Мария продрогла даже в шерстяном белье, которое должно было защищать ее от стужи – связанное из тонкой легкой шерсти, плотно прилегающее к телу, чтобы его не было заметно под платьем. Она заказала его во Франции, намерившись, если понравится, выписать целую партию для себя и своих Марий. Но белье плоховато защищало от особой знобящей ледяной сырости этого февраля, отличавшегося не добрым снегом и льдом, а белыми туманами и пронизывающей до костей моросью, от которой немели пальцы и бил озноб.

Накинув самый плотный плащ, завязав шляпу с бобровым мехом и натянув перчатки, она решила пройтись по саду. «Клин клином вышибают, – решила она. – Если выйти, одевшись как следует, мне, может быть, будет теплее, чем в холодных каменных залах Уимисского замка. А ходьба разгонит застывшую кровь».

Спустившись по винтовой каменной лестнице угловой башни старого замка, она толкнула мощную дубовую, обитую железом дверь в сад. Он был пуст в этот мертвый сезон, изгороди стояли голыми, клумбы были покрыты соломой и рогожей. Груды мульчи и статуи обледенели. Лед сверкал на круглых ягодицах Купидона, застывшего с луком и стрелами на одной пухленькой ножке.

«А ведь завтра Валентинов день, – подумала Мария. – Бедный замерзший мальчишка, лучше б тебе прикрыться.

Странно, но мы забываем, что Купидон вырос в прекрасного бога, столь же прекрасного, как Венера мужского пола. Психея влюбилась в него с первого взгляда. А мы все представляем себе толстенького младенца, а не мужчину. Интересно, почему?»

Она улыбнулась, вспомнив о небольшом празднестве, которое задумала устроить для своей компании – выбор Валентина на традиционный манер, игры, подарки. Марии обрадуются, особенно Мария Ливингстон, поклонник которой, Джон Семпилл, обретается тут, под рукой. Скоро все они выйдут замуж. Пора. Всем им за двадцать, и они уже достаточно долго ждали из уважения к своей госпоже.

«Хорошо, что мы здесь, а не на глазах – на шпионских глазах – у Нокса, – подумала она. – Ни он, ни один из его сподвижников не осмелится приехать в замок Уимисс, хоть он и лежит прямо через залив от Эдинбурга. Нокс в последнее время становится все громогласней, все требовательней».

Она свернула в аллею кипарисов, росших двойными рядами в центре парка. Высокие склонившиеся зеленые деревья словно стерегли остальной сад, следя, чтобы он молчал. И он молчал – ни пения птиц, ни других звуков не было слышно, кроме плеска воды о скалы далеко внизу. Плеск и шорох холодного моря доносились, как ледяные скорбные всхлипывания, когда волны набегали и отступали, набегали и отступали.

Мария дошла до границы сада, выходившего на Ферт-оф-Форт, к самому краю утеса. Вдоль обрыва стояла небольшая стена, чтобы предотвратить несчастные случаи. Но высотой она была всего по грудь, так что можно легко перебраться через нее. Или упасть, получив толчок в спину.

Она поплотнее закуталась в плащ и подняла полу, чтобы накинуть ее поверх шляпы, так как ветер был очень силен. Он несся с Северного моря, задувая в скалистый залив, как в трубу, и летел дальше, через Линлитгоу, всю дорогу до Стерлинга, чтобы там, в ловушке среди вздымающихся холмов, может быть, ослабеть наконец и стихнуть.

Серое небо застило солнце. По ту сторону залива холмы мягко поднимались к Эдинбургу, но его скрывал туман и дымка, так что города Мария не видела. У нее на глазах с Северного моря поднимались, точно над кипятком, клубы тумана, взбирались к утесам; извиваясь, ползли в сад, послушно следуя по открытым, усыпанным гравием дорожкам, натыкались на темные безлистые изгороди, окутывали статую Купидона, заворачивая его в туманную мантию. Сад превращался в дымящееся море, где выдавались лишь несколько ориентиров – кипарисы, верхушка солнечных часов, самые высокие скульптуры.

«Я сейчас утону», – подумала Мария, видя, что даже дверь в башню исчезла. Она повернулась, чтобы вслепую возвращаться назад, но вдруг заметила, как что-то мелькнуло – единственный раз за все время, проведенное ею в саду. Что-то двигалось в белом тумане – шевельнулось и замерло. Блеснул металл. Но не последовало ни звука, ни единого звука.

Она пошла в том направлении, держась тропинки из гравия, перешла на дорожку пошире, которая вела к самому краю сада у обрыва, где проскользнуло движение.

Снова сверкнул металл, потом что-то звякнуло – железо по железу.

На дорожке стоял, глядя на воду, высокий мужчина, закутанный в темную накидку. Голова его была покрыта, с пояса свисал длинный меч. Он сжимал рукоятку, и меч позвякивал о какую-то металлическую деталь костюма, производя низкий, глухой звук.

