Мадам Ралле удивила Марию, вдруг заявив:

– Я следила за звездами, и они предвещают большие перемены, хорошие и не очень, но все необычайно значительные.

– Следили за звездами? Как вы только дошли до этого? – колко полюбопытствовала она, оглядываясь на свою служанку, которую знала всю жизнь, и подумав – неужто в каждом человеке полно неожиданностей?

– Вы же знаете, что Екатерина Медичи держит при французском дворе астрологов и предсказателей судьбы. Забыли? Она во всем на них полагается. – Мадам Ралле помолчала. – Нам нередко выпадали часы, когда время тянулось несносно, особенно в Шомоне. И тогда я беседовала с Руджиери – помните его? В башне?

Да, Мария помнит. Она поднималась туда, хотя этого не разрешалось. Там было зеркало, которым он пользовался, предсказывая судьбу.

– Да, кое-что помню, – подтвердила она.

– Он обучил меня основам науки.

– Но это запрещено! – воскликнула Мария. Она пристально оглядела мадам Ралле, которая уже приближалась к шестидесяти. – Вам прекрасно известно, что христиане не должны заниматься гаданием! А вы в таком возрасте, что люди могут заподозрить вас в колдовстве! Стыдно, мадам!

– Астрологи не колдуны, – возразила мадам Ралле. – Они занимают уважаемое положение в обществе. Да ведь королева Елизавета выбирала день для своей коронации по совету астрологов. И раз это наука, которая открывает будущее, зачем надо запрещать обращаться к ней, когда речь заходит о благополучии королей? – Старая дама была явно задета. – Это настоящее искусство, которому можно научиться, как вязанию чулок или сбору лечебных трав. – Она помолчала. – Однако лучше бы вам не упоминать об этом при отце Мамро.

Мария вздохнула.

– Ну, ладно. Что ж вы увидели?

– Я не знаток и смогла прочесть только то, что небеса предвещают крупные перемены.

– Мне не надо смотреть на звезды, чтоб предсказать то же самое! – заметила Мария со смехом. – Во-первых, что-то все время заметно меняется. Во-вторых, в моей собственной жизни произошло нечто новое: я послала Мелвилла переговорить с королевой Елизаветой о предложенном ей мне в мужья Роберте Дадли. И вдобавок отправила уведомление с разрешением графу Ленноксу вернуться в Шотландию.

Оба этих дела ее очень заботили. Она была поражена, когда Елизавета предложила ей взять в мужья своего собственного фаворита, Роберта Дадли. Неужели она серьезно? И если да, то почему? Мария едва не посмеялась, так это было забавно. Отца и деда Роберта Дадли казнили за измену, и история более дальних его предков была темной. Говорили, что Дадли из рода предателей. Предложение выглядело дерзким и вызывающим во всех отношениях, за исключением одного: пусть весь мир насмехался над Робертом Дадли и поглядывал на него сверху вниз, Елизавета любила его больше всех и считала своим драгоценнейшим другом. Что бы ни думали прочие, Елизавета, предлагая его Марии, жертвовала собой.

Переговоры с доном Карлосом закончились ничем; сам Филипп отозвал предложение, и похоже было, что дон Карлос повредился рассудком и его держат взаперти[34]. Эрик Шведский слал любовные письма, но этим и ограничивался, а эрцгерцога Карла внезапно забраковала Елизавета. Все шло по замкнутому кругу.

Мария обернулась и обратилась к мадам Ралле:

– Давайте почистим мои новые платья. Они почти приготовлены к церемонии и должны вам понравиться – они ведь цветные. Как вам известно, я разрешила себе носить цветную одежду по случаю государственных событий.

Она кликнула Бальтазара и попросила принести новое платье.

– Оно действительно почти готово, ваше величество. И плащ с серебряным шитьем!.. – Он в восторге закатил глаза.

