А потом развелся и казнил!

– Все равно церемония состоялась. Папа не счел брак законным, но это его и прославило. – Ноксу вдруг пришла в голову мысль. – У вас достаточно королевской крови, чтобы со временем это признать, если попытка низложить королеву удастся. Только… – он обратил на Джеймса горящие карие глаза, – сперва вы должны победить.

Несколькими часами раньше, когда Нокс в Сент-Эндрюсе, прежде чем отправиться служить службу, покоился в постели в доме купца, предложившего ему свое гостеприимство, Мария встала и облачилась в знак глубокой скорби в черные одежды с широким траурным капюшоном, в те, что надевала на заупокойную мессу на сороковой день оплакивания Франсуа. С тех пор она надевала их много раз, и всегда ей казалось, что так она вновь возвращается к Франсуа и говорит ему: «Я тебя не покинула и никогда не покину». И теперь, утром в день своей свадьбы, она сочла необходимым надеть их в последний раз, чтобы Франсуа присутствовал при бракосочетании, благословил и освободил ее. Только Франсуа может ее освободить.

В шесть часов утра граф Леннокс и граф Атолл пришли, чтобы сопровождать ее, встав с обеих сторон, на пути в Холирудскую церковь. Она медленно двигалась по длинному нефу, где ждал священник, потом вперед вышел Дарнли и занял свое место рядом.

Быстро огласили последние объявления, они быстро повторили друг перед другом брачные обеты. Дарнли взял тройное кольцо с бриллиантом посередине и боковыми кольцами из червленого золота с эмалью и со словами «Этим кольцом обручаюсь тебе» надел его ей на палец.

– Сим я объявляю Генриха, герцога Олбани, графа Росса, и Марию, милостью Божией государыню Шотландии и Островов, мужем и женой, – провозгласил священник. Слова эти эхом прокатились по церкви.

– Te Deum laudamus![43]– воскликнул Риччо. – Дело сделано, и его не переделаешь!

Мария с Дарнли повернулись к нему и обняли единственного свидетеля их тайного брака.

Мария позволила препроводить себя обратно в покои, чтобы сбросить траурные одежды, которые никогда больше не понадобятся. Ее Марии принялись вытаскивать булавки и с торжественным почтением помогли раздеться. Траурное платье положили на кровать, заботливо свернули, пересыпав душистыми травами. Мария наклонилась и поцеловала его, прежде чем спрятать в расшитый атласный мешок.

Мария Сетон заметила слезы у нее на глазах, отвела в сторонку, подальше от веселой болтовни, и обняла.

– Вы чтили Франсуа слезами верности и памяти. Но, миледи, он умер во цвете юных лет, оставив вас взрослеть в одиночестве. Юная девушка, которой вы были, останется его женой навсегда. Теперь вы другая женщина, и та часть вашего существа, что повзрослела за это время, не совершила измены, полюбив лорда Дарнли.

– Ты так думаешь? – прошептала Мария.

– Государыня, я это знаю. – Она протянула руку и стерла крошечную слезинку на щеке Марии. – Теперь исполнитесь радости и отправляйтесь к своему новому мужу и господину.

Мария сжала ее руки и выпустила.

– Я сейчас и счастливее, и несчастнее, чем когда-либо в жизни. Возможно ли это? – пробормотала она.

– Да. Я вижу, что это правда. Только прошу вас, чтобы лорд Дарнли не видел слез. – Сетон смахнула еще парочку. – Свадебный наряд ждет!

Флеминг и Битон подносили алое платье, расшитое жемчугом и золотыми нитями, жесткое и негнущееся от драгоценностей.

Мария разрешила одеть себя и украсить лучшими драгоценностями – черными жемчугами и «Большим Гарри», огромными серьгами с жемчужинами из Индийского океана. Марии причесали ее, надели на голову атласную, украшенную жемчугом шапочку. Из-под нее заструились роскошные волосы.

Были танцы и официальный обед под звуки труб и раздача милостыни во дворе, потом ужин. Мария с Дарнли кружились в церемонном танце под музыку духовых инструментов, флейт и скрипок. Дарнли весь этот долгий день не сводил с нее глаз, глядя, как на богиню или на призрачное видение.

Наконец, после торжественного обеда, трех туров танцев, ужина, труб и раздачи милостыни, Мария с Дарнли оставили компанию и направились в ее апартаменты, а оттуда в спальню.

По приказанию королевы никто их не сопровождал. Закрыв за собой дверь, они остались совсем одни.

Свечи пылали во всех нишах, на рабочем столе стоял огромный канделябр французской работы с десятью белыми свечами. Она подошла к Дарнли, обняла его, хотела что-то сказать, но не находила достойных слов, которые выразили бы ее чувства, соединившие в себе и последнюю скорбь, и освобождение от нее по обретении нового сокровища.

Одну за другой они задували свечи, одну за другой снимали увешанные драгоценностями одежды и улеглись вместе в огромную королевскую постель, и их юная плоть жадно искала друг друга.

– Ты сделала меня королем, – пробормотал он наконец первую фразу, прозвучавшую в спальне.

– Ты в самом деле король, король всего, – прошептала она.

– Эта постель – мое королевство, тело твое – моя страна, – говорил он. – Пусть Христофор Колумб и Франсиско де Коронадо отправляются в Америку, ты – моя вновь открытая земля, и я хочу узнать ее всю.

Снаружи на улицах Эдинбурга народ шумел по поводу брака и собирался на Меркат-Кросс. К кресту вышел королевский герольд, поднялся на пьедестал, развернул свиток. Два трубача протрубили в фанфары, и он прочел королевское воззвание, в котором говорилось, что возлюбленный ее супруг Генри, лорд Дарнли, герцог Олбани, отныне должен именоваться и титуловаться как Генрих, король Шотландии, по ее собственному изволению.

Никто не ликовал.

Через неделю на том же месте, на этот раз при полной луне, читали другое воззвание. Под три сигнала королевского горна было официально объявлено, что лорд Джеймс Стюарт, граф Меррей, считается преступившим закон мятежником, взбунтовавшимся против королевы.