Мария с Дарнли держались вместе, впереди всех, проезжая дорогой, ведущей из Эдинбурга в Стерлинг. Стоял бодрящий мартовский день, ясный, приветливый, с ветерком, который, казалось, обшарил кладовые зимы, нашел их пустыми и победно провозгласил начало весны. Соколиная и обычная охота в Стерлинге уже могла оказаться удачной, и, даже если б не оказалась, Мария все равно ощущала необходимость вырваться за эдинбургские стены.

В Эдинбурге, где едва ли не царствовал Джон Нокс, дома угрюмо теснились в кучу, как сплетничающие женщины, душа ее томилась, словно в темнице. Подлинными хозяевами Эдинбурга были лорды Конгрегации, крепко державшие его в руках.

Но за пределами города, в сельской местности – ах! – какой простор, какие краски, какой чистый, вольный ветер! Стерлинг лежал примерно в тридцати семи милях к северо-западу от Эдинбурга, если двигаться берегом Ферт-оф-Форта, пока он не превратится просто в реку Форт. По мере того как русло реки становилось уже, она обретала серебристый цвет, отражала мартовское небо со всеми его серо-голубыми оттенками и бегущие облака. Земля по берегам реки начинала менять бесцветный сероватый зимний покров, и на нескольких солнечных полянах успела проглянуть переливчатая зелень.

– Соколы там найдутся? – поинтересовался Дарнли. – У меня в Англии была великолепная птица, но мне пришлось с ней расстаться.

– А эти с Оркнейских островов. Они тебе понравятся.

Она повернулась в седле и увидела, что остальная компания держится ярдах в ста позади, вытянувшись в яркую, разноцветную линию, – три Марии, Риччо, Мелвилл и лорд Джеймс. Слуги, музыканты, священники и распорядители отправились вперед, чтобы приготовить королевские апартаменты.

– А они будут меня слушаться? – допытывался он.

– Конечно же. Разве не распознают они истинного принца? – Она наклонилась в седле и поцеловала его.

«Ах… эти поцелуи… Надо нам поскорей пожениться, – подумала она, – иначе я обязательно согрешу. Думаю о нем и о его теле даже во сне, когда следует отдыхать».

– Далеко еще? – спросил Дарнли.

– Не очень. Вот только доедем до моста. На том месте…

– На том месте Уоллес в 1297 году разбил англичан. Умоляю, не преподавай мне еще одного урока истории. Из-за того только, что ты считаешь себя обязанной запоминать каждый факт шотландской истории, не докучай этим мне, пожалуйста.

Брошенные им слова задели ее. Как же, ведь он утверждал, что чувствует себя шотландцем?

– Это и твоя история тоже, по крайней мере, ты так заявлял. А если станешь королем…

– Королем настоящего, а не прошлого.

– Все равно надо знать основы шотландской истории, – твердила она.

– Ах, ты рассуждаешь, как школьная учительница. – Он нахмурился, и в его тоне явственней зазвучали просительные нотки. – Конечно, ты на три года старше, ты королева, но мне не хочется быть твоим учеником.

– А кем же тогда тебе хочется быть?

– Твоим мужем, возлюбленным, господином, другом.

– Всем этим… разве может один человек быть всем этим сразу?

– Да, в идеальном мире. Который мы сможем построить.

Они приближались к замку Стерлинг, вздымавшемуся над равниной на двести пятьдесят футов, словно гигантский гриб. Склоны утеса служили естественной защитой замка, массивного, серого, напоминающего призрак Камелота. Тут были зубчатые стены, бастионы, опускные решетки в воротах и пушки; тут были королевские апартаменты, большой церемониальный зал, смотровая беседка для дам, регулярный сад, королевский парк, где разводили оленей, турнирные площадки – замкнутый в себе, вымышленный мир рыцарства.

– Я проводила здесь детские годы до отъезда из Шотландии, – объяснила Мария Дарнли. – В любом другом месте для меня было небезопасно. Солдаты короля Генриха VIII вторглись в нашу страну и пытались похитить меня.

– И тебе пришлось перебраться сюда? Нельзя было жить в другом месте? – недоверчиво переспросил он.

– Да. Я родилась в Линлитгоу, во дворце, мимо которого мы проезжали по дороге. Но через несколько месяцев меня увезли в Стерлинг. Здесь и короновали в королевской часовне, когда мне было всего девять месяцев от роду.

– Чего, как я понимаю, ты помнить не можешь.

– Нет. Нет, конечно.

– Какая жалость! Короноваться и ничего не помнить! – Он нахмурился.

– Мы все время жили здесь – матушка, я и мои Марии. И несколько моих сводных братьев и сестер… Джеймс, Роберт и Джон Стюарты, Джин Стюарт. А пока мы играли, катались на пони, учились, Генрих VIII разорял нашу землю. Однажды англичане подошли к Стерлингу на шесть миль, и тогда матушка вместе со мной бежала на маленький остров на озере Ментейт.

– Какая скука!

– Нет, там было мило. Там стоял монастырь и…

«И то была особая жизнь, личная, которую я не могу описать даже тебе. Вспоминаю о ней, и мне не верится, что все это было».

– Монахи! – Он скорчил гримаску. – И что потом?

Неужели он в самом деле не знает?

– Генрих VIII умер, но нам легче не стало. Его преемник, Эдуард VI, продолжал нас преследовать. Главнокомандующий, генерал Эдвард Сеймур, привел войска прямо к Эдинбургу. Там произошло крупное сражение – битва при Пинки-Клаф, и шотландцы проиграли. Тут и матушка, и все прочие поняли, что шотландцам не выстоять против англичан в одиночку. Нам пришлось продаться французам.

До чего ж это некрасиво звучит! Она никогда прежде не произносила этих слов вслух, никогда не слышала со стороны их зловещей и тяжкой определенности.

– Так меня обещали в невесты дофину в обмен на поддержку Франции. Французский король прислал за мной королевский корабль. И я уехала во Францию. Там росла, вышла замуж за дофина…

– И закончила тем, что вернулась в Шотландию, – договорил он. – Через тринадцать лет.

