Мария одернула на себе камзол, так и сяк покрутила одной и другой ножкой, исследуя, как они выглядят в коротких штанах винного цвета.

– По-твоему, так мои ноги сойдут за мужские? – допытывалась она у Дарнли, стоявшего рядом с ней в ее комнате. – Или они все-таки слишком стройные?

Дарнли выставил для сравнения свою собственную ногу, и она оказалась почти столь же тонкой, как у нее.

– Нет, конечно, не слишком. Самая что ни на есть мужская изящная нога, – отвечал он. – Давай, чего ты тянешь? Мне кажется, ты, что бы ни говорила, боишься поступать по примеру своего отца.

– Когда отец выходил переодетым, он надевал мужской маскарадный костюм, а не женский. Это уже крайний случай. – Она заправила пальцем прядь волос под бархатную шапочку, боясь, что волосы рассыплются, если завязки развяжутся; шапочка была чересчур маленькой для таких волос.

– Из тебя вышел прекрасный мужчина, – одобрил он. – Ты такая высокая, что тебя невозможно принять за другую женщину, кроме тебя самой. А вот королеве Елизавете, хоть она и пониже ростом, каждый день приходится переодеваться женщиной. Она по природе мужчина, и все ее наряды и драгоценности призваны скрывать этот факт, чтобы она могла править как королева, ибо королем ей не стать никогда.

Мария подтолкнула его локтем, поцеловала и завертелась на месте.

– Ты злючка. Но неужели это правда?

– Прачки болтают, что у нее не бывает месячных, как у нормальных женщин, – пояснил он и добавил: – По правде сказать, не болтают, а рассказывают, когда им заплатишь.

– Когда человеку заплатишь, он наболтает что хочешь, – заметила она. – Вот когда он готов сам заплатить за то, что болтает, ему можно верить.

Дарнли сделал нетерпеливый жест.

– Пошли, моя королева. Ты превратилась в идеального мужчину. Вечер проходит, пока мы тут возимся. – Он взял ее за руку. – Пойдем.

Они вместе спустились по маленькой винтовой лестнице, соединявшей спальню Марии с покоями Дарнли в Холирудском дворце, потом проследовали его апартаментами и вышли в широкий наружный двор дворца.

Бегом, взявшись за руки, миновали горящие во дворе факелы, проскочили через подъемный мост и большие ворота, отделявшие дворец от Кэнонгейт и дороги наверх, к городским стенам Эдинбурга.

Стоял прекрасный июльский вечер, небо еще было светлым, хотя минуло десять. По Кэнонгейт сновало взад и вперед множество людей, завершавших дела, так что они пустились по Хорс-Винд, ближайшей к воротам дворца боковой улице, мелькнули на Каугейт, широкой дороге, параллельной Кэнонгейт, и свернули на Блэкфрайерс-Винд. В итоге никто бы не догадался, что они вышли из Холирудского дворца. Пустыми и темными улицами можно было идти незаметно.

– Я люблю Эдинбург, – шепнул Дарнли, когда они остановились перевести дух. – Такой таинственный, такой манящий. Все эти боковые улочки, что ветвями отходят от главной, высокие дома, глухие тупики – так непохоже на Лондон. В отличие от Стерлинга тут можно выходить на прогулку. Я рад, что мы оставили Стерлинг.

Они вместе вынырнули со стороны Блэкфрайерс-Винд и направились вверх по Кэнонгейт. Столько людей было на улице, словно в праздник.

– Добрый вечер, – сказал какой-то мужчина, касаясь своей шляпы.

– Добрый вечер, – ответил Дарнли, прикоснувшись к своей.

И Мария сделала то же самое.

– Добрый вечер, – прогремел другой голос, принадлежащий бочкообразному купцу, целеустремленно прокладывавшему себе путь к воротам Незербоу. Они последовали за ним, прошли через главную эдинбургскую стену и городские ворота и оказались на другой стороне Хай-стрит. Почти сразу же справа стоял дом Нокса. Где-то в глубине горел свет, но в рабочем кабинете, выходившем на тротуар, было темно.

– Нокс спит, – сказал Дарнли, кивая наверх.

– Нокс никогда не спит, – возразила Мария. – Разве что со своей молодой женой.

– Как ты думаешь, они делают то же, что мы?

Мария вспыхнула.

– Нет, сомневаюсь.