Он был выше любого простого смертного; казалось, черные его одежды не колышет ветер, словно они высечены из камня. И сам он не шевелился, только рука лежала на эфесе меча, а ворот плаща скрывал черты лица.

Она приближалась, а он все не двигался и не издавал ни звука. Позади него что-то высилось, и из дымки тумана возникла белая голова лошади с глазами цвета опавших листьев. Мария подошла и коснулась его руки. Он обернулся и посмотрел на нее.

Бледный, с холодными, как туман, голубыми глазами. Полные губы казались бескровными, румянца на щеках не было. Он был словно лишен возраста; лицо гладкое, как у юноши, но отягощенное всей доступною смертным мудростью.

Она негромко вскрикнула, он заморгал и смутился.

– Простите, я вас напугал, – произнес он. Губы смягчились в улыбке, и лицо изменилось. – Я сам испугался и решил обождать здесь, чтобы набраться храбрости.

Лошадь оскалила зубы и тронулась с места; туман на мгновение развеялся, позволив разглядеть ее целиком – белую, с богатым седлом.

– Для какого же подвига вам требуется столько храбрости? – поинтересовалась Мария.

Этот юный рыцарь казался призраком, явившимся из древности, может быть, из времен короля Артура. Длинными белыми пальцами он касался меча – большого, украшенного драгоценностями.

– Чтоб предстать пред прекрасною королевой, – отвечал он.

– Почему ж это вас так пугает?

– Она не посылала за мной, я приехал сюда по приказу отца. Он известил, что не сможет покинуть Данкельд еще по меньшей мере неделю, посему я должен ехать один и сам представиться ей. Но осмелиться… просто взять и приехать – нет, когда я лишь собирался в путь, это выглядело гораздо проще.

– Так вы… Генри, лорд Дарнли? – догадалась она наконец и откинула полу плаща.

Он побледнел еще больше.

– О, Пресвятая Дева! Это вы! Вы – это она! Вы… о, простите, я трижды дурак! – Он схватил своей белой рукой ее руку в перчатке и принялся целовать.

– Дорогой кузен, – сказала она, чувствуя, как ей передается его волнение, – я давно ожидаю вашего приезда. – Она высвободила руку из его холодных костлявых пальцев. – Не расстраивайтесь. Разве не лучше встретиться так, чем на людях? Обмениваться у всех на глазах светскими любезностями? Мы оба оказались здесь, в мертвом пустынном саду, не случайно… и, может быть, по одной и той же причине.

– Да. Из желания уединиться, подумать, побыть в одиночестве. – Радость окрасила его лицо, словно на фоне зимнего пейзажа вдруг расцвели розы.

– Что нам обоим выпадает не часто, – добавила она. – И надо ловить любую возможность. – Она сделала приглашающий жест. – Теперь не желаете ли идти?

– Через минуту. Стоит ли нам вот так сразу идти к другим? Они отвлекут нас…

Она хорошо поняла, что он хочет сказать, хотя тех, кто был с нею здесь, в Уимиссе, выбирала и приглашала сама, а все, при ком острей всего чувствовала себя под надзором, отсутствовали – и лорд Джеймс, и Мейтленд, и даже любезные Эрскин и Мелвилл.

– Как угодно. – Она улыбалась ему вроде бы просто так, а сама измеряла его рост и обнаружла, что он смотрит на нее сверху вниз; до сих пор это удавалось немногим. Она привыкла оказываться выше едва ли не всех и каждого и не задумывалась над этим, приняв за само собой разумеющееся, как человек, ступая на твердой земле, не задумывается, как сохранять равновесие – покуда не выйдет в море.

– Эдинбург виден отсюда? – спросил он.

– В ясный день, – отвечала она, ведя его на смотровую площадку в конце сада. – Сегодня он скрыт туманом.

Гигантские клубы неслись над водою, вздымались, крутились, и каждые несколько секунд в просветах по ту сторону на мгновение проглядывала земля.

– Почти прямо напротив лежит Лейт, – объяснила она.

– Эдинбургский порт, – добавил он, словно прилежный ученик, явно постаравшийся это выучить и запомнить. – А дальше налево, на вершине нагорья, стоит замок Тантоллон. Там мой дядя, граф Мортон, принимал отца.

– Кажется, он рад дозволению вернуться в Шотландию.

– О, возвращение домой – несказанная радость. Так же как на небеса, правда? То есть мы на земле не дома, мы чужие здесь – изгнанники, странники, – но в конце концов вернемся домой, если заслужим такую честь. А следующая по порядку радость – вернуться в земной дом, откуда мы были изгнаны, – возможно, величайшее счастье, даруемое в этой жизни. – Лицо его сияло.

– Но вы не были изгнаны, – заметила она наконец. – Никогда прежде в Шотландии не бывали. Вы родились в Англии, английский подданный и даже первый тамошний принц крови.