– Но весь мир изменился за эти тринадцать лет. Две новые государыни в Англии…

– И одна в Шотландии. Реформатская кирка, – напомнил Дарнли. – Она правит твердой рукой.

– Да уж. – Рука ее временами оказывалась тяжелей, чем могла вынести Мария. – Но длань эта простирается главным образом на Эдинбург. Здесь мы свободны.

– Да. Если не считать… – Он кивнул в сторону лорда Джеймса, находившегося поодаль. – Зачем ты его взяла?

– Он пожелал ехать. И много работал. Всяк работник заслуживает платы своей.

Дарнли поморщился.

– Терпеть не могу цитат из Библии, даже в шутку.

Они проехали между внешними оборонительными сооружениями по откидному помосту к воротам с огромными, похожими на барабаны башнями, охраняющими вход в замок, вровень по высоте со скалой. Налетел порыв ветра. Шляпу Марии Флеминг сдуло, она быстро покатилась по камням, перелетела через зубчатую стену и исчезла.

– Ох! – вскрикнула Флеминг, пораженная быстротой происшедшего.

– То-то повезет какой-то горожанке, – заметил лорд Джеймс. – Истинный акт милосердия.

Мария отвела Дарнли королевские апартаменты, наверняка зная, что это заставит судачить всю компанию, но не в силах была совладать с собою. Почему она должна помещать его в переполненном западном крыле, когда великолепные и прекрасно обставленные королевские покои пустуют?

В Стерлинге были роскошные двойные апартаменты, предназначенные для королевы и короля, со смежными спальнями. Яков V перестроил их всего за два года до своей смерти и гордился модными новшествами: анфиладой из трех залов, каждый следующий из которых нес на себе все больший отпечаток интимности, ведя наконец к соединяющимся между собой спальням в восточном крыле; в каждой же спальне были туалетные кабинеты с действующим нужником и умывальником; в покоях короля высокие потолки украшали резные медальоны; из покоев королевы открывался вид на всю округу, а по утрам их заливали лучи солнца.

Мария де Гиз держала апартаменты короля запертыми и безмолвными, запретив входить кому-либо. Так она выражала свою скорбь по покойному. Мария помнила, как однажды шмыгнула туда и получила выговор, по строгости не соответствующий проступку. В покоях было темно и пыльно, огромные резные головы на потолках казались чудовищами. У нее больше не возникало желания когда-нибудь заходить в эти комнаты из тайного опасения найти призрак, а то и скелет отца. Но по возвращении в Шотландию она приказала королевские покои открыть, проветрить и выкрасить, и вот сегодня они выглядят пышными и приветливыми.

Пока все устраивались в отведенных им комнатах, Мария пробежала по своим апартаментам, нашла все в полном порядке и взволнованно стукнула в смежную дверь Дарнли. Она распахнулась.

– Никто не шпионит, – прошептал он, принимая ее в объятия. – Ну не чудо ли?

Только после обеда, когда королевская компания пожелала друг другу спокойной ночи, Дарнли, заперев за собой дверь, почувствовал себя в безопасности. Он оглядел комнату с позолоченной мебелью и высокой кроватью, застланной изысканным кружевным бельем с отороченными золотом воланами. Это комната короля, и он, Генри, лорд Дарнли, скоро станет королем. Королем Шотландии. Тогда он покажет королеве Елизавете и ее дряхлому, старому двору!

Несколько минут он сидел тихо, прислушиваясь к звукам. Правда ли все уже улеглись? Мария наверняка не заглянет; она почти с виноватым видом объясняла, что очень устала. И все-таки он выжидал. Потом встал и пошел через спальню, чтобы распаковать дорожную сумку. В ней было нечто весьма желанное.

Он рылся в вещах, перебирал книги, письменные принадлежности, лекарства от кашля и насморка, которые уложила для него мать («Всегда держи их при себе!» – строго наказывала она), снадобья от бессонницы, пока не нашел то, что искал, – бережно, словно дитя, завернутую в мягкую ткань фляжку виски, легендарного здешнего зелья. О, как он жаждал его попробовать! И вот удалось раздобыть бутылочку из запасов графа Атолла.

Поспешно вытащив пробку, сделал большой глоток. Виски было настолько крепче привычных для него вин, что он ощутил удар в грудь и закашлялся. «Невероятно, чтобы спиртное имело такую крепость, наверно, даже яд мягче», – подумал он.

Неожиданным было и то, что виски из желудка ударило в голову, словно он влил его прямо в череп.

«С таким же успехом можно лить его в ухо», – подумал он. Эта мысль показалась необычайно забавной. Он сделал следующий большой глоток. Этот уже не так жег, пробегая по пищеводу.

«Твой дружок проторил дорожку», – подумал он. Голова как бы поднималась с плеч, и возникло приятнейшее, никогда прежде не изведанное ощущение. Казалось, он заглядывает далеко вперед, ощущая умиротворение и удаляясь куда-то, где никто его не достанет, где не надо ни перед кем отвечать. Образ матери растворялся, словно он оставлял ее позади, в другой комнате. А эти покои, кружившиеся перед глазами, были его собственными, такими, каких он всегда жаждал.

Он не знал, долго ли просидел и много ли выпил, только сообразил, что слышит стук. Кто-то хотел войти! Он встряхнул головой, чтоб ее прояснить; к его огорчению, наваливалась болезненная тупая слабость и ощущение полета исчезло.

– Минутку, – проговорил он, вставая и застегивая камзол. – Одну минуту. – Пробрался через комнату и отворил дверь.

Кто это? Он с трудом мог разглядеть в сумрачном свете.

– Простите за беспокойство, – произнес чей-то голос, – а я вас, несомненно, побеспокоил.

Лорд Джеймс! Дарнли ощупал камзол. Он был застегнут криво.

– Вовсе нет, – возразил он, прислушиваясь к собственным словам и надеясь, что голос звучит нормально. – Входите, пожалуйста.

Он повернулся, ожидая, что Джеймс последует за ним, но услышал, как тот из дверей заметил:

– Я вижу, вы в неподходящем для беседы состоянии.

И дверь захлопнулась.