– И я тоже, женушка. – Дарнли взял ее руку и поцеловал. – Знаешь, даже сейчас я думаю о том, что буду делать, когда приду к тебе в темноте.

– Да. И я тоже. – Она говорила правду.

Дарнли наклонился, принялся шарить в выложенной гравием водосточной канаве, вытащил камушек и размахнулся, целясь в окно.

– Стой! – Мария схватила его за руку. – Ты что?

– Нокс против нашего брака. – Он попытался выдернуть руку. – Пускай вставит новые стекла.

– Нет! – Мария вырвала у него из руки камень. – Стекла – это не образ мыслей. Он корит меня за каждый промах, зачем же давать ему настоящий повод?

Дарнли вздохнул и отвернулся от окна.

– Я бы с удовольствием расколотил ему башку.

– Кажется, это твоя любимая фраза, – упрекнула Мария. – Ты пригрозил ею старому герцогу Шательро, и…

Мимо прошла только что вывалившаяся из таверны толпа, которая все еще распевала:

– Так ему и надо было. Начнем с того, что мозги у него протухли.

Они шли рядом с городским домом графа Мортона.

– Не твое дело разбивать людям головы. Это занятие для мастеровых в выходной день. – Угрожает ли Роберт Дадли расшибать головы на лондонских улицах? – Не для принцев.

Дарнли издал неодобрительный звук, но продолжал двигаться вверх по улице.

– Ну и ладно, – пробормотал он.

Теперь, когда они были в самом Эдинбурге, улицы стали шире, превращаясь в места людских сборищ. На широком пространстве близ собора Святого Эгидия громоздился огромный Толбут, в котором располагался городской Совет и тюрьма. Прямо перед ним стоял Трон – городские весы – и старый Меркат-Кросс – крест на торговой площади. Здесь граждане Эдинбурга могли удовлетворить любую повседневную нужду, от богослужения до отправления правосудия и взвешивания кип шерсти, – и по вечерам их тоже тянуло сюда. Площадка хорошо освещалась факелами и предоставляла достаточно места для гулянья.

Подойдя к Трону, Дарнли рванулся и вскочил в чашу весов. Она звякнула и ударилась о землю с глухим стуком.

– Сколько весит молодой джентльмен? – прозвучал сильный, уверенный голос со ступеней Меркат-Кросс. – И чего он стоит?

– Золотой кроны[41], – ответила Мария, позабыв, что ее голос не сочетается с костюмом. Она стащила Дарнли с весов. – И я тебе ее вручу, – прошептала она, беря его за руку и увлекая к Меркат-Кросс, возвышающемуся на большом, высотою по грудь, круглом основании. Вокруг сидели люди, болтая ногами. – С этого самого места, откуда читаются все королевские воззвания, я велю провозгласить тебя королем в день нашей свадьбы, – пообещала она ему, шепча на ухо.

– И чем этот молодой джентльмен занимается? – спросил тот же голос, раздававшийся теперь совсем рядом.

Мария взглянула вверх и увидела мужчину, усевшегося на оградке вокруг пьедестала. Смуглый, с аккуратно подстриженной бородкой и длинными волосами. А за ним ей вдруг бросились в глаза бледные лица заключенных, которые выглядывали из окон Толбута. Она подтолкнула Дарнли, чтобы тот отвечал, не решаясь заговорить сама.

– Я двоюродный брат камердинера лорда Дарнли, что гостит в Холирудском замке, – отвечал он. – Работа у меня, сказать по правде, легкая – поглядывать да послушивать. А это, – он указал на Марию, – мой младший братец.

– Стало быть, ваше семейство отличается высоким ростом, и с раннего возраста, ибо вы выросли раньше своего голоса.

Наблюдательный человек. Надо бы поосторожней, игра идет крупная.

– Да. Мне всего пятнадцать, – храбро заявила Мария. – Я уж устал ждать.

– Всему свое время, парень, – заверил ее мужчина.

– А каково, осмелюсь спросить, ваше занятие? – поинтересовался Дарнли.

– Я печатник. Работаю вон там, – он кивнул на дверь через улицу, – у Бассандайна. В прошлом году мы напечатали пять разных книжек и почти все распродали. – В голосе его звучала откровенная гордость.

– Здесь мало чем можно заняться в долгую темную зиму, кроме как книжки читать, – сказал Дарнли. – Неудивительно, что ваше дело процветает.