Мария оделась к торжественной церемонии в ряду событий, отмечающих возвращение графа Леннокса в шотландское общество. Она восседала в тронном кресле в аудиенц-зале Холируда, ожидая, пока он проделает последний отрезок пути с Кэнонгейт. Сейчас он получает официальное прощение на Меркат-Кросс от лорда-лайона герольдмейстера, представителя короны, и приказ о его изгнании аннулируется. Его представителю вручат жезл мира, и потом он прибудет сюда…

«Мэтью Стюарт… Что я о нем знаю на самом деле, – думала она в ожидании. – Знаю, что он второй кузен по линии Якова II. Знаю, что есть французская ветвь этого семейства, которая называет себя Стюартами, так же, как там называют меня. Корнями она уходит во времена Столетней войны, когда сэр Джон Стюарт Дарнли был одним из командующих шотландскими войсками, которые помогали французам в борьбе против англичан. Джон Стюарт стал Джоном Стюартом, сеньором д’Обиньи, и его потомки все еще там живут.

Знаю, что сам Мэтью в юности провел много лет во Франции, даже воевал вместе с Франциском I во время его итальянских походов. Ненадолго вернулся в Шотландию, примкнул к проанглийской группировке и тогда был объявлен изменником и выслан. Уехал на юг Англии, женился на леди Маргарет Дуглас, сводной сестре моего отца, и с тех пор пребывал при английском дворе».

Она услышала с улицы шум толпы – должно быть, приближается Леннокс, – и стала быстро припоминать, что ей еще о нем известно. Ленноксы Стюарты – заклятые враги Гамильтонов, поскольку оба семейства считали себя прямыми потомками Якова II и, значит, следующими после королевских детей претендентами на трон.

«Отец мой склонялся к поддержке претензий Ленноксов, – вспомнила она. – Обещал признать Леннокса наследником короны, если у него не окажется своих детей. Но потом родилась я, а Леннокс стал изменником и был изгнан…»

Трубы возвестили о его прибытии. Мария услышала шаги, когда он с большой компанией поднимался по лестнице, потом двери медленно отворились и стражник провозгласил:

– Мэтью Стюарт, граф Леннокс, просит принять его.

Стоя в окружении свиты примерно из сорока джентльменов, мужчина средних лет твердо взглянул прямо на нее.

– Войдите.

Пока он подходил, она размышляла о его странной истории и о том, что ее придворные наверняка сочтут его иностранцем. Но по этой самой причине она и ждет, что он привнесет что-то новое к ее двору, обладая широтой взгляда и опытом, чего так недостает местным лордам.

– Добро пожаловать, – сказала Мария, поднимаясь с трона, позволяя себя обнять и запечатлеть почтительный поцелуй. – Как к своему кузену, к супругу сестры моего дорогого отца, я питаю к вам всяческую любовь и уважение.

Он снова низко склонился, и спина его камзола, украшенного драгоценностями, походила на черепаший панцирь. Потом выпрямился и улыбнулся.

Когда-то он был хорош собой, это ясно. Круглое лицо еще носило следы юношеской привлекательности, а глаза глядели приветливо.

Мария улыбнулась в ответ.

– Мы рады, что вы к нам вернулись, и надеемся, что найдете свои владения в целости и сохранности, – проговорила она.

Его наследственные земли лежали на среднем западе возле Глазго, и, прежде чем ехать осматривать их, он должен был получить формальное прощение и быть принятым королевой и придворными.

– Ваше величество слишком добры, – сказал он.

– Еще элю! – крикнула служанка буфетчику, и Мелвилл заговорщицки улыбнулся ей.

Она неспешно заулыбалась в ответ, и он стал гадать, что бы это значило, если вообще что-нибудь значило.

Она принесла ему вновь наполненный кожаный мех, и он расплатился. «Может быть, и ничего, – подумал он. – Ничего это не означает, и хорошо. Штаны должны оставаться на мне, а кошелек в кармане. Но как сладко представить все то неизведанное, что могло бы произойти с незнакомой женщиной!»