Следующее утро было воскресным, и на свободе, в своем собственном замке, Мария приказала служить мессу в Королевской часовне. Поскольку уже наступало четвертое воскресенье Великого поста, допускалось определенное послабление строгостей, и вместо пурпурных одежд были надеты розовые, а на службе царила праздничная атмосфера. Здесь собрались католики, протестанты остались в своих покоях, где предавались сну или читали Писание – Мария не знала и абсолютно не интересовалась, кто чем занимается.

Затем, как обычно, должен был следовать обед в Большом зале, потом отправлялись на соколиную охоту. Стоял чудесный ясный день, обещавший прекрасную верховую езду, если земля не слишком раскисла после недавних дождей. Но Мария со свитой, не успев дойти до дверей Большого зала, обнаружила, что лорд Джеймс и все сопровождающие его сидят в седлах.

– Мы пока не собираемся на охоту, – сказала Мария. – Сокольничьи не приготовились. Прошу вас слегка обождать.

– Нас не интересует соколиная охота, – объявил Джеймс. – Мы считаем папистскую службу в Королевской часовне недопустимой. Мы не можем здесь оставаться.

– Вы ведь на ней не присутствовали, почему ж называете «недопустимой», братец? Может быть, вам следовало бы прийти. Там звучали слова, которые могли вам понравиться. А когда вы сейчас говорите «мы считаем», «мы не можем», вы имеете в виду самого себя, поименованного королевским «мы»? А если нет, то кого именно?

Джеймс выпрямился в седле.

– Я имел в виду себя и своих друзей. Конечно, я не хотел сказать королевского «мы».

– Понятно. – Она долго молчала и наконец заговорила: – Я очень огорчена, что вы не можете остаться. В этих стенах мы познакомились и играли детьми. В этом смысле они священны. Стоит ли вам сейчас покидать меня?

Она подошла, коснулась рукою седла и взглянула на него. Снизу его подбородок казался тяжелым и застывшим, как бастионы и оборонительные башни замка.

– Вы толкнули меня на это, – заявил он, натягивая поводья так, что конь завертелся на месте, а она выпустила седло и едва не упала. – Вы и ваши безумства. Месса из них далеко не самое главное.

Слова его не имели смысла.

– Дело в людях, которых вы выбираете, чтобы дарить им свою любовь, – добавил он наконец и, пришпорив коня, поскакал к сторожевым башням.

К обеду придворных осталось немного, и Мария внезапно приказала сервировать обед не в Большом зале, а в личной приемной королевы. Небольшой компании предложили блюда с тушеным кроликом, каплуном в лимонном соусе, вареным луком и сладким молочным желе. Солнечные лучи проникали в комнату, заливая ее светом.

– Лорд Джеймс и некоторые другие уехали, – объявила Мария. – Увы, они не могли остаться. По-моему, это апрельская шутка – сегодня ведь первое апреля. У них не было причин обижаться. А мы все равно пообедаем и отправимся на охоту, как собирались. Они обязательно присоединятся к нам завтра утром.

Широкая улыбка расплылась на лице Риччо.

– Тогда давайте поднимем тост за то, чтобы они благополучно добрались туда… куда бы то ни было, – предложил он, поднимая бокал. Апрельское солнце играло в рубинах и сапфирах, украшавших ободок кубка.

Потом, когда они шли через верхний двор к дворцу, Мария обернулась к Дарнли и сказала:

– Теперь будем охотиться с соколами дотемна. Все готово. – Она собралась обратиться и к остальным, но страдальчески сморщенное лицо Дарнли остановило ее.

– Мне что-то нехорошо, – пожаловался он. – У меня голова болит.

Ступая нетвердыми шагами через двор, он чувствовал, как каждый шаг ударом отзывается в голове, а когда прошел короткое расстояние до дворца, боль в голове стала столь острой, что он обхватил ее руками, ввалился в свою спальню и со стоном рухнул на огромную кровать. Тэйлор, его слуга, стащил с него сапоги и одежду. К вечеру он был в бреду.

– Малярия, – объявил Бургуэн, врач и друг Марии с ее детских лет. – В его возрасте это не страшно. Пропотеет, начнет бредить, метаться, потом заснет. А проснувшись, обо всем позабудет. Это нам, тем, кто будет за ним присматривать, придется побеспокоиться.

Дарнли пролежал в лихорадке несколько дней, потом вдруг болезнь отступила. Он сел, заказал свой любимый суп из щавеля с инжиром, и поварам пришлсь похлопотать, раздобывая рецепт. Пришли музыканты, чтобы играть в его покоях, и Мария навещала его, радуясь выздоровлению. Но к утру стало хуже, открылась рвота.

Мария немедленно направила к нему Бургуэна, и французский врач наконец вышел из комнаты, качая головой.

– Это корь, – сказал он. – Лорд Дарнли следом за малярией подхватил корь.

Дарнли лежал в большой королевской кровати, плавая в поту, купаясь в испарине, которую выделяло его тело, истекавшее жидкостью, превратившей постель в болото. Он не слышал, как камердинеры поднимали его, и меняли белье, и взбивали перины, и снова укладывали на сухое. Горячка усиливалась, он чувствовал только жар и шум в голове, видел назойливо мелькающие перед закрытыми глазами образы. Потом возникало ощущение мягкого успокоения, чьего-то присутствия. Рядом был кто-то знакомый. Но он не мог вспомнить. Кто это?

– Месье Бургуэн, он не узнает меня, – устало сказала Мария, дежурившая всю ночь у постели Дарнли.

– В своих грезах он вас узнает, – заверил врач. – Но вам следует отдохнуть. Почему вы настаиваете на этих дежурствах?

– Не знаю. Может быть, потому, что это первое дежурство, которое мне выпала честь нести… после короля. Короля Франциска.

– Сидеть у постели больного – это не честь, а крест.

– Я люблю Дарнли! – выкрикнула она. – Прошу вас, скажите, что он не умрет!

Бургуэн удивился.

– Юноши не умирают от кори. Если не страдают другими недугами, вроде сифилиса, или не слишком слабы.