«Нет, нет, Дарнли, – мысленно умоляла Мария, – не говори этого. Скажи лучше, что они книжки, должно быть, удачно выбрали!»

– А что вам известно о здешних зимах? – заметил мужчина. – Вы тут ни одной не видали.

– Мы прибыли в феврале.

– В середине февраля. И отправились в охотничий дворец. Вы и узнать не успели, чем мы занимаемся тут в Шотландии в «темном длинном туннеле» – в короткие дни с ноября до января, правда? А в Англии, откуда вы прибыли, как я слышал, устраивают всякие безделицы, концерты и все такое прочее. Но я не утверждаю, что знаю Англию, так как самолично никогда там не бывал. – Он выпрямился, словно позируя для скульптуры.

– Откуда вам так точно известно, когда мы приехали? – поинтересовалась Мария.

– Это все знают. Мы следим за всем, что касается нашей королевы. Знаем, когда она выходит и когда приходит, кто и когда ее навещает, с кем она обедает, что надевает, когда по вечерам поет песни вместе с маленьким уродом-итальянцем и какие именно.

Этот незнакомец все о ней знает, а ей даже имя его неизвестно!

– Но насколько точны ваши сведения? – не могла удержаться от расспросов Мария.

– В зависимости от того, кто их поставляет, – пояснил мужчина. – Конечно, одним можно верить больше, другим меньше.

И кто же их вам поставляет? Мария видела, что Дарнли готов задать этот вопрос, и остановила его взглядом. Мужчина сразу же догадается.

– Вот, например, то, что вы только что говорили, неправда. Итальянец совсем не урод. Я знаю, потому что провожу с ним немало времени, – сказала Мария.

– Не урод? А мне сообщил абсолютно надежный источник, что он кривобокий и лупоглазый, как лягушка! – Мужчина был явно раздосадован.

– Нет, – смеясь, возразила Мария. – Роста он маленького, но нормально сложен во всех отношениях. А расскажите, вы что-нибудь слышали о замужестве королевы?

Теперь рассмеялся мужчина.

– Я расскажу вам, а вы – слугам лорда Дарнли?

– Почему бы и нет? – вмешался Дарнли. – Мне не очень-то по душе хозяин моего брата; я поехал сюда, только чтобы сменить обстановку. По-моему, он… Ну, не знаю…

– Простачок, – подсказал мужчина. – Честолюбивый простачок. А королева так им увлеклась. Конечно, ей надо замуж, а никого подходящего больше нет. По-моему, если бы лично явился кто-нибудь подходящий, она сразу упала б ему в объятия. А явился один лорд Дарнли, другие дураки действуют через посланников да шлют письма – кого это соблазнит? Если б она увидела самого лорда Дадли – простите, графа Лестера, – все могло быть по-другому. Но граф – тоже амбициозный тип, – держится за свою собственную королеву. Ну и ладно. Она хорошая женщина и заслуживает того, чтоб повозиться в постели и заиметь наследника. – Мужчина вытянул ноги и спрыгнул вниз. – Я собираюсь в таверну Эйнсли, – объявил он. – Пошли со мной.

Мария и Дарнли с сильно бьющимися сердцами последовали за ним. В пятьдесят раз лучше увидеть, чем услышать.

Когда они переходили улицу, мимо проехал всадник на лошади. Люди обнажили головы и закричали:

– Благослови Господь лорда Меррея!

Всадник непринужденно поблагодарил и величественно двинулся дальше.

«Лорд Джеймс! Как легко и естественно принимает он почести от народа на улице», – подумала Мария.

– Граф Меррей, – пояснил мужчина. – Вы, скорее всего, не встречали его, так как он редко бывает при дворе с момента приезда вашего хозяина. Незаконный сын короля и достойнейший сын Шотландии.

Как просто он произнес это: достойнейший сын Шотландии.

– Что вы хотите сказать? – уточнила Мария.

Они уже стояли перед таверной, но она вцепилась в камзол мужчины, желая услышать ответ, прежде чем войти в шумный зал.

– Он тянул все на себе еще до протестантской кирки, во времена старой королевы. Он – единственный, кто оставался с нами и налаживал жизнь в тяжелые времена войны с французами, когда у нас и королевы-то не было, один Джон Нокс; и в первые годы по возвращении молодой королевы. Он держал Шотландию в руках и обращался с ней ласково и заботливо. Очень жалко – и это дурной знак, – что он ушел из королевского совета, ну и, конечно, из правительства.