– Шотландия – дом моих предков.

– Что именно это значит? Это ведь не говорит ничего ни вашей памяти, ни вашим чувствам. Такое постигается только реально, не передается мистическим духом.

– Ах! Вы не понимаете! – огорченно воскликнул он. – Я только знаю, что чувствую себя шотландцем, что во мне каждый раз восстает нечто при слове «Шотландия», дрожит при звуке стихов, написанных по-шотландски, при слухе об отважном деянии, совершенном шотландцем за границей, или известии, что в человеке до тех пор обычном, ничем не примечательном, течет капля шотландской крови. Он сразу становится иным, возвышается в моих глазах. Нет, я не могу объяснить.

– Я понимаю. – Она действительно понимала. – Я чувствовала то же самое, когда воротилась в Шотландию. Но, увы, получается, что французы считали меня шотландкой, а шотландцы считают француженкой. Я переживала те же чувства, которые вы описали, но никто никогда не признавал, что я их испытываю. Даже сейчас меня называют «иностранкой», имея в виду религию. Как абсурдны все эти наши оговорки – Шотландия тысячу лет была католической. Протестантской она стала всего лет пять назад. Кто же тогда лучший шотландец, традиционный шотландец, истинный шотландец?

– Да! Да! – вскричал он. – В Англии то же самое. Религию наших предков вдруг объявили ложной. Но ее признавали и защищали Эдуард Исповедник и Генрих V. Как же можно тогда считать их героями?

– Придерживаясь в уме одновременно двух разных вер. Это нынче самое модное.

Оба рассмеялись.

– Наш общий прапрадед, Генрих VII, говорил очень просто, – напомнила она. – Одна вера. В расчет принимается только Европа. Никаких протестантов. Никаких «новых миров». Никакой России или Турции. Ему приходилось мирить только Йорков с Ланкастерами. А у нас протестанты, проповедники, язычники, еретики, палата общин и ее представители, Джон Нокс…

– У нас?

– Да, – уверенно подтвердила она. – У нас.

Генри, лорд Дарнли, был тепло принят в замке, куда королева удалилась, чтобы найти некое отдохновение. Здесь царила атмосфера выходного дня, когда можно скинуть башмаки и надеть мягкие тапочки, снять увешанный драгоценностями корсет, заменив его легкими домашними одеяниями. Мария частенько позволяла себе подобные отступления, останавливаясь в купеческих домах и отказываясь от слуг и даже от королевских атрибутов, чувствуя себя как человек, который сбрасывает одежду, чтобы принять восстанавливающую силы ванну на лечебных водах.

И остальные Марии пребывали в радостном настроении, ибо очень любили, когда их госпожа отменяла протоколы и церемонии. В эти драгоценные моменты они могли считать себя простыми, собравшимися вместе девушками и даже вести себя соответственно. Девятнадцатилетний Дарнли легко вошел в их компанию, сам став, вдали от обязанностей и забот о будущем, веселым и свободным.

В Валентинов день состоялось празднество: по старой традиции вписывали имена в валентинки, пели и плясали. Большой зал Уимисского замка – хоть на самом деле он был не большой, а маленький – приготовили к такому случаю. Стенные ниши украсили красными ленточками и вымыли пол. Послали в Данфермлайн за музыкантами, так как в замке недоставало игроков на цитрах и скрипках, и выбрали репертуар.

Старая легенда гласила, что в этот день птицы выбирают себе пару и люди должны делать то же самое. Принесли две украшенные фестонами корзины, в одну сложили бумажки с мужскими именами, в другую – со всеми женскими. Надо было вытаскивать их и составлять пары. Выбор оставался на воле случая и природы.

Но свое слово сказали и человеческие желания. Мария каким-то чудом выудила имя Дарнли, а Мария Ливингстон – Джона Семпилла. Марии Битон и Марии Флеминг, поклонники которых занимали чересчур важные государственные посты, чтобы присутствовать на подобных развлечениях, пришлось довольствоваться игроком на тромбоне и хозяином замка.

Дарнли медленно разворачивал бумажку, которую вытащил из разукрашенной корзинки. На ней было написано – «Мария Стюарт», а не «королева».

– Осмелюсь ли я? – спросил он.

– Неужто же мне оставаться без пары в такой день? – рассмеялась Мария. – Это было бы очень обидно. – Она повернулась к нему. – Добро пожаловать, Валентин!

Она взглянула на его красивое лицо. Он словно рыцарь из снов – стройный, высокий, умный, золотой.

Они принялись танцевать. Танцевал он великолепно. Потом вызвался играть на лютне и, к общему удивлению, оказался подлинным мастером. Даже Риччо, державшийся в сторонке и не участвовавший в празднике, одобрительно кивнул. Когда все закончилось, Дарнли сел у огня и запел. Голос его, бархатистый тенор, выводил каждую ноту уверенно и страстно.