Дарнли лежал, задыхаясь и кашляя, от чего каждый раз сотрясалось его исхудавшее тело, горело и без того раздраженное горло. Во рту у него образовались белые язвочки, и вся кожа вокруг них стала красной и воспаленной; из-за этого он не мог есть, но его все равно продолжало тошнить, несмотря на пустой, пересохший желудок. Мускулы сводило судорогой, казалось, что обескровленные ткани разрываются на куски. Глаза стали настолько чувствительны к свету, что приходилось закрывать все окна, возле постели нельзя было зажечь ни единой свечи, ибо все это причиняло ему нестерпимую боль.

Мария сидела рядом в темноте, наблюдая за ним, словно хрупкая египетская богиня, охраняющая фараонову гробницу. Прикасаясь к нему, она чувствовала, как суха его кожа и горяча, точно грелка, точно серебряная жаровня для ног, которой она пользовалась здешними зимами. Франсуа никогда не бывал таким горячим. Можно ли выдержать такой жар и остаться живым?

Мария смотрела на иссохшее тело – он очень похудел – и чувствовала, что он от нее ускользает, и часами молилась, сидя у постели в кресле. В сумрачном свете казалось, будто он уже на смертном одре, бледное лицо и укутанное тело напоминало вырезанное из алебастра надгробие.

Она не может его потерять, она не переживет второй смерти.

«Если бы я могла оказаться на твоем месте, – думала она, – я лежала бы здесь и боролась с ненавистною тенью, когда она прокрадывается в комнату, надеясь одержать легкую победу. Я схватила б костлявые пальцы, скрутила их, переломала, слушая треск и глядя, как костяшки сыплются на пол».

Дарнли застонал и перевернулся.

«Нет, она тебя не получит! Смерти придется встретиться здесь со мной и победить меня, разоружить твою стражницу. Ей со мною не справиться», – пообещала она, омывая его лоб прохладной, пахнущею сиренью водой.

На шестой день на лице и на шее Дарнли выступили красные пятна. Они быстро распространились по всему телу, температура упала, глаза открылись, и он впервые за все это время увидел Марию.

– Ты… давно тут сидишь? – Голос его был еле слышен.

– С самого начала болезни, – отвечала она.

Он чуть улыбнулся.

– А я давно болен?

– С воскресной мессы на Великом посту. Завтра Страстная пятница.

Он пожал плечами:

– Это мне ничего не говорит.

Хорош католик!

– Почти две недели.

Он вытаращил глаза, все еще налитые кровью.

– Так долго!

– Не так уж и долго для двух тяжелых недугов. Кто-нибудь послабей не оправился бы.

– И я никогда не поправлюсь, – прошептал он, приподнимая ладонь, такую худую, что она почти просвечивала насквозь, как паутина. – Даже поднять не могу.

Мария взяла его руку в свои, и ее руки были сильнее и крепче.

– Ничто не разлучит нас.

– Она все еще уединяется с ним? – спросил Нокс, отводя в сторону лорда Джеймса после воскресной проповеди у Святого Эгидия. Он проповедовал о жизни среди смерти и смерти среди жизни, развивая щекотливую тему о наслаждении и раскаянии. Прошла она на удивление удачно.

– По слухам, да, – кивнул Джеймс, улыбаясь другим покидающим собор прихожанам, особенно лордам Конгрегации, которые послушно явились в полном составе в этот ветреный апрельский день, а теперь направлялись вниз к Кэнонгейт, наслаждаясь свежим воздухом и кутаясь в плащи, по дороге домой к воскресному столу. – Молодой Дарнли подхватил корь после малярии и едва не покинул сей мир. Постыдный конец бесстыдного мальчишки. – Джеймс улыбнулся и взмахнул рукой. – Добрый день, миледи.

Джин, графиня Аргайл, кивнула:

– Он совершенно невыносим.

– То есть? – Нокс простер руки в приветственном жесте. – Милорд Байрс, – кивнул он лорду Линдсею.

– Глупый, пустоголовый, самонадеянный и вспыльчивый. Да, он и Библию терпеть не может!

– Действительно?

– Да. Я слышал, как он признавался в этом еще на пути в Стерлинг.

Церковь опустела. Нокс, вернувшись на кафедру, чтобы собрать свои заметки и запереть Библию, кивнул на песочные часы, стоящие на подставке перед кафедрой.

– Он стащил мои часы и подсунул вместо них другие, рассчитанные на полчаса, – сказал он. – Вот уровень его умственных способностей. Как будто я не могу перевернуть их дважды.

Джеймс покачал головой.

– Вот именно.

– Украденные им часы мне подарил Кальвин, – добавил Нокс. – Неблагородно с его стороны было их воровать. Других уж не будет.

Кальвин умер несколько месяцев назад.

– Детские шалости, – заметил Джеймс. – Он всего-навсего испорченный мальчишка, маменькин сынок. А его мать с ума сойдет от волнения, когда узнает, что королева в него влюбилась. Что ж, мать Дарнли все для него рассчитывала с момента рождения. Знаете, ее даже однажды отправили в Тауэр за слишком настойчивые напоминания о его «королевских претензиях». Теперь ее мечты исполнились. – Лорд Джеймс помолчал. – По-моему, его привлекает порок и греховность.

– Он недостаточно взрослый для этого. Недомыслие и самомнение – первые шаги на этой дороге. Но по ней надо долго идти, прежде чем впасть в греховность. – Нокс огладил Библию и принялся почтительно заворачивать ее в атласную ткань.

– Он уже зашел намного дальше, чем можно подумать, – возразил Джеймс.

– Пойдемте ко мне, – пригласил Нокс, беря Джеймса под руку. – Разделите со мною праздничный обед.

– Итак, вы уехали после первой мессы, той самой, в розовых одеяниях? – переспросил Нокс, когда они сидели в гостиной после обеда, состоявшего из трески с гарниром, брюквы и капусты.

Новая жена Нокса, Маргарет Стюарт, дальняя кузина лорда Джеймса и королевы, принеся блюдо с фигами и кувшин кларета, удалилась, оставив их наедине. Была она хорошенькой и приветливой, но неразговорчивой.

– Да. На свободе, вне Эдинбурга, она полностью предалась папистским обрядам. Безумие, пение… – он увидел, что брови Нокса поползли вверх, – я все хорошо слышал со двора. Высказал свой протест и уехал. Остальные до сих пор там.