– Где вы такого наслушались? – требовательно спросил Дарнли.

– Все знают, – сказал мужчина. – Это не секрет.

Он нетерпеливо оглянулся на таверну, откуда каждый раз, когда открывалась дверь, вырывался громкий шум и доносился запах пива и хлеба.

– Но что же случилось с графом? – допытывалась Мария, все еще не выпуская полу камзола.

– Либо он набрал столько силы, что перерос королеву с ее избранниками, либо лишился сил и отошел в сторону. Люди гадают.

Мария разжала пальцы и выпустила его.

– А вас не интересует причина? – спросила она.

– По правде сказать, нет. Моего печатного дела это пока не касается. Меррей вроде бы человек хороший, и королева хорошая женщина – нет, не интересует, пусть люди решают. – Он, пожимая плечами, кивнул на таверну: – Пошли.

– Нет. Мне не хочется пить, – отказалась Мария.

Ее отпугивал шум и жар из таверны. Кому хочется туда идти, когда можно остаться на чистом воздухе, под звездами?

– Ну, как угодно. – И мужчина вошел внутрь.

Мария быстро пошла прочь по направлению к темной громаде замка. По мере того как они удалялись от Трона и Меркат-Кросс, людей на улицах становилось все меньше.

Лорд Джеймс. У него есть поклонники, и простой народ считает его равным ей. До сих пор она этого в полной мере не понимала.

– Этот печатник – всего-навсего один человек, – заметил Дарнли. – Он высказал свое личное мнение, – настаивал он. – Не может он отвечать за всех и каждого.

Но слова его прозвучали впустую.

Лорд Джеймс действительно удалился из чувства протеста против ее приближающегося замужества и собирался с силами. На ее собственном острове все против этого: королева Елизавета, лорд Джеймс, большинство лордов Конгрегации. Она вынудила лордов подписать Конвенцию, одобряющую брак, но знала, что бумага цены никакой не имеет. Во Франции Карл IX и Екатерина Медичи поддержали ее, равно как Филипп II и папа. Какое это имеет значение? Для внешнего мира большое. Только главное – Шотландия и Англия, а на этой сцене она нисколько не преуспела. Подмостки шатаются под ногами и кажутся очень непрочными.

Надо ли, чтобы ее собственный народ дал разрешение на свадьбу? И если да, как этого добиться? И как быть с Ноксом? Он будет читать проповеди против этого, напоминать об опасности брака между двумя католиками. Можно ли заставить его изменить свое мнение?

Она оглянулась и посмотрела вниз, на Святого Эгидия, на островерхую корону его шпиля, выглядывающую из-за крыш и частично закрытую квадратным Толбутом. «Каждое воскресенье сотни людей слушают там его проповеди, – думала она. – Если б я только могла повлиять на них! Они намного сильней целых тысяч воззваний! Не может быть, чтобы Нокс был совсем слеп и глух; он, конечно, прислушивается к общему мнению и к политическим соображениям. Шотландии нужен наследник – без наследника мы пропадем. А я разрешу ему получить наставления и в протестантской церкви, и в моей собственной, чтобы он набрался мудрости и смог понять всех наших подданных… Да, я дам Ноксу такое обещание. Так что, может быть, с Ноксом все удастся уладить. Я должна еще раз вытерпеть его присутствие и поговорить с ним».

Джон Нокс выглянул в окно. Что за суета? Повсюду сновали люди, и кто-то замахивался, чтобы швырнуть камень, целясь в его – Джона Нокса – окно. Хулиганы! Сколько их развелось в последнее время! Шатаются по улицам Эдинбурга, орут, предаются пьянству, крушат все, что подворачивается на пути. Это влияние королевы и прочих гнусных папистов, которых она привела за собой или, точней говоря, вернула к жизни. Ибо затаившиеся паписты вновь пробудились, как под дождем оживает высохшая и увядшая трава.

И если она преуспеет в своем намерении выйти замуж за английского паписта, Дарнли, будет только хуже.

«Вот почему мой долг – неустанно выступать против, – думал он. – Может быть, я смогу предупредить это».