Расположившаяся у его ног Мария попалась в золотую сплетенную им сеть. Тут было все – юность, красота, взаимопонимание, – возвращение в родной дом в чужой для нее стране.

По окончании праздника, когда усталая компания расходилась по своим спальням, Дарнли направился к Марии, у которой слипались глаза от тепла и подогретого вина с пряностями.

– У меня есть подарок для вас, – сообщил он. – Пойдемте взгляните.

Из-под шпалеры что-то торчало, и Дарнли откинул ее, вытащив изысканную клетку для птиц, сплетенную из прутьев и расписанную тонкими золотыми полосками.

– Здесь пара певчих птиц, – сказал он. – Зяблики, пойманные перед наступлением зимних холодов. Самец и его подружка.

Она удивилась, и он пояснил:

– В Валентинов день птицы выбирают супругов, правда? Я подумал, что это подходящий подарок, который могу сделать вам, моей Валентине. – Он опустился на колени и преподнес ей клетку.

Она взглянула на птиц.

– Они поют?

– Только самец, – ответил Дарнли. – Как я в вашем присутствии. – Он взял ее за руку.

– Вы необычайно красиво поете, – сказала она, отнимая руку.

– Вы будете моей Валентиной?

– Я уже стала ей, – напомнила она. – Мы вытащили имена.

– Я хочу сказать – и впоследствии?

Подлинное воплощение девичьих грез, он появился в тот самый момент, когда тоска ее достигла высшего предела.

– Я… я не знаю, – пробормотала она.

– О, скажите, что у меня есть надежда! – вскричал он, снова схватив ее за руку и покрывая ее поцелуями. Голова, склоненная над рукою, сияла золотом.

– Насколько возможно… – пыталась она сказать, – я надеюсь…

На что она надеется? На очень многое. В данный момент на то, что когда-нибудь поцелует эти золотые волосы, губы… на счастье…

– Позвольте мне дать вам счастье! – прошептал он.

Она высвободила руку и обняла его голову. Наклонилась, чтобы поцеловать его, и, когда их губы коснулись друг друга, он стал подниматься, выпрямляясь все выше и выше, пока голова ее не запрокинулась. Губы его были сладки как мед, и ей хотелось прижаться, разжать их, прикусить, попробовать на вкус.

– Ах, Мария… – выдохнул он, привлекая ее к себе. Тело его было гибким, но крепким, стройным, слегка трепетавшим под плотным бархатом. – Я хотел бы сказать слова, которые запомнились бы нам навеки, но с губ срывается только «Мария», – проговорил он и принялся целовать ее каждый раз по-разному – нежно, как мальчик, жадно, как изголодавшийся по женщине солдат, медленно, словно насытился и смаковал последний кусочек медовых сот.

– Только стихов не хватает, – вымолвила она, отрываясь наконец, чтобы перевести дух. – Их никогда не оказывается под рукой, когда требуется. – Она попыталась рассмеяться, но он приложил к ее губам свой палец.

– Ш-ш-ш… – прошептал он. – Они нам не требуются. Нам не нужны стихи, – и снова поцеловал ее. – Вы мне не ответили. Будете моей Валентиной?

– Да, – сказала она. – Да, да.

Через неделю Мария вернулась в Эдинбург, и Дарнли последовал за нею. Там он воссоединился со своим отцом и был официально принят лордом Джеймсом и всеми лордами Конгрегации. Джеймс давал в Холируде большой обед, на котором Дарнли и Леннокс встретились с Рэндольфом и шотландскими вельможами, присутствующими в Эдинбурге.

Мария насмешливо обронила словечко по поводу того, что ее обошли приглашением, а в ответ ее брат напомнил, что дворец ее собственный, где она вольна поступать как пожелает. Тогда она пригласила всю компанию попозже вечером переместиться в королевские апартаменты. Они так и сделали – столпились в аудиенц-зале и даже забрели в спальню, где пили вино и сожгли все вишневые дрова из корзинки, которые она приберегала для особого случая, так как очень любила их запах. Риччо с Дарнли принялись петь, сливая свои голоса – бас и тенор.

Замечтавшаяся под их голоса Мария вдруг заметила, что рядом с ней Мария Ливингстон и Джон Семпилл крепко держат друг друга под руку и ладони их сомкнуты. Впервые за долгие годы она не чувствовала себя одиноким изгоем при виде влюбленных, взявшихся за руки.

Дарнли пел для нее одной; он поднял глаза, взглянул на нее, едва заметно шевельнул губами, и она сразу погрузилась в воспоминания и ощутила волну желания.

Поцелуи… Начиная с первых в Валентинов день все следующие, что он дарил ей во время тайных встреч в Уимиссе, казались разными. Казалось, каждый из них задевает особую струнку, как будто от губ по всему телу тянутся невидимые нити и каждый орган трепещет на собственный лад. И раз задетой струне не терпится зазвучать вновь.

«Почему мне никто не рассказывал об этих желаниях?» – думала она.