– И Риччо?

– Надо ли спрашивать?

– Она послала Мейтленда к Елизавете просить ее благословения на брак. О… вы не знали? – Нокс медленно размешивал сахар в красном вине.

– Нет. Не знал.

– Он отбыл неделю назад. Что вы будете делать, когда этот брак состоится? Что будет делать Шотландия с таким королем? – Он отхлебнул вина, потом вдруг резко поставил бокал. – Мы этого не заслуживаем! Нет, мы имеем право на достойного короля! Для этого мало просто родиться! И мы не потерпим!

– Вы уже ответили на свой вопрос. Боюсь, Генри, лорд Дарнли, недолго проживет среди нас. Вы говорите, он не успел впасть в греховность, а что еще можно сказать о том, кто запирается у себя в комнате и напивается? Я сам видел!

– Напивается в одиночестве? Вы уверены? – Глаза Нокса пристально впились в Джеймса.

– Безусловно. От него несло виски, камзол был расстегнут, измят, он едва языком шевелил. А королева тем временем, несомненно, мечтает в сладких снах, чтобы он оказался в ее спальне!

Ноксу было противно представить себе это.

– Какая жалость.

Джеймс кивнул.

– Она почти все время проводит с ним. Просто жила там во время его болезни, как я слышал. Ее постоянное пребывание в его спальне днем и ночью скандально.

– Она остается там и после его выздоровления. – Нокс покачал головой. – Какой стыд! Скандал, напоминающий о Давиде с Батшебой![39]– Он помолчал. – Заговорив о Давиде, невольно думаешь о воителях – вы слышали, что Босуэлл покинул Францию, где пребывал после побега из Эдинбургского замка, и находится сейчас на пути в Шотландию?

И опять сообщенная Ноксом новость повергла лорда Джеймса в изумление.

– Нам только этого не хватало! – воскликнул он. – Я думал, мы избавились от него навсегда!

– Он хороший протестант, – заметил Нокс, вглядываясь в лицо Джеймса.

– Ничего в нем хорошего нет, кроме скандальности, похоти и коварства.

– Он навел на границах порядок, – напомнил Нокс.

– Да, признаю. – Джеймс откинулся в кресле и заложил руку за голову. – Ну и давайте держать его там. Пусть ходит дозором и вешает тех, кто крадет овец да грабит при полной луне.

Собрались на рассвете майского дня – Мария со всеми прочими Мариями, Риччо и Дарнли – и покинули замок Стерлинг, как только посветлело небо в окнах спальни Дарнли, расположенной в восточном крыле замка. Воздух был знобящим и тихим, как ледяное озеро; не верилось, что когда-нибудь снова будет тепло. Но в деревнях украшали «майские деревья», народ готовился чествовать весну, чтобы ускорить ее приход. Робин Гуд с Марияан, запрещенные в Эдинбурге киркой, расхаживали с важным видом, целыми днями открыто разыгрывали представления в округе, возглавляли игры и состязания в ловкости. Бледный полумесяц угасал в разгорающемся свете дня, и скоро ему, постаревшему и изношенному, предстояло растаять.

– Едем в лес резать ветки, – объявила Мария, трогая шпорами бока лошади. Она надеялась, что самые ранние почки распустятся, даже если набрать одних голых веток, и поплотней запахнула свой серый плащ.

Однако в лесу оказалось множество берез и рябин, лозы и кустов боярышника, на которых почки уже раскрылись и показались крошечные, твердые, блестящие листочки, сияющие на ветках, словно роса, а в полях расцветали подснежники и фиалки. Мария остановилась, позволив лошади пощипать нежную молодую травку, пока она собирала крошечные цветочки и сплетала венок.

– Дай мне, – вмешался Дарнли, отбирая у нее венок. Он водрузил его Марии на голову, восхищаясь, как к лицу ей полевые цветы, похожие на звездочки. – Ни аметисты, ни бриллианты не сравнятся с ними красою, – проговорил он. – Ни одна Майская королева не сравнится красою с тобой в полевых цветах. – Он наклонился и поцеловал ее, тихо молвив: – Что за блаженный миг… Я никогда в жизни не был так счастлив. – Он оглядел поле, сверкающее росой, приметил маленького серенького кролика, который застыл в ожидании, когда он тронется с места. – Постой минутку. Ничего не трогай и не шевелись. – Он посмотрел ей в глаза.

– Какая торжественность, – сказала она с улыбкой и подняла руку, заправляя за ухо прядь волос.

Кролик вздрогнул и кинулся прочь.

– Ну вот, все испортила, – упрекнул он. – Такой удачный момент. А теперь он потерян.

– Неподвижны одни только статуи, – произнесла она наконец. – А вокруг них все движется, на них растет мох, их покрывает лед, в конце концов, они сами приходят в движение – падают или трескаются. Боюсь, тут ничего не поделаешь. – Она выбрала небольшую сорванную гроздь мирта с маленькими, похожими на барвинки цветочками, просвечивающими сквозь блестящие темные овальные листья. – Вот и корона для тебя, – сказала она, увенчивая его голову. – Теперь ты Майский король, король удачного момента.

– К королеве:

процитировал он. – Это я для тебя написал. И еще…

– Я тронута, – сказала она. – Пойдем, и прочтешь дальше. Только если там нет ничего печального. Сегодня мне хочется слышать только радостное и приятное.

Вся компания вернулась с майских празднеств в венках, под звуки рожков и маленьких барабанов, Большой зал увешали цветущими ветками и устроили торжество. Потом разошлись по спальням, чтобы отдохнуть, проведя уже много часов на ногах.

Мария хотела немного поспать, а потом, может быть, тайком заглянуть к Дарнли, поваляться и позабавиться в королевской постели, пока Риччо постоит у дверей на страже. Ей хотелось лежать в его объятиях, смотреть на пролетающих и кружащих в небе птиц и, оборачиваясь, любоваться его идеальным профилем.

В тот день сильно потеплело, и она расстегнула ворот, напевая на ходу:

– Ваше величество! – раскатился по мощеному двору чей-то голос. К ней направлялся высокий рыжий мужчина, одетый по-дорожному.