Рука хулигана опустилась, камень не был брошен. Спутник удержал его, и теперь оба уходят. Нокс вздохнул. Он получил избавление от хлопот по замене разбитых стекол. Уделяя любое время таким делам, в сущности самым обычным и необходимым, он обкрадывает истинное дело всей своей жизни.

– Джон, вы идете в постель? – Нежный голос доносился из дальней спальни, и он расслышал его сквозь хриплый ночной уличный шум, как гончая среди тысяч других слышит голос хозяина.

Маргарет, его новая жена. Он крепко ухватился за железную оконную щеколду, словно это могло укрепить его, успокоить сердце, забившееся при звуке ее голоса.

Он и Марджори тоже любил, мать его сыновей, рыдал много недель после ее смерти. Господь забрал его подругу, и бывали моменты, когда он завидовал Богу, рядом с которым она пребывала, и даже завидовал Марджори, восседающей рядом с Иисусом в высшем блаженстве. Он был одержим земными бунтарскими помыслами: «Она нужна мне больше, чем Тебе. Зачем Ты ее взял? У тебя столько других, у меня же она одна».

И последняя богопротивная мысль – Господь поступил подобно богатому человеку, который, как говорил Нафан Давиду, забрал у бедняка единственную овцу, чтобы приготовить для странника, тогда как сам имел тучные стада. В конце концов, после усердных молитв и слез, он нашел в себе силы передать ее на попечение Господа и сказать – сказать искренне – Бог дал, Бог взял, благословенно будь имя Господне.

И когда он наконец повиновался воле Божией, в его жизнь вошла Маргарет.

Маргарет Стюарт, дочь лорда Окилтри, одного из виднейших протестантских лордов. Она была королевских кровей, ведя происхождение от Якова II, и при обычном ходе вещей стояла бы гораздо выше его, сына купца из Хэддингтона. Но поскольку «нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[42], простой человек и дочь вельможи могут соединиться в браке с благословения новой кирки.

И Маргарет возжелала его, она даже больше стремилась к браку, чем он.

«Я склонялся к вдовству, но у Господа были иные намерения», – думал он.

– Джон! – Голос звучал настойчивей.

– Иду, – произнес он, отвернулся от окна и зашагал по сумрачным комнатам и вверх по узкой лестнице.

Ноги не слушались – почему? Неужто у него не найдется сил для того, что сейчас непременно последует? Или ему так ненавистно пробуждение иной стороны своего существа, подавить которую ничто не способно?

Он подошел тесным коридорчиком к дверям спальни с большой двуспальной кроватью. В ней лежала Маргарет, натянув покрывала до подбородка.

– Наконец-то, – упрекнула она.

Нокс стянул повседневный камзол – кожаный, темно-коричневый – и уселся на стул снимать башмаки и чулки. Он все думал о том, как устал, но тело его уже трепетало. Он нарочно стаскивал каждый башмак с большим усилием, как бы демонстрируя самому себе собственную немощь. Башмаки тяжело грохнули о голый деревянный пол.

Потом он прошел к комоду, вытащил ночную рубашку из сурового полотна, неотглаженную и грубую, натянул ее через голову, почти наслаждаясь шершавым прикосновением к коже.

Больше медлить нельзя. Он неспешно приблизился к постели и откинул покрывала решительным солдатским жестом. Все было больше рассчитано на то, чтобы убедить себя, а не ее.

Он неподвижно лежал на спине, наполовину боясь, наполовину стремясь к моменту, когда они сольются в единую плоть, как муж и жена. Подтянул покрывало; длинная темная борода аккуратно лежала сверху, как ровно подстриженный конский хвост.

– Джон… – шепнула жена, подвигаясь поближе и оказываясь совсем рядом с ним.

Она протянула руку, коснулась его волос, принялась осторожно поглаживать их, пропускать между пальцами, щекоча и лаская кожу. И вновь он ощутил усиливающийся трепет.

Она приподнялась на локте, приблизила лицо и поцеловала его. Сперва ее губы прижались к его губам, потом заставили их раскрыться. Маленький влажный язычок пытался протиснуться сквозь его сжатые губы и зубы. Как всегда, первым его побуждением было не поддаваться искушению, но потом нечто – не сам он, нет, ни в коем случае – расслабило мускулы, и он ответил на поцелуй.