– Ваше величество, – заговорила Мария Ливингстон, – я… мы… – Она наклонилась поближе и прошептала: – Джон просит меня стать его женой. И я ответила, что хотела бы этого.

– О! – вымолвила Мария. – Что ж… ты станешь первой… первой из моих Марий, которая выйдет замуж. Да, конечно, я освобождаю тебя от клятвы. С радостью, от всего сердца.

Ливингстон нежно поцеловала свою госпожу в щеку.

– Спасибо, милая королева.

– И настаиваю, чтобы свадьбу сыграли здесь, при дворе. Это будут первые свадебные торжества в Холируде. О, Ласти! Это начало… начало счастливой поры, свадеб, любви, рождений… для всех нас.

Они поженились во вторник на Масленой неделе, по протестантскому обряду, а потом был обед и танцы в Холируде. Мария соединила элегантность французских маскарадов и масленичных балов во Франции с торжественностью свадебного обряда. При свете тысяч свечей танцующие в посеребренных масках размеренно двигались под нежную музыку псалтерионов, лютней и флейт.

Мария, одетая в платье из серебряной ткани с высоким плоеным воротником из отороченного кружевами батиста, в маске, украшенной белыми и черными перьями, с усыпанными бриллиантами завязками, танцевала с самыми фантастическими партнерами – с рыцарем двора короля Артура в старинных доспехах, не очень искусным танцором (по голосу можно было догадаться, что это Мелвилл); с желто-зеленым какаду, головной убор которого составлял три фута в длину (Рэндольф); с собором Святого Эгидия, увенчанным короноподобным шпилем (осанистый граф Мортон); с Юлием Цезарем (лорд Джеймс) в вязаных чулках и крепких башмаках, выглядывающих из-под тоги; с вождем горского клана, чей меч звякал и волочился по полу (французский посланник). А потом Дарнли в образе Голиафа, вполне отвечая ему если не мощью своею, то ростом, принял ее в свои объятия.

– Таинственная королева, – проговорил он, – через весь зал я смотрел, как вы красуетесь в белом и черном.

– Эти цвета лишены красок, – шепнула она.

– Потому что вы не желаете приукрашиваться?

– Потому что это цвета скорби.

– Вы ведь не в трауре.

– Формально нет. Но мой покойный супруг…

– Ваш «покойный супруг», как вы его именуете, умер четыре года назад. Правила не предписывают столько времени носить траур.

– Сердцу неведомы правила, – настаивала она.

– Сердце живое, и ваше тоже прежде всего живое и любящее.

Он прижимал ее к себе, и, поскольку костюм едва его прикрывал, касался ее серебристой мантии обнаженным телом.

– Полюбите ли вы снова, мадам? Нет, я знаю. Должны полюбить, уже любите и желаете этого. Но откажетесь ли публично от скорби? Я хорошо знаю, скорбь несет с собой сладостные обманы – возможность уединяться, мечтать, лелеять счастливые воспоминания, чувство вины. И ощущение, что все кончено – я была любима, я любила, все позади.

– Да как вы смеете? – Она оттолкнула его.

– Смею, ибо люблю вас. – Он снова схватил ее в объятия, отмахнувшись от назойливых домогательств графа Аргайла, который топтался рядом, одетый дельфином, в ожидании своей очереди на танец. – Я люблю вас, люблю вас, я чувствую, что не могу жить без вас и не могу видеть, как вы изливаете свою любовь, отдаете настоящее, будущее тому, кого уже нет и кто не может ответить, – нет, это разбивает мне сердце! Конечно, я, может быть, недостоин, но предложите все это достойному, и я найду в себе силы обрадоваться. Но не срывайте прелестнейший на земле цветок, чтобы бросить его в могилу!

Слезы текли по щекам Дарнли, и она нежно утерла их своим платком.

– Послушайте, Генри… – начала она, изумленная до того, что не могла найти слов.

– Скоро мы сами сойдем в могилу! – воскликнул он. – Разве вам не известно? Оставаться с тем, чей срок истек, ужасно. – Он остановился и сжал ее руку. – Будьте моей женой, Мария, – я попросил бы об этом и если б вы были горничной Марией, а я – конюхом Генри. Перехитрим смерть, пока можно, ибо нельзя ее долго обманывать. Но сейчас здесь сладкий аромат дров, и стихи Ронсара, бордоские вина в венецианских бокалах и маски с павлиньими перьями… На ваших ленточках блестят блиллианты, и Риччо поет для нас. Будьте моей женой, Мария, и я обещаю, мы насладимся всем прекраснейшим и недолговечным, что можно отыскать на земле. Вместе мы будем проказничать, как в Елисейских полях[35]вместе с Еленой и Парисом, с Антонием и Клеопатрой… о, они позавидуют нам, эти счастливейшие мертвецы.

