Дарнли послышался стук в дверь. В дверь королевских покоев! Его покоев. Почему к нему по-прежнему вторгается столько народу? Покоя нет! Он сунул бутылку виски под плащ, грудой валявшийся там, где он его сбросил, и прошел почти полпути до дверей комнаты, как решил вернуться и подкрепиться еще глоточком. Он уже научился проглатывать огненный напиток быстро, чтоб не жгло рот.

Одернув рукава и убедившись, что они скрывают запястья, он распахнул дверь. К его удивлению, на пороге стоял Джеймс Гамильтон, старый герцог Шательро. Седовласый, широколицый пожилой человек выглядел так, словно пришел с неприятным для него самого поручением; весь его облик выражал антипатию к Дарнли.

– Что вам угодно? – презрительно фыркнул Дарнли.

Это был его враг, враг его отца, человек, посмевший оспаривать их претензии как следующих по линии наследников трона. Ну, теперь поглядим! На том троне, которого они домогались, будет сидеть Дарнли. «И мой сын будет королем», – подумал он, неожиданно для себя проговорив это вслух.

– Прошу прощения! – сказал герцог. – Верно ли я вас расслышал? – Он посмотрел на Дарнли, учуял запах виски, многозначительно глянул на солнце, которое только недавно встало. – Я пришел обсудить старые разногласия между нашими домами, надеясь достичь взаимопонимания. Не окажете ли мне честь, пригласив войти?

– Нет, – отвечал Дарнли. – Нет, не окажу. Кто приглашает врага переступить свой порог?

– Но я пришел не как враг. – Шательро повысил голос.

– И не как друг! Вы никогда им не станете! – вскричал Дарнли. – Вы пытались предать королеву, предназначили ей своего сумасшедшего сына! Граф Арран чуть не похитил ее…

При звуке имени сына герцог окаменел.

– Не оскорбляйте мою семью!

– Он все безумствует, правда? Заперт в вашем доме, как и положено сумасшедшему!

– Я пришел поговорить мирно, но вижу, что с таким ослом не может быть никакого мира!

– Когда я выздоровею, расколочу вам башку! Скажите спасибо, что я еще не набрался сил!

– Дурак! Глупый мальчишка! – Герцог повернулся и пошел прочь.

По всей Шотландии разослали посыльных собирать гостей в Стерлинг на церемонию ордена Чертополоха, которая должна состояться по соизволению ее королевского величества.

Лорд Джеймс в Эдинбурге решил, что срочные дела в городе не позволят ему прибыть в Стерлинг – увы!

Уильям Мейтленд Леттингтонский, уже отправившийся во Францию за согласием короля и королевы-регентши на брак королевы Марии с Дарнли, отсутствовал и приглашения не получил.

Эрскин, Мортон, Рутвен, Линдсей, Аргайл и Керколди Грейнджский приглашения получили и принялись перебирать гардероб.

Полю де Фуа, французскому посланнику, было отведено место.

Джона Нокса не приглашали.

Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, тайно вернувшийся без королевского разрешения в дом своих предков в Лиддсдейле, даже не слышал об этом.

В Королевскую часовню, увешанную королевскими стягами и бело-зелеными флагами ордена (поспешно вытканными к церемонии), величественной походкой, с высоко поднятой головой, вступила во главе процессии Мария, королева Шотландская. На плечах ее красовалась золотая цепь ордена, усеянная изображениями чертополоха и веточек руты, которую в последний раз надевал ее отец в 1540 году. На ней была темно-зеленая бархатная мантия цвета старого леса, а на щиколотках золотые рыцарские шпоры.

Четырнадцать мужчин, которым предстояло посвящение в рыцари ордена, поджидали ее, стоя по стойке смирно. Они постились и всю ночь бодрствовали, как того требовал обычай. Мария со свитой заняла свое место перед алтарем.

Лорд-лайон герольдмейстер вышел вперед, выпятив грудь.

– Теперь вы, достойные рыцари, избранные своей госпожой состоять при ней в благородном и древнем ордене, должны выйти по одному и присягнуть в верности королеве и ордену Чертополоха, помня его девиз: «Nemo me impune lacessit». – Он указал на знамя с крестом святого Андрея и вышитым атласом изображением чертополоха и повторил латинский девиз на родном языке: «Никто не заденет меня безнаказанно».

Горнисты дважды протрубили в серебряные трубы.

Мария воздела руки, и длинные рукава ее одежд тяжело упали почти до колен.

– Мой добрый народ, благородные дворяне. Будучи женщиной, я не могу возглавлять церемонию, ибо сама я не рыцарь. С радостью воспользуюсь древней прерогативой выбора своего рыцаря, который исполнит обязанности, дозволенные не каждому из мужчин и запрещенные женщинам.

Все замерли в ожидании.