Она легла на него сверху, и груди ее, похожие на мехи с вином, колыхались и касались его тела то тут, то там. Он почти ждал, что услышит, как в них плещется жидкость. Это было забавно, смешно. Отчего же его естество, его мужская плоть трепещет и восстает?

Способен ли он усмирить свою плоть? Он попытался, сурово приказав себе успокоиться. Потом попробовал высмеять все, что заставляет его волноваться. Женские груди – мешки, похожие на коровье вымя. Поцелуй – две пары губ приникают друг к другу, как винный пресс. Языки – два слизняка, елозят, таща за собой хвост слюны. А еще паз и клин, пробивающийся в него с таким трудом и усилием, как обезьяна с чересчур крупной ношей, которая протискивается между двумя столбами, тужась, толкаясь и издавая стоны.

Представив себе протискивающуюся обезьяну, он возбудился еще больше и сам уподобился обезьяне, пылая желанием.

Он перевернул Маргарет на спину, и она распростерлась, демонстрируя всем телом покорность и чувственное ожидание.

– Сними рубашку, – прошептал он, и она села в постели, медленно стаскивая ее; выпростала сперва одну руку, потом другую.

«Мне следовало просто сорвать эту рубашку», – подумал он. Плоть его уже двигалась самопроизвольно. «Я не могу допустить, чтобы все вот так кончилось, как у шестнадцатилетнего мальчишки», – думал он. Стыд и позор!

Плоть снова заерзала, и его охватила волна жара.

О боже!

Рубашка была наконец снята, у него уже не оставалось времени снимать свою собственную. Он вздернул подол, быстро улегся у нее между ног, пошире раздвнув их своими коленями. Потом, найдя нужное положение, стал погружаться в мягкое лоно, проникая все глубже и глубже, пока не почувствовал боль в паху. Это поразило его – он казался себе огромным, как дуб, длинным, как деревенское «майское дерево».

Тончайшее смертоносное наслаждение охватило его. Она же каким-то чудесным образом стискивала его, еще усиливая сладостное чувство, двигалась, словно ища выгоды для себя. Его плоть содрогнулась и излилась, но не утратила ни формы, ни твердости, и она продолжала ласкаться. Она что, не знает, что все кончено?

– Спасибо, милая женушка, – прошептал он ей в ушко под вспотевшими волосами.

– О-о-о… – пробормотала она, но не остановилась, вертелась и ерзала так и этак, крутилась, толкалась. Как застрявшая обезьянка.

Потом издала громкий крик и принялась судорожно подергиваться. Он ощущал, как внутри у нее набегают волны судорог, снова лаская его, мягко, подобно бархатной ткани. Волны накатывали и откатывались, становились все тише, слабее и, наконец, прекратились.

– О, Джон, – выдохнула она, как будто только что бегом пронеслась вверх по лестнице. Обнимавшие его за шею руки упали.

Что случилось? Нокс вдруг испугался. Он скатился с нее, обнял, пытался заговорить, но она была либо во сне, либо в обмороке.

«Господи, только бы с ней ничего не случилось, – подумал он. – Это не должно повториться. О, Маргарет, я не могу тебя потерять. А вдруг Бог приревнует и заберет тебя тоже…»

Джон Нокс – плоть его, теперь маленькая и покорная, покоилась в штанах и словно бы не существовала, разве что для чисто житейских нужд, – готовился к аудиенции у королевы. Маргарет Нокс, скромно одетая в темное платье достойной жены, абсолютно покорная, помогала с последними деталями наряда.

– Воротничок должен лежать ровно, – говорила она, опуская его. – Я подкрахмалила, и, надеюсь, достаточно.

– Вполне. – Он отстранился, нервничая и зная, что не должен давать волю эмоциям. Он провел много бесед, и Святой Дух подскажет, что говорить, направит его речи.

Королева пригласила его в Холируд. Не в первый раз и наверняка не в последний. Значит, проповеди его действуют, слова разносятся повсюду.

«Не стоит пинать дохлую собаку», – с удовлетворением мысленно повторял он. И тут же на ум приходило другое – «собака лает, караван идет». Это звучало не столь удовлетворительно.

– Час настал, – заключил он, в последний раз поправляя воротничок.

Снаружи его поджидает толпа последователей и доброжелателей, которая проводит до самых дворцовых ворот. Он с достоинством сошел с лестницы, и первым, кто встретил его, был отец Маргарет, лорд Окилтри.