– «Счастливейший» никак не вяжется с «мертвецом», – заметила Мария и вновь начала танцевать, чтобы не привлекать к себе внимание.

– Не всегда вяжется, но – ах! – как ярко горели они в земной жизни!

– И очень быстро угасли.

– Как! Вы боитесь? Великая дочь Стюартов, столь отважная на поле битвы, храбро рискующая броситься в воду и под пули, – трусиха? Отведать – пусть только на краткий миг – счастье, ниспосланное богами…

– Богами? Разве вы не христианин, не католик? Что это за боги, на которых вы ссылаетесь, – языческие?

– Боги судьбы, мадам. Ибо у всех нас – христиан или нет – есть судьба, и вера тут ничего не поделает, пока мы живы. Лишь потом… но зачем говорить о «потом»? Будьте моей сейчас, на этой земле, в этом дворце, в моей постели… – Не прекращая танца, он поцеловал ее, и голова ее все запрокидывалась назад, пока не слетела маска.

– Да, я согласна, – прошептала она и снова надела маску. – Но прошу вас, – они снова кружились в танце, – пока это должно остаться нашей тайной. Могущественные люди попытаются не допустить этого. Не судьба, а реальные люди.

– Я их убью, – пригрозил он.

– Здесь, при дворе найдется немало маленьких Давидов с меткими маленькими пращами, – заметила она. – Дорогой Голиаф, давайте покуда хранить от них тайну ради нашей собственной безопасности.

– Так вы станете моей женой? – пробормотал он.

– А вы – моим королем, – тихо сказала она, и он недоверчиво улыбнулся.

К ним пробирался неуклюжий черный медведь; под костюмом можно было узнать лорда Рутвена.

– А вот и ослиная челюсть[36], – громко расхохотался Дарнли, – если по-прежнему придерживаться библейской темы.

Черный медведь, сутулясь и рыча, подошел к ним, поднял мохнатую лапу – со всеми деталями, даже с аккуратно прилаженными когтями, – и загреб ею воздух.

Мария отшатнулась – что он делает?

Медведь сильно толкнул Дарнли, раскрыл пасть и утробным голосом произнес:

– Возвращайся к мамаше, шакал.

Дарнли казался встревоженным; медведь выглядел до отвращения настоящим.

– Как, разве это не лорд Рутвен? – проговорил он каким-то очень тонким голосом.

– Не важно, кто я такой, важно, чтоб ты вернулся туда, откуда пришел, да поскорей. – Медведь снова толкнул его, на сей раз вцепившись когтями в костюм.

Тут заговорила Мария:

– Я вам приказываю прекратить безобразие, кем бы вы ни были!

Но она знала, что это лорд Рутвен; его глаза цвета топаза блестели в отверстиях маски. Эти глаза… она вспомнила, что говорят, будто он вампир, обладающий сверхъестественной силой, и подумала: «Да, у него глаза желтые, как у дьявола…»

Медведь резко повернулся и зашаркал прочь.

Джон Нокс качал головой, рисуя перед собою картину свадебного бала-маскарада в Холируде, вместе со всем, что роднило его с «вавилонской блудницей»[37]: Масленица – предлог, которым католики ежегодно оправдывают грех чревоугодия; мужчины и женщины в бесстыдных костюмах, развратные пляски. Несмотря на заверения Джеймса Стюарта, католики вновь утверждаются в королевстве. Не только лорды-протестанты стали небрежней бороться с папством, о чем свидетельствуют в последнее время случаи уклонения от присутствия на проповедях Нокса у Святого Эгидия, но в страну возвратились и даже вновь обрели королевскую благосклонность Ленноксы Стюарты. Иностранец, проныра, урод, итальянский папистский шпион Риччо навязался на службу королеве как секретарь по французским делам и таскается за ней повсюду, ровно собачка-болонка, помахивая своим сатанинским хвостом.

Нокс чувствовал себя уставшим. «Мне уже пятьдесят один год, а конца этой битве не видно, – думал он. – Сначала все шло так хорошо, и Ты был рядом со мною, Господи. Теперь мои руки слабеют и опускаются, и ход сражения поворачивается. Молю Тебя, пошли кого-нибудь, кто удержал бы их, когда я пошатнусь. Пошли мне Аарона и Ора».

Шаркая ногами, он пошел к письменному столу. Ему больше хотелось прилечь, чем писать. Но он поборол слабость и потянул к себе толстую тетрадь.

«5 марта 1565 года.

Как хорошо известно, постыдное бракосочетание между Джоном Семпиллом, прозванным Танцором, и Марией Ливингстон по прозвищу Ласти…»

Он вздохнул.

«О том, какая молва идет обо всех Мариях и прочих придворных танцорах, свидетельствуют новые баллады, которые мы из скромности опускаем».

Почему людям так нравится скакать и прыгать? Почему столько баллад о похоти и насилии и так мало о Господней любви?