– Николас Трокмортон! – воскликнула она. Молодой английский посланник служил во Франции, когда она была тамошней королевой. – Как приятно снова вас видеть!

Он улыбнулся и поцеловал ее руку.

– Здесь вы еще прекраснее, чем во Франции, – сказал он. – Родная земля идет вам на пользу. Воздух, еда, вода – все, кажется, красит вас.

– Но те дни во Франции были волшебными, – проговорила она.

Глядя на него, она словно возвращалась в прошлое. Они точно так же стояли и разговаривали в Париже, в Шенонсо, в Шамборе.

– Да, до нынешнего несчастья. Такое чувство, как будто все это было очень давно.

– Но… зачем вы приехали? – Ей вдруг показалось чрезвычайно странным его появление.

– Королева Елизавета прислала меня. С личным поручением и посланием.

– Рассказывайте!

Он оглянулся.

– Как… здесь? – Он ожидал аудиенции, обеда, любезной беседы, прежде чем приступать к официальным делам.

– Да! – Он не успел ответить, как она схватила его за руки и сжала с неожиданной силой, нетерпеливая, точно ребенок, отправляющийся в постель накануне праздника. – Что она говорит? Она довольна? Я знаю, она имела в виду именно сговор с лордом Дарнли, когда предлагала мне выйти замуж за английского подданного. Она прислала его сюда, но не могла предугадать, как сильно я полюблю его! О, я знаю, она радуется вместе со мной. Она приедет на свадьбу? Не собирается ли в путешествие по Шотландии?

Трокмортон прокашлялся, пытаясь разобраться в этом потоке слов.

– Дорогая мадам… Ваше величество… Королева против сего брака. Она приказывает лорду Дарнли и его отцу, графу, вернуться в Англию под угрозой обвинения в измене. Она отправила графиню Леннокс в Тауэр за хлопоты относительно этого брака. Она решительно запрещает его.

– К-как?

– Королева в ярости.

Мария тряхнула головой, оглушенная от изумления.

– Она требует, чтобы я получила ее согласие на замужество, но, видно, никогда не найти человека, который заслужит ее одобрение. Ни иностранцы, ни католики, ни английские подданные, ни низкородные, ни короли… что ж, ладно. Я понимаю, что никогда не угожу ей, стало быть, угожу хоть себе самой. Я это сделаю, выйдя замуж за лорда Дарнли.

– Если вы это сделаете, он никогда не сможет вернуться в Англию.

– Бедный Дарнли! Сначала ему запрещали возвращаться в Шотландию, теперь запретят возвращаться в Англию. Странно, ибо сам он не причинил никакого вреда ни той ни другой стране.

Она стояла, вперив в него сверкающий твердый взгляд. Позади простиралась долина Форта, день был ясный, и далеко на востоке виднелся Эдинбург, судя по поднимавшемуся из труб дыму.

– К сожалению, он не простой человек, способный на правильные или ошибочные поступки. Он – символ, со многим связанный, – заметил Трокмортон.

– Я люблю не символ, а человека! – воскликнула Мария.

– Да. Но вы сами символ, так же как и моя королева. Рассудите разумно. Таково одно из обязательных требований самой жизни, которому должны подчиняться и государи, условие, подобно сетке в теннисе или рифмам в поэзии.

– Я знаю, что я королева, и никогда не забываю о своей королевской крови.

– Так докажите, что вы королева не только по крови, но и по образу мыслей. Подумайте, подумайте, что означает для королевы брак! Вы выбираете не просто мужа для себя, а еще короля для своего народа. И сделанного не переделаешь.

– Я знаю и всегда держу свои обещания. Можете передать своей королеве, что она долго дурачила меня красивыми речами, а потом обманула. Так что отныне я не могу ей верить. Каковы основания для ее возражений? Она сама предложила мне выйти замуж за кого-нибудь из ее подданных. Милорд Дарнли – единственный претендент достойного ранга, и он не женат. Предложение насчет графа Лестера… я даже не стану напоминать о нем, столь недостойно оно во всех отношениях.

– Я убежден, что она сделала его искренне, ваше величество.

– Тем более. Я милостиво позабуду об этом.

Она повернулась и быстро пошла к королевским апартаментам. Войдя, прошагала через галерею с бюстами и статуями, потом через собственные покои – караульное помещение, где стояли на постах стражники в шлемах, приемный зал с троном и знаками государственной власти и, наконец, добралась до спальни. Две Марии, прикорнувшие на лежанках, слабо заморгали, когда она пронеслась мимо. Осторожно повернула ручку двери, соединявшей ее комнаты с опочивальней Дарнли, и отворила ее.

Он лежал на огромной кровати, полураздетый, и спал, укрывшись мехом. Она тихонько приблизилась к постели, постояла минутку, глядя на него. В углу похрапывал Риччо, тоже улегшись после раннего подъема утром и плотного обеда. Мария на цыпочках подошла к Риччо, коснулась его плеча. Он сел.

– Милый Риччо, – прошептала она, – в твоих покоях ведь есть католическая часовня, правда?

Он поднял бровь.

– Конечно. Я сам ее оборудовал. Небольшую – просто алтарь, свечи и, конечно, причастие, которое я берегу…

– Там кто-нибудь есть? В твоих покоях?

– Нет. Я один. – Он помотал головой, как бы проясняя мысли.

– А твой духовник? Он рядом?

– Если не уехал в город, в Стерлинг, как он иногда делает в свободное время.

– Иди к себе. Приготовь часовню. Найди исповедника; ежели не отыщешь, я приведу своего. Мы с лордом Дарнли придем не позже чем через час и совершим тайную помолвку, дадим обет перед Богом. Тогда никто не сможет нас разлучить, и меня не смутят и не соблазнят все их доводы. Иди!

Она оглянулась на Дарнли, который все еще спал в постели, закрыв глаза и нежно обняв подушку.

«Скоро он будет обнимать по ночам меня, а не подушку, – подумала она. – И никто не сможет обвинить или очернить нас».

– Генри, – окликнула она, поглаживая его по голове.

Он поднял веки, и у нее, как всегда, перехватило дух от этих огромных серо-голубых глаз.