– Генрих Стюарт, лорд Дарнли, подойдите. – Голос ее громко звучал под высокими сводами церкви.

Что-то зашевелилось сзади у алтаря; высокая, затянутая в синий бархат фигура возникла из тени и спустилась в центральный неф. Он предстал перед нею. Долгую минуту они с королевой стояли рядом, совсем близко, глядя друг другу в глаза. Все в церкви заметили, какими взглядами они обмениваются – полными желания и решимости. Потом он преклонил колени на скамеечке перед ней; новые подметки на сапогах сверкали кожей в глаза собравшимся.

– Принесите клятву, – приказала она ему.

– Клянусь отстаивать христианскую веру всеми своими силами, – громко проговорил он. – Клянусь в верности и преданности моей государыне, королеве Шотландии, и ее преемникам.

Клянусь соблюдать долг рыцарства.

Клянусь прилагать все усилия, дабы, услышав об убийцах, разбойниках и грабителях, насилующих людей, собственноручно предать их законному суду.

Клянусь никогда не оставлять свою королеву, господина или друга в беде, когда они будут во мне нуждаться.

Клянусь всеми силами укреплять, поддерживать и защищать благородный рыцарский орден, от коего я готов принять коня, оружие и рыцарское облачение.

Клянусь никогда не питать в сердце своем предательских замыслов против государыни нашей королевы и оповещать ее о подобных замыслах. Так помоги мне Господь и Святое Евангелие, в чем я клянусь пред собою и пред самим Богом.

– Аминь, – вымолвила Мария, наклонилась, приподняла подол платья, отстегивая золотые шпоры, и затем передала их стоящему перед ней рыцарю, удержав его руки в своих. – Пристегните, – велела она. Взяла меч, принадлежавший ее отцу, и легко коснулась поочередно его плеч. – Посвящаю тебя, сэр Генрих.

Он встал, звякнув шпорами на худых щиколотках.

– Нарекаю тебя лордом Ардманахом, бароном и пэром парламента.

Он слегка наклонил голову.

– И наконец, отныне объявляю тебя графом Росским.

Неслышный вздох присутствующих вельмож разнесся громче любого слышного. Титул графа Росского был королевским, принадлежащим только шотландским принцам.

Он вновь опустился на колени.

– Клянусь в преданности и верности моей государыне, королеве Шотландии, клянусь поддерживать и защищать ее самое, королевство, подданных и закон всеми своими силами. Помоги мне Бог, Святое Евангелие и моя рука.

Она предложила ему подняться и направилась к служителю, протягивающему пояс и меч на бархатной подушке.

– Пояс, принадлежащий вашему титулу, – объявила она, застегивая его на нем. – Теперь, милорд Росс, прошу вас взять на себя мои обязанности, пристегнуть рыцарские шпоры и принять кандидатов в орден.

Выходя из часовни в ярком свете майского дня, Мария увидела Трокмортона, беспокойно топтавшегося в стороне возле прохода к Большому залу, где уже были накрыты церемониальные столы.

– У вас унылый вид, – заметила она, подходя к нему.

– Граф Росс – королевский титул, – проговорил Трокмортон.

– Лорд Дарнли королевской крови, не правда ли? – напомнила она.

– Дело в том, что, несмотря на данные им благородные клятвы в верности, он принял шотландский титул и место в шотландском парламенте, а значит, нарушил присягу своей собственной стране, Англии, и государыне Елизавете. Поклявшись в вассальной верности вам, он изменил своей королеве.

– Каким образом? Я не заставляла его изменять ей.

– У человека бывает только одна государыня, ваше величество. И тот, кто сегодня с такой легкостью сменил госпожу, завтра сделает то же самое. Помните. – Трокмортон был огорчен, но она не могла догадаться, чем именно – то ли считал, что она не понимает его, то ли подозревал ее в двуличии. Это ее уязвило.

– Ваша госпожа меняет свое мнение, словно платья; каждый день заявляет другое, обещает другое, берет назад свое слово! – ответила Мария.

– Но придворные и рыцари никогда не колеблются, служа ей. Ей не грозит отравленное жало неверных слуг и фальшивых советчиков, – возразил Трокмортон. – А Дарнли, однажды сменив одежды, скоро захочет сменить их снова. Я…

– Я еще не сделала его герцогом Олбани, не даровала высочайшего титула. Я ожидаю слова королевы Елизаветы, прежде чем идти дальше. Я хочу оказать ей уважение и дать возможность в конце концов благословить этот брак, – парировала Мария. – Видите, как разумно я рассуждаю, такой и останусь. На время. Всего хорошего. – Она вздернула голову, подобрала зеленый бархатный плащ, повернулась и направилась в зал на празднество.