«Тем временем при дворе не совершается ничего, кроме банкетов, балов и танцев и других подобных же удовольствий, которые, раз испробованные, разжигают непомерный аппетит – и все это для ублажения кузена королевы, приехавшего из Англии, лорда Дарнли, которому она оказывает все мыслимые знаки любви и милости».

Дарнли. Нокс откинулся на стуле и стал вспоминать безбородого молодца, которого однажды – один только раз – затащил за собой на буксире к Святому Эгидию лорд Джеймс. Явился он разодетым в изысканные одежды и меха, сидел на местах, отведенных для королевской семьи и дворян, и ушел, самую малость не дождавшись окончания службы.

Зачем явился? Он католик; по крайней мере, его мать ревностная католичка. Из искреннего желания приобщиться к Евангелию? Сперва Нокс подумал – понадеялся, – что это так. Пути Духа Святого неисповедимы. Но, глядя на абсолютно пустое и безмятежное лицо Дарнли, в затуманенные глаза, где не было ни глубины, ни пытливости, он понял, что либо тот совершенно случайно, без всякой цели заглянул за компанию с лордом Джеймсом, либо совершил расчетливый политический жест с целью обезоружить своих протестантских недоброжелателей. Лорд Дарнли не входит в число ищущих истины.

Кто же тогда входит в это число? И кто из входящих не свернет с пути истинного?

Нокс отодвинул толстую тетрадь в сторону и опустил голову на руки. Он очень устал.

Джеймс Мелвилл подходил к аудиенц-залу королевы, испытывая некоторые сомнения. В конце концов, она с самого начала просила его взять на себя эту роль, стать ее личным наставником. Сначала он удивился и не хотел принимать столь необычные обязанности, состоящие, как она недвусмысленно разъяснила, в указании на ошибки, совершенные ею по незнанию местных обычаев и манер. Он уверял, что естественного ее такта и опыта, приобретенного при французском дворе, вполне достаточно, но она усомнилась.

– Я совершаю множество промахов не по злому умыслу, а потому, что никто из любящих друзей не остерегает меня, – заявила она. – Насколько я знаю, придворные льстят королям и никогда не говорят правду, опасаясь утратить их расположение. Но вы… вы не станете этого делать. И никогда не утратите моего расположения. Разве что расцелуете мастера Нокса за какую-нибудь его проповедь! Так что попрошу держать себя в руках!

И теперь Мелвилл должен исполнить свой тяжкий долг. Ибо королева в последнее время…

– Джеймса Мелвилла просят войти.

Охранник указал на аудиенц-зал. Он вошел и встал в ожидании.

– Дорогой Мелвилл! – Мария появилась из личных покоев и протянула ему руки.

– Ваше величество…

Она улыбнулась, уселась в тронное кресло, но устроилась на нем как женщина, принимающая друга.

– Милый Мелвилл, благодарю, что пришли.

Она все улыбалась, и он видел, что улыбка ее стала другой, словно ее вызывала некая затаенная радость, что-то непроизвольное, самоценное.

– Возлюбленнейшая королева, вы просили меня приходить, заметив что-либо способное повредить вам в глазах окружающих. В последнее время… в последнее время…

– Вы так взволнованы, дорогой Джеймс. – Она сошла с трона и села с ним рядом. Духи у нее были до пресыщения сильными. – Ну, в чем дело?

Ему хотелось помахать рукой, чтоб развеять аромат. Духи пахли увядшей сиренью.

– В вашем слуге, Риччо, – сказал он.

– Что с ним такое?

– В последнее время он стал – по общему мнению – чрезвычайно заметной фигурой. Его везде видят и везде слышат. И для вашего, и для его блага я вынужден посоветовать вам держать его подальше.

– Я не понимаю, о чем вы, – насторожилась она.

– Его считают шпионом, папским агентом. Он получил именно эту смертельно опасную кличку, которая предвещает беду фаворитам Стюартов. – Он постарался, чтобы слово «фавориты» прозвучало как оскорбление. Мелвилл набрал в грудь воздуху и продолжал: – Королевский род Стюартов – великая династия. Их храбрость, и красота, и попечение о своем народе беспримерны. Но у них есть фатальный недостаток – они выбирают себе низкородных фаворитов. Яков III со своим любимцем Робертом Кочрейном, архитектором, построившим Большой зал в Стерлинге, навлек на себя ненависть дворянства. И прошу вашего королевского прощения, привязанность вашего батюшки к Оливеру Синклеру стала одной из главных причин поражения при Солуэй-Мосс. Дворяне за ним не пошли.

– И в Давиде Риччо видят моего Оливера Синклера? – спокойно спросила она.

– Боюсь, что так, мадам.

– Но он просто следит за моей иностранной корреспонденцией.

– Люди думают иначе.

– Я запираюсь с ним, только чтобы отдать приказания!

– Я вновь повторю: люди думают иначе.