– Дорогой Генри, вставай. Я задумала для тебя приключение, игру. Мы их перехитрим, перехитрим всех.

– Кого? – Он заворочался, высвобождаясь из-под покрывала.

– Всех! – возбужденно говорила она. – Лордов Конгрегации, и Нокса, и Елизавету, и…

– Получается, правда, всех и каждого. – Он застонал. – Есть ли хоть кто-нибудь, кто был бы за нашу женитьбу? Кроме тебя и меня?

– Граф Мортон…

– Поскольку моя мать уступает ему кое-какие земли. А еще?

– Риччо.

– Слуга.

– Я надеюсь, французский король…

– Ребенок.

– И Филипп Испанский…

– Здесь это вряд ли имеет значение.

– И папа…

– Еще меньше.

– Другие полюбят тебя со временем. Так же, как я!

– Похоже, я всем угрожаю или оскорбляю их гордость. Как странно, ведь я подходящих кровей, воспитания и поведения… тут быть не может никаких объективных причин. Стало быть, им не по вкусу я лично. – Он стиснул губы, и выражение лица его стало рассерженным. – Что-то такое во мне, в моих речах, в манерах…

– Они дураки! Пойдем, мой дорогой, вставай и пойдем со мной, мы их всех проведем!

Они стояли перед итальянским священником, собственным исповедником Риччо из поместья его отца под Турином. У него было круглое оливковое лицо и блестящие черные глаза, которыми, по мнению Марии, обладал в Италии каждый. Она питала свои фантастические представления об этой стране – это земля, где всех интересует искусство, где все католики, где много цветов и теплые ночи, манящие выйти из дома. Все это совпадало с ее собственными понятиями о радостях и удовольствиях, и она выбрала Италию, чтобы воплотить в ней мечты.

Маленький алтарь Риччо искусной работы тосканских мастеров, с парными серебряными подсвечниками, был прикрыт отороченным кружевами полотном. Риччо торжественно стоял рядом, пока Мария с Дарнли, взявшись за руки, совершали помолвку и обручение, как предписано Святой Матерью Церковью. Церемония связывала их и утверждала данный пред Богом обет стать мужем и женой, обет, от которого их могла освободить только официальная судебная процедура.

– Я, Мария, королева Шотландии, королева Франции, властительница Островов, торжественно обещаю взять тебя, Генрих, лорд Дарнли, себе в мужья, согласно обрядам и правилам святейшей католической церкви. – Она смотрела на высокого юношу, стоящего рядом с ней; лицо его было бледно.

– Я, Генрих, лорд Дарнли, торжественно обещаю взять тебя, Мария, королева Шотландии, королева Франции, властительница Островов, себе в жены, согласно обрядам и правилам святейшей католической церкви. И в том обручаюсь тебе. – Он снял с мизинца кольцо и надел его на безымянный палец Марии.

– Поцелуйте ее, – сказал священник, и Дарнли повиновался.

– Ах, это надо отметить! – вскричал Риччо. – Если все делать как следует…

– Мы только что хорошо пообедали, – напомнила Мария. – Все спят. Мы тайно уединимся, и это будет лучше любого официального празднества. – Она взяла Дарнли за руку. – Будем надеяться, никто не заметит, как мы пойдем через верхний двор. Риччо, на сегодня мы освобождаем тебя от всех обязанностей! – Она рассмеялась и сдернула с него шляпу.

Вместе с Дарнли они пробирались через верхний двор. Уже темнело, в окнах зажигались огни.

– Вот так так! – воскликнул Роберт Стюарт, увидев их.

Мария любила брата, но сейчас игривый пустоголовый парень встретился совершенно некстати.

– Рада вас видеть, братец, – быстро проговорила она. – Кажется, вы неплохо отметили майский праздник!

– Правда, правда! – Он был явно пьян и завертелся на месте, когда Мария с Дарнли быстро прошмыгнули мимо.

– Скорее! – Мария втолкнула Дарнли в караульную, протащила через аудиенц-зал в его спальню, заперла дверь на засов и привалилась к ней спиной.

Дарнли стоял посреди комнаты, и ей оставалось лишь броситься ему в объятия.

«Какие у него тонкие ноги, – пришла ей вдруг в голову странная мысль. – Он действительно был тяжело болен».

– Дорогой муж, – проговорила она, смакуя это слово. – Теперь я поистине вправе тебя так назвать.

Она направилась к нему; он был бледен и нетвердо стоял на ногах.

– Жена. – Он обнял ее, но казался застывшим, как деревянный.

– Ты что, боишься? Тебе надо бы радоваться. Мы взяли свою жизнь и любовь в собственные руки. Отныне ничто не может нас разлучить. – Она обняла его.

– Мы связаны навсегда?

– Да. Для этого был совершен обряд. – Мария повела его к кровати. – Он связал нас в единое целое.

Она уложила его, и он растянулся на огромной кровати.

– Сегодня у нас нет слуг, – продолжала она. – Некому нас раздевать, не будет глупой церемонии, когда все глядели б на нас в постели и чествовали. – Она наклонилась и поцеловала его. – Мы одни. Все это только для нас. Нам подарили драгоценнейший из даров – уединение. Никто к нам не войдет.

Она расстегнула камзол, выпростала из рукавов его руки.

– Я буду твоим камердинером, – прошептала она.

И вскоре Дарнли лежал обнаженным, раскинувшись на большом королевском ложе. Мария не могла удержаться, чтоб не разглядывать его. Никогда прежде она не видела обнаженного мужчины, взрослого мужчины. Невероятно, но их тела и правда совсем разные!

Она медленно сбрасывала собственные одежды – головной убор, потом платье, потом жесткие нижние юбки, оставшись, наконец, в последней юбочке и атласном нижнем белье с кружевными завязками.

Дарнли принял ее в объятия.

– Неужто все это мое? – прошептал он.

– Да, мой господин, любовь моя…

– Твой муж, твой друг, – прошептал он, обхватывая ее лицо обеими руками. – Молю Бога, чтобы я оказался достойным этого.

Он поцеловал ее и опрокинул в теплое гнездышко в простынях. Она чувствовала, как улетучивается вечная настороженность перед опасностью.