– Идемте, брат мой, мы с вами, – кивнул он на большую группу людей. – С вами Бог, кто осмелится выступить против вас?

Они выстроились и двинулись вниз по Кэнонгейт, держась за своим вождем. Подойдя к воротам дворца Холируд, он повернулся к ним и попрощался.

– Сейчас я должен встретиться с повелительницей язычников наедине, как Даниил во рву со львами, – объявил он.

– Да! Только лев – это вы! – прокричал кто-то. – Покажите ей зубы!

Он пересек парадный двор, затем его препроводили в просторный вестибюль, а оттуда вверх по уже знакомой широкой лестнице в примыкающий к ней аудиенц-зал. Королева находилась там, восседала на троне под расшитым государственным балдахином, затканным золотом и фиолетовыми цветами.

Она была с головы до ног наряжена в красные и желтые цвета Шотландии, словно намеревалась воззвать к его любви к родине. Волосы гладко зачесаны назад, лицо сияет. «Должно быть, намазано миндальным маслом, вывезенным из Франции», – подумал он. Она улыбалась и была явно счастлива.

«Да она не красивее моей Маргарет», – с искренним удивлением решил он. И она вдруг упала в его глазах.

– Мастер Нокс, – вступил Джон Эрскин, – ее величество повелела мне присутствовать, чтобы отвечать на вопросы и быть свидетелем вашей встречи.

Эрскин – любезный и приятный человек, стойкий протестант, которому королева недавно присвоила титул графа Мара. «Отсутствие лорда Джеймса бросается в глаза и чувствуется гораздо больше, чем ощущалось бы присутствие, будь он здесь», – подумал Нокс.

Он слегка поклонился и стал ждать, когда заговорит королева.

– Дорогой мастер Нокс, – начала она ровным, демонстративно любезным тоном, – я должна поздравить вас с недавним браком и пожелать счастья. – Разулыбалась, словно только что даровала ему состояние.

– Я убежден, что вы пригласили меня не для этого, – отвечал он.

– Я не хочу, чтобы мы питали друг к другу недобрые чувства, – продолжала она, все еще улыбаясь, словно не слышала его реплики. – Что бы ни было в прошлом, я знаю, теперь мы другие и многому научились с момента нашей первой встречи. – А на лице все держится эта глупая улыбка.

– Я ежедневно учусь у Господа. Это не то же самое, что обычное учение, когда даже дитя, даже неразумное дитя, каждый день набирается знаний, не прилагая к тому особых усилий со своей стороны. Я не заметил никаких перемен в вас, мадам, с тех самых пор, как вы впервые высадились здесь в страшном тумане, что окружал вас четыре года назад.

– Вы не встречались со мной лично, – твердила она. – Теперь, когда нам выпала возможность побеседовать, вы заметите перемену, желание прийти к согласию.

Неужто столь неуклюжая уловка должна искусить его?

– О чем вы хотите беседовать, мадам?

– О будущем Шотландии. Я уверена, вы разделяете мои заботы насчет наследника.

– Господь позаботится об этом, – холодно бросил Нокс.

Так вот в чем дело.

– Господь не способен лично позаботиться об этом, не вызвав скандала, – сладким голосом заметила она. – Я не могу родить ребенка без мужа. Это было бы неприлично.

– С неприличным мужем еще хуже, – возразил он. – А мужчина – нет, я даже не могу назвать его мужчиной, – порочный ребенок, которого вы выбрали для себя, скандален даже для вас! Вы не должны даже думать об этом! – Он возвысил голос, чтобы его слышали за окнами во дворе. Он тренировался, чтобы речи его разносились на большие расстояния.

– Значит, это действительно так! – воскликнула она, все еще беззлобно, фальшиво, прикидываясь, что остается в хорошем расположении духа. – Вы выступаете против моего предполагаемого брака с лордом Дарнли.

– Я не отрицаю. Чего вы от меня ожидаете?

– Вы должны прекратить выступать против этого. – Она сохраняла ровный, рассудительный тон.

– Никогда. – Он взглянул на нее.