– Откуда путь держите? – спросил вдруг мужчина, сидевший рядом на скамье. Голос у него был неприятно грубый.

– Из Эдинбурга, – отвечал Мелвилл. Ему пришлось сильно повысить тон, чтоб было слышно сквозь шум в харчевне постоялого двора. – Еду в Лондон.

– Повидать королеву? – проревел мужчина и громко запел: – Где ты была сегодня, киска? У королевы у английской!

Сотрапезники посмотрели на него с неудовольствием.

– Нет, – солгал Мелвилл. Вот бы они удивились, если бы он сказал правду!

– Давно в дороге? – поинтересовался мужчина.

– Пять дней. Останавливался сперва в Бервике, потом в Ньюкасле.

Мужчина присвистнул, и изо рта у него полетели брызги свиного жира, ибо закусывал он свининой.

– Быстро движетесь. Завтра будете в Лондоне. Или, по крайней мере, в Сент-Олбансе.

– Надеюсь. Дорога хорошая?

– Слыхала я, что дорога до Лондона нынче сухая и хорошо наезженная, – проговорила служанка, откуда ни возьмись вынырнувшая прямо за левым плечом Мелвилла. – Вчера вечером тут была компания из Лондона. Остановились пораньше, уж очень им наша вывеска приглянулась.

И в самом деле, в глаза Мелвиллу тоже бросилась превосходно нарисованная вывеска – «Веселая черепаха». Искусно выписанная черепаха с черными и желтыми пятнами плясала на земляничной поляне, суля приют с чистым бельем и хорошим столом.

– Как и мне, – подтвердил он. – Только я должен выехать завтра рано поутру.

Он очень радовался, что может отдохнуть, поесть и выпить перед последним этапом пути. В Лондоне у него не найдется времени для отдыха; придется неусыпно следить за каждым произнесенным словом, так двусмысленна и щекотлива его миссия.

Официально государыня и госпожа королева Мария поручила ему разузнать о предложении Дадли и выяснить, искренни ли намерения Елизаветы, а тайком в то же время навестить леди Леннокс и поглядеть, что за мужчина вырос из лорда Дарнли. Граф Леннокс хотел, чтобы сын следовал за ним в Шотландию навестить поместья, но Дарнли нуждался в разрешении Елизаветы и паспорте на проезд.

В обычных обстоятельствах Мелвилл видел бы в долгом визите к английскому двору – достаточно продолжительном, чтобы успеть заказать у любимого сапожника еще одну пару сапог, – возможность культурно провести несколько вечеров за разговорами с Сесилом и герцогом Норфолком, повидаться с имперским и французским посланниками. Ему выпала честь быть избранным на эту роль и повышенным в ранге до особо доверенного посланника. («Или это просто потому, что Мейтленд болен», – подумал он.) Но браться за миссию, для выполнения которой требуется обманывать Елизавету, не очень приятно. Сама она, великая обманщица, не щадит тех, кто берется играть в те же игры; хуже того, моментально их разоблачает.

Компания принялась петь, громкие голоса и цветущие лица излучали тепло и радость. Мелвилл наслаждался этим и тем, что его здесь никто не знает.

Королева Елизавета бросила на него острый взгляд, когда он приближался к ней в Вестминстерском саду, где она по обыкновению совершала ежедневную утреннюю прогулку.

– Мистер Мелвилл, – молвила она, – вы явились ко мне по вопросу о престолонаследии или по вопросу о моем лорде Роберте Дадли? – Никаких признаков удивления при его появлении, никаких предварительных любезностей.

– По обоим, ваше величество, – прямо ответил он.

Она рассмеялась.

– Тогда добро пожаловать. – Она обвела рукой обнесенный стенами сад, пышно зеленеющий благодаря влажности от протекающей рядом реки, поймала ветку могучего кривого грушевого дерева, сорвала плод и протянула ему:

– Сахарная груша. Отец говорил, что его садовник вывез дерево из Германии. Оно, разумеется, очень старое, но груши с него сладкие, словно мед.