Постель стала для них небольшим мирком, прикрытым пологом, с удобным ложем из пуховой перины. Дарнли протянул руки, неспешно снимая с нее последние одежды. Пальцы его неумело справлялись с застежками, но само промедление лишь разжигало в ней желание. Когда упал последний покров, она не могла больше оставаться отдельным от него существом.

– О, Генри, – пробормотала она, ощущая его всем телом. – Ты делаешь меня чем-то большим, чем я есть.

– Это невозможно. Ты не можешь быть больше… о, о! – прокричал он.

Она сознавала, что ничто не способно сблизить ее с ним так, как ей хочется, что она жаждет слиться с ним полностью, оставаясь отдельным от него существом лишь затем, чтобы еще и еще отдаваться ему, подчиняться ему.

Они вместе нашли единственный способ удовлетворить эту жажду, спеша и в то же время оттягивая момент. Оба были девственниками, но все, что они делали, выходило совершенно естественно.

– О, Генри! – вскричала она, прижимая к своей груди его вспотевшую голову. – О, муж мой!

Наконец она стала его женой.

Среди ночи, прежде чем стало светать, она проснулась. Дарнли спал рядом, легко дыша. Как странно проснуться и увидеть сбоку другого человека… привыкнет ли она когда-нибудь к этому?

«Нет, никогда, – подумала она. – Это всегда будет для меня чудом. А он…» Она посмотрела на него, стараясь разглядеть в сумерках. Он что-то пробормотал и пошевелился. Коснувшись его плеча, она прошептала, что должна вернуться к себе, пока не проснулись Марии.

Медленно выскользнула из-под покрывал, осторожно спустила ножку на холодный каменный пол. Поправила меховую полость и простыни, направилась к смежной двери, осторожно открыла ее, проскользнула к себе в комнату. Марии еще спали, хотя она знала, что они должны были заметить ее отсутствие. Что ж, она не раз задерживалась допоздна, беседуя с Риччо или даже играя в карты до двух часов. Они привыкли к этому.

Сейчас, должно быть, три или четыре. Она на цыпочках подошла к кровати и взобралась на нее обнаженной; одежды ее остались в комнате Дарнли. Как скрыть это от них? Они всегда помогают ей одеваться, приносят согретое белье, складывают и убирают ночную рубашку.

Ночные принадлежности лежали в ильмовом комоде в другом конце комнаты. Удастся ли пробраться туда в темноте и тихонько вытащить их? Она вылезла из кровати, побрела наощупь, почувствовала под ногами шелковый ковер и сообразила, что находится на полпути. Там стояло тяжелое кресло, которое надо обойти.

Наконец она добралась до комода, подняла тяжелую крышку, стараясь не шуметь. Вытащила халат, догадавшись, что это розовый шерстяной, отороченный атласом. Она сшила его еще до кончины Франсуа, но с тех пор не надевала, так как он был чересчур ярким и роскошным для вдовы.

«Я уже не вдова, – подумала вдруг она, – а новобрачная. Я больше не девушка, а жена».

Она снова улеглась в постель, забралась под покрывала, чувствуя себя совсем иным существом по сравнению с тем, что лежало тут прежде. Тело ее было горячим, грязным и липким под тонкой шелковой тканью халата.

Она никогда еще не бывала такой грязной, разве что после напряженной скачки верхом, и даже тогда грязь и запах были другими, хотя можно найти и сходство.

«Динь-динь-динь-динь», – отбили время маленькие часы. «Как рано. Как поздно. Но я благополучно вернулась, и никто ничего не узнал. Это моя тайна. Моя и Дарнли».

Когда она проснулась, солнце лилось в окна, а часы пробили девять раз. Глаза у нее слипались, тело онемело, между ногами ощущалась саднящая боль.

Марии были одеты и суетились в спальне. Одна из них – Фламина – заводила часы, другая перетирала драгоценности мягкой тряпочкой и пастой из клея и алебастра. «Большой Гарри» лежал, словно детская игрушка, ожидая своей очереди.

Мария попросила приготовить ванну, немедленно принесли теплой ароматной воды, налили в большой медный чан, установленный возле камина. Скрывшись за ширмой, она позволила снять с себя халат и быстро ступила в чан, боясь, что на теле видны следы от рук Дарнли, что на коже остались его поцелуи. Может быть, теплая вода смоет их? Она нырнула поглубже.

– Ваше величество, не желаете ли, я прибавлю в воду сандалового масла, которое мы получили от цыган? – спросила Фламина из-за ширмы.

Убьет ли оно тот странный запах, который она принесла на себе из постели Дарнли в свою собственную, а оттуда в ванну?

– Да, пожалуйста.

Фламина появилась из-за ширмы с флакончиком масла, вылила его тонкой, длинной струйкой в воду. Оно разлетелось крошечными капельками по поверхности, заблестело, словно миниатюрные кусочки опала. Фламина понюхала пробку.

– Замечательно. Напоминает что-то восточное. Мирру. Или галаадский бальзам, что бы это ни было. Я всегда представляла его тягучим и запашистым, как это.

– Спасибо. – Мария плеснула ароматной воды на плечи.

– Вы допоздна задержались прошлой ночью.

– Да. Я… я не могла заснуть. И мне надо было переговорить с Риччо по поводу приготовлений к… к церемонии ордена Чертополоха, которую я собираюсь вскоре устроить.

– Орден Чертополоха?

– Да. Это… это… древний рыцарский орден Шотландии, как орден Подвязки в Англии или Святого Михаила во Франции. Церемонии не проводились после смерти моего отца, и осталось всего несколько рыцарей. – Она нервно брызгала водой себе на грудь.

– Но вы не можете восстановить его, поскольку вы – женщина, – заметила Фламина. – Женщины не бывают рыцарями и не носят золотых шпор.

– Я назначу представителя, – сказала Мария. – Я глава ордена. Нужно, чтобы Шотландия обрела былую славу и величие. – Она взглянула на Фламину. – Теперь можете оставить меня.

«Оставьте меня, оставьте меня, оставьте меня одну подумать о том, что случилось, о моем муже, о моей тайне…»

Сандаловое масло издавало тонкий аромат, окутывая ее, проникая в ноздри.