– О-о-о! – Она встала, сжав кулачки. – Неужели за мной ежечасно следят? Какая разница, сколько времени я провожу с ним? – Она принялась расхаживать по залу.

– Так думают не простые люди. Первые ваши советники чувствуют себя обойденными тем больше, чем больше вы с ним уединяетесь и советуетесь. Они смотрят на это с тревогой, мадам, тут нет никакого секрета. Вы давно знаете, что ваши собственные советники питают к нему недобрые чувства.

– Ох. Вы, конечно, имеете в виду лорда Джеймса и Мейтленда.

– Есть и другие, – спокойно добавил он.

– О! Я так устала от непонимания! – Она на минутку остановилась, словно желая успокоить бушующее в душе море чувств. Потом продолжала: – Меня огорчают человеческие предубеждения. На самом деле Риччо всего-навсего…

– Вам не надо доказывать мне, ваше величество. Вам надо доказывать им, им – могучим и безымянным, кто живет в этой стране и проклинает всех не угождающих им государей. А из Англии ваша сестра королева шлет все более настоятельные послания по поводу того, что вы не интересуетесь ее «дорогим Робертом».

– Она шлет их не мне. Она ни единого разу не обратилась прямо ко мне.

– Сообщают, что она наконец объявила о своих намерениях по отношению к «дорогому Роберту» и престолонаследию. – Он с удовлетворением отметил выражение любопытства на ее лице, но какого-то странного безличного любопытства, словно результаты решения Елизаветы ничуть не интересовали ее. И вдруг заметил, что на ней слишком много драгоценностей и что она в алом платье. Она сняла траур. – Шпионы приносят вести как минимум на неделю раньше официальных курьеров, но они не всегда точны. Тем не менее в качестве предварительных сведений весьма полезны.

– И что же?

– Она объявила, что, хотя ее чрезвычайно обрадовало бы ваше избрание консортом возлюбленного и высоко ценимого ею графа Лестера, она не может провозгласить наследника, пока сама не выйдет замуж или не примет решения никогда замуж не выходить.

– О-о-ох! – Мария сделала долгий, глубокий выдох. – Значит, в конце концов, она ничего и не объявила. Слава богу, что я за него не вышла! – Она подошла к окну, выходившему в парадный двор, как будто ее что-то очень интересовало там, внизу. – И могу поступать так, как мне хочется! И мне нечего на нее оглядываться! И я не стану этого делать! И не желаю! Как глупо было с моей стороны даже просто выслушивать это предложение!

– Нет-нет, с ней необходимо советоваться по политическим соображениям. Но, как я вам докладывал, вернувшись от ее двора, я не нашел в ней ни честных намерений, ни ясности, одно притворство, ревнивую зависть и страх.

– М-м-м… – Она улыбнулась, словно услышала приятную новость. – Вы говорите, ревнивую зависть? Ну, да мне все равно.

В самом деле, ей, кажется, все равно, получит она или нет то, чего страстно и долго желала, – признание Елизаветы, одобрение Елизаветы.

– Таким образом можно добиться большего, – согласился Мелвилл. – Подобная тактика нередко оказывается выигрышной.

– М-м-м… – Она все поглядывала в окно, и он понял, что она ждет чего-то – или кого-то.

– Свадьбы прямо витают в воздухе, хоть до весны еще далеко. – Кругом лежали кучи снега; они были навалены у ворот и громоздились в сточных канавах на Хай-стрит. – Первая Мария вышла замуж, и Джон Нокс наслаждается медовым месяцем вон там, вверх по улице, – напомнил Мелвилл.

– Джон Нокс! – Она рассмеялась. – С моей дальней родственницей! – Она захохотала еще громче, так что на глазах у нее выступили слезы. – Этой крошке Стюарт всего семнадцать! Как я погляжу, особа в моем возрасте старовата для пятидесятилетнего вдовца! Должно быть, его первая жена умерла, объевшись пудинга из Священного Писания, и теперь новой придется исполнять обязанности Ависаги[38]– лежать у его ног, согревая их, и одним ангелам ведомо, что еще!

– Ваше величество!

Она зашлась от смеха. Потом вновь повернулась к окну, продолжая наблюдать.

Мелвилл, пятясь, покинул аудиенц-зал. Когда высокая дверь затворилась за ним, он повернулся и направился вниз по широкой лестнице, ведущей на первый этаж. Вышел во двор, где каждый камень торчал маленьким островком в мартовской слякоти, и принялся осторожно переступать с одного на другой. Что происходит с королевой? Такое впечатление, что она не в себе, как одержимая.

В ворота въезжал лорд Дарнли на огромном белом коне, встряхивая песочные часы.

– Теперь мастеру Ноксу придется сократить свои проповеди! – прокричал он. – Я заменил его часы на пюпитре Святого Эгидия другими, где меньше песку. – Он ухмыльнулся и, словно маг, взмахнул своим черным плащом.

Мелвилл увидел, как королева из окна машет Дарнли.