Мелвилл уныло кивнул. Что ему делать с грушей? Она нежная, сочная и может размазаться по рукам, если попробовать съесть ее прямо сейчас, из вежливости. Собственно говоря, до того спелая, что уже начинает таять.

Елизавета улыбнулась.

– Генрих VII обычно скармливал перезрелые фрукты ручной обезьянке. Можете бросить птицам и белкам.

Мелвилл чувствовал себя чрезвычайно глупо, вытирая руки жестким кружевным носовым платком.

– Я привез сердечные приветствия от моей госпожи королевы, вашей доброй сестры и кузины, – проговорил он.

Елизавета подняла брови.

– И какой же ответ шлет она на предложение о браке, сделанное мистером Рэндольфом? То есть о лорде Роберте Дадли?

Стало быть, она не дает ему ни малейшей поблажки и переходит прямо к делу.

– Она ожидает переговоров между своими и вашими министрами, великая государыня; я хочу сказать, скорее всего, между лордом Джеймсом и Мейтлендом с ее стороны и милордом Бедфордом и лордом Дадли с вашей.

– О! – Елизавета остановилась и твердо расставила ноги. Ноздри ее раздулись. – Похоже, вы не очень-то цените моего лорда Дадли, раз упоминаете его в последнюю очередь! Хорошо, сэр, еще до возвращения в Шотландию вы увидите его графом поважней Бедфорда. Да!

Мелвилл только кивнул.

– Какой счастливец!

Утренний свет, все еще мягкий и золотистый, осветил лицо Елизаветы. На краткий миг Мелвилл представил ее девушкой из таверны, хозяйкой скромного дома, купеческой дочкой. Позолоченные рыжие волосы, великолепная белая кожа и, главное, умные, выдающие сильную личность темные глаза сделали бы ее привлекательной для любого мужчины, будь она обыкновенной женщиной.

– Я считаю лорда Роберта братом, – продолжала она любезным тоном, – и самым дорогим другом. Узы меж нами крепче супружеских… я была бы счастлива стать его женой, если бы пожелала выйти замуж. Но я намерена провести жизнь в девичестве.

Он почти поверил, когда она это сказала.

– Однако со всей искренностью предлагаю его своей сестре королеве, ибо он первый, кому я могла бы доверить – после самой себя – и на деле доверю престолонаследие.

– Означает ли это, что, если моя госпожа, королева Шотландии, выйдет за него замуж, вы объявите ее или, вернее, их своими преемниками?

– Разве я не сказала?

Она вздернула голову и снова пошла, минуя ряды фруктовых деревьев, шагая по выложенной кирпичами дорожке открытого сада с бордюром из турецких гвоздик и барвинков.

– Нам дано ваше слово? Королевское слово?

– Разве я не сказала? – повторила она. – А пока прошу вас – ибо, не будучи вашей государыней, не смею приказывать, – свести знакомство с лордом Робертом. Ему я прикажу. – Она криво усмехнулась. – Вам надо узнать его, чтобы потом убедить свою госпожу королеву в его добродетелях.

Позже королева Елизавета прислала известить, что желала бы видеть мистера Мелвилла на обеде в Вестминстерском дворце и на последующем приеме в банкетном зале и высылает за ним королевскую двадцативесельную баржу.

Едва он разместился на золоченых подушках в каюте и приготовился к приятному путешествию по реке, которым никто не мог насладиться в Шотландии, где не было ни судоходных рек, ни королевских барж, как кто-то возник в дверях и, пригнув голову, стал спускаться вниз по ступенькам.

Дадли.

Наряжен он был так роскошно – длинные пышные рукава, наплечники из золотой парчи, – что как бы олицетворял дух самой моды, призрак, вылетевший из мастерской парижского портного.