– Мастер Нокс! – вдруг вскричала она, и голос ее сорвался на визг, окончательно утратив прежнюю мягкую, любезную интонацию. – Никто никогда так не относился к монарху, как вы позволяете себе относиться ко мне! Я родилась под ваши проклятия, обращенные против меня, против моей семьи и моей веры. Даже когда я искала вашей помощи и совета, вы с презрением отвергали меня. Но проповеди против моего брака – я не могу допустить их! Вы должны их немедленно прекратить. Я приказываю! – Она залилась слезами, и к ней побежал придворный с платком.

Нокс покачивался с носка на пятку, терпеливо ожидая, когда она возьмет себя в руки. Глупая девчонка-фантазерка!

– Я ничего не могу предложить людям, кроме своих проповедей. Когда же проповедую, сам над собою не властен, а должен повиноваться Тому, Кто велит мне говорить прямо и не допускать ублажения плоти в земной жизни, – проговорил он наконец.

– Но какое вам дело до моего брака? – прокричала она. – Лорды уже дали согласие.

– Если лорды дали согласие, чтобы вы взяли в мужья язычника, значит, они, в сущности, отреклись от Христа, отвергли Его истину и продали свободу своего королевства. В конце концов, – ему казалось, слова приходят откуда-то извне, – может случиться, что выбор этот доставит вам мало радости. – Он вдруг ощутил на себе давящую тяжесть греха, страдания и уродства.

– Какое вам дело до моего брака? – повторила она. – И что вы собой представляете в обществе?

– То же самое, что любой другой человек, родившийся в нем, мадам, – сухо ответил он. – Пусть я никогда не был ни графом, ни лордом, ни бароном, Господь сотворил меня и сделал – сколь бы ничтожным ни выглядел я в ваших глазах – заметным членом этого общества. – Он вытянулся, стараясь казаться как можно выше, словно к макушке его была привязана невидимая проволока, поддерживающая его. – И подобно любому благородному дворянину, я обязан, увидев приближение опасности, заявить об этом.

Мария снова принялась всхлипывать. Эрскин поднялся по ступенькам трона и проговорил:

– Не огорчайтесь, милая королева, вы так прекрасны и так добры, вас так ценят все европейские принцы…

Но она все плакала, пока не раздался едкий голос Нокса:

– Мадам, я никогда не получал удовольствия, видя какое-то Божье создание плачущим; в самом деле, я едва выношу слезы собственных сыновей, утирая их своею рукою; еще менее утешительны для меня ваши слезы. Но, зная, что, в сущности, не нанес вам ни малейшего оскорбления, а только высказал правду, как того требует мой долг, я скорей соглашусь терпеть слезы вашего величества, чем пойду против собственной совести или умолчанием изменю своей стране.

Безнадежно. Осознав эту печальную истину, она перестала плакать.

– Мастер Нокс, покиньте этот зал!

Поклонившись, он подчинился приказу и вышел. Высокие двери зала открылись перед ним, и он оказался на лестнице, служившей вестибюлем. На подоконниках сидела стайка хорошеньких молоденьких придворных девушек, все в ярких разноцветных платьях. Они прямо сияли в летнем солнышке, а лица их, пышущие здоровьем, раскраснелись.

– О, прекрасные леди! – счел он своею обязанностью привлечь их внимание, окликнув легко и весело, словно собравшись пошутить и поболтать.

– Как приятно было бы вам вот так провести целую жизнь, а потом столь же весело перейти на небеса! – Он погрозил им пальцем. Они напомнили ему цветы в садовом бордюре – прекрасные, простые и недолговечные.

– Позор смерти-плутовке, что придет, пожелаете вы того или нет! А когда она заберет вас, над этой плотью, которая сейчас так чиста и нежна, начнут трудиться грязные черви! – Он коснулся пальцем девичьего подбородка, ощутив мягкую, податливую кожу на нетленных костях. – И боюсь, нетвердые души слишком слабы, чтобы унести с собой золото, украшения, ленточки, жемчуга и драгоценности.

Он резко отвернулся, предоставив их судьбе, в которую никто реально не верит.

«Только не я, втайне думает каждый. Не я. И беспечно сидят на своих ветках, пока смерть подкапывается под древо», – размышлял он, довольный, что заставил их призадуматься.

«Задумаются хотя бы на три минуты», – угрюмо прикидывал он, спускаясь вниз по ступеням.

Люди бренны. Что может поделать один человек со всем этим – с их самоуспокоительной ложью, со слепым стремлением к наслаждениям, с могучими вожделениями?