Мария сидела на стуле, держа в руках зеркало в оправе из слоновой кости. В смутном, несмотря на свет из открытого окна ее личных покоев, отражении она не могла отчетливо разглядеть свои черты. Пристально посмотрела в глаза, пытаясь измерить их глубину, но встретила лишь вопросительный взгляд.

Изменилась ли она? Она чувствовала, что изменилась, и гадала, заметно ли это. Поэты твердят, что любовь сияет во взоре, преображает черты. Но тогда ей придется приложить усилия, чтобы выглядеть прежней в глазах окружающих.

Она взглянула на свои уши с тяжелыми серьгами – подарком Дарнли. Они были с сапфирами и бриллиантами и содержали тонкие метафорические намеки на семьи, наследства, надежды и судьбы.

– Впрочем, нам не нужны никакие символы, – говорил он, склоняя свою светлую голову и целуя ее в грудь. – Символ – лишь бедный родственник того, что у нас в руках.

А потом…

Вспоминая, Мария вспыхнула, и в этот момент Фламина отворила дверь и вошла к ней с письмом.

– Из Франции, – объявила она, передавая пакет своей госпоже.

Он был увесистым, и Мария узнала печать кардинала. Слава богу! Это от него, от ее дяди кардинала, совета и мнения которого она больше всего ищет, пустившись в плавание по опасным водам. Уже несколько недель ждет от него ответа.

– Спасибо, – сказала она, принимая письмо и переламывая толстую хрупкую печать из желтого воска.

«Дражайшая племянница и сестра во Христе…»

Да, да!

«Мы поразмыслили над ситуацией с лордом Дарнли, принцем королевской крови и человеком, за которым имели возможность наблюдать на досуге во время его наездов во Францию. Нам хорошо известно его происхождение, приятность и общие достоинства».

Она закрыла глаза и прижала руки к груди. О, слава Тебе, милостивый Боже!

Наконец снова принялась читать.

«Дитя мое, если бы не моя глубокая любовь к вам и не мой долг, как вашего дяди и пастыря Христова, я промолчал бы. Но должен сказать. Не вдаваясь в частности (ибо здесь, когда он пребывал вне досягаемости сдерживающего влияния родителей, их проявлялись сотни), я должен высказать вам свое мнение о нем как об un gentil hutaudeau[40], высокородном хлыще-забияке, слабом и безвольном человеке, которого поддерживает и подкрепляет лишь доблесть предков и унаследованные им титулы. Но они были дарованы давно умершими государями его давно ушедшим предкам. Жизнь должна была бы подтвердить их, но, увы, живущий потомок дома Дарнли вас недостоин. Умоляю, пожалейте себя…»

Она застонала и скомкала бумагу.

«Дядя! И ты?.. Почему никто не видит в нем того, что вижу я!» – вскричала она в тайной ярости.

Доставили послание герцога Шательро с жалобой на оскорбление, нанесенное графом Россом, угрожавшим разбить ему голову за воображаемую обиду.

«Подобную угрозу едва ли можно забыть, тем паче помня, кто ее произнес, – писал он. – По сему поводу лучше всего обращаться к высшей власти».

«Герцог с отцом Дарнли – старые политические противники, – думала Мария, – и, разумеется, герцог будет против любого возвышения Стюартов Ленноксов. Но неужели Дарнли действительно пригрозил „разбить ему башку, как только поправится“, как заявляет герцог? И почему он не рассказал мне об этом?» – спрашивала себя Мария.

Трокмортон с наслаждением согрелся у огня в харчевне постоялого двора в Стерлинге и, разморенный, побрел наверх, в свою отдельную комнату. В гостиной все еще распевали от всей души и уже начинали переходить к непристойным песням, хотя он с трудом понимал по-шотландски. Впрочем, если еще выпить, завтра будет шуметь в голове. Он неохотно заплатил по счету и зашагал по крутым ступенькам в свой холодный, но хорошо обставленный номер. Вздыхая – ибо ему хотелось немедленно лечь в постель, – заставил себя зажечь свечу и усесться за рабочий стол. Он должен написать Сесилу и Елизавете.

«Лорд Дарнли, – писал он, с трудом выводя пером слова, так ему хотелось спать, – удостоен особых почестей после моей последней аудиенции несколько дней назад; остается ждать только титула герцога Олбани, от дарования которого королева обещает воздержаться, пока не услышит, как Ваше Величество относится к происходящему, сообщив мне об этом».

Он вздохнул, надув щеки, потом медленно выдохнул.

«И все же я обнаружил, что королева настолько охвачена любовью или, скорее, гордостью и безумием, что не способна держать обещания, данные самой себе, вследствие чего не сможет сдержать обещаний, данных в этих делах Вашему Величеству».

Ну, теперь главное.

«Королева столь далеко зашла с милордом Дарнли, что дела эти непоправимы, и нет никаких средств расстроить их, кроме насильственных».