– Добрый день, – сказал он Мелвиллу, оглядывая каюту, где, кроме них двоих, никого не было. – Я смотрю, она позаботилась, чтобы мы остались наедине. – Он рассмеялся. – Иногда моя королева непостижима, иногда проста. – Он повернулся, демонстрируя Мелвиллу свой костюм. – Что ж, выдержал я испытание? Как я понял, королева Шотландская строго придерживается моды и регулярно посылает в Париж за выкройками и материями.

Мелвилл тоже посмеялся. Потом внимательно посмотрел на Дадли и заключил, что для женщины ничего лучшего и не требуется. У него явно есть и чувство юмора, и чувство долга.

– Чрезвычайно модно, милорд.

– И что вы расскажете своей госпоже? – Дадли уселся рядом на мягкой скамье. Глядел он прямо на Мелвилла, но с улыбкой.

– Что вы с виду весьма привлекательны, – отвечал тот.

Дадли пренебрежительно фыркнул.

– Дорогой сэр, мы одни. Так устроила моя королева, и я ей благодарен, ибо такая возможность выпадает не часто. Разрешите мне воспользоваться ею и заверить вас, что я сам не считаю себя заслуживающим столь почетного брака. Насколько я знаю, королеве Шотландии было бы неприятно услышать это. Я не достоин чистить ей башмаки!

Мелвилл чувствовал колыхания судна, когда гребцы направили его в речной поток. Но все закачалось у него перед глазами вовсе не из-за того. Что происходит? Неужто тут ни у кого не найти ни честности, ни определенности?

– Весьма странно слышать это из ваших уст, – заметил он наконец.

– Все это затеял Сесил! Мой тайный враг. Он хочет, чтобы я рассердил обеих королев и впал в крайнюю немилость, оставив ему власть при дворе. Ибо если я пожелаю жениться, то оскорблю свою королеву изменой, а вашу – самонадеянностью; если ослушаюсь, все равно оскорблю свою непослушанием, а вашу – пренебрежением. И в том и в другом случае я буду дискредитирован и лишусь расположения своей королевы. – Он печально поник на скамье.

Мелвилл почти пожалел гордого мужчину, волею обстоятельств превращенного в женскую игрушку, в жертвенного быка на алтаре их честолюбия.

– Я полагаю, ни одна королева ничего от вас не потребует. – Все, что он мог сказать.

– Вымолите у вашей королевы прощение за мою дерзость, – настоятельно попросил Дадли.

Через несколько дней жертвенный бык стоял на коленях в Вестминстере перед своей королевой и пэрами в парламентских мантиях, чтобы превратиться в графа Лестера, получив титул, который последним носил Генрих V и, стало быть, предназначенный только для принцев. Совершалось все очень торжественно, а потом Елизавета вышла вперед и, набрасывая на него подобающие сану одежды, ласково провела рукой по шее и пощекотала затылок.

Французский посланник де Серр покосился на Мелвилла и скорчил циничную гримасу.

Когда собравшиеся приготовились выходить, Елизавета остановилась поговорить с Мелвиллом и посланником.

– Как вам нравится новый граф Лестер? – энергично и весело поинтересовалась она.

Впереди прямо и гордо шествовал лорд Роберт в новой расшитой мантии с меховой оторочкой, а перед ним Генри, лорд Дарнли, нес почетный меч.

– Счастлив слуга, имеющий госпожу, которая способна отличить и оценить верную службу и добродетель, – отвечал Мелвилл.

Взлет от простого «сэра Дадли» к королевскому графству был поистине головокружительным.

– Мне очень хорошо известно, что вам больше приглянулся сей молодой долговязый повеса, – проговорила Елизавета, кивая на Дарнли.

Она знает! Проведала про секретную миссию! Кто шпионит… каким образом?.. Или просто сама так хитра, что ее нельзя одурачить?

– Ни одна мало-мальски разумная женщина не изберет мужа, похожего больше на женщину, чем на мужчину! У него лицо женское и борода не растет, – принялся отпираться Мелвилл.

– И правда, – согласилась Елизавета, сладко улыбаясь. – Но меч он держит крепко и так же гибок и тверд, как клинок.