Стоявшую перед ней коробочку украшали рюши из тончайших кружев, скрепленные испанским гребнем. Мария взяла ее и тихонечко потрясла.

Фламина, преподнесшая коробочку, не могла удержаться от смеха.

– Можно открыть ее прямо сейчас? – спросила Мария.

– Нет! У нас есть и другие! – Ласти сунула ей корзинку, перевязанную сиреневыми лентами, а Риччо шагнул вперед с бумажным пакетом, в котором было нечто, по форме напоминающее корону.

– И еще. – Сетон протягивала ящичек, запертый на замочек и усеянный со всех сторон медными заклепками.

– Хватит! – воскликнула Мария, когда один из подарков выскользнул у нее из рук и упал на пол. – Вполне достаточно для дня рождения!

– Но двадцатая годовщина особенная, – заметила мадам Ралле. – И вы не можете отказаться принять вот это. – Она вложила в руку своей госпожи небольшой сверток, завернутый в шелк.

На маленьком столике уже громоздились подношения от домашних, от лорда Сетона, Бастьена Паже, Бургуэна и Бальтазара.

– Теперь, Риччо, давай пой, пока она их распаковывает, – велела Битон. – Спой что-нибудь подобающее.

Все рассмеялись.

– Что такое? В чем дело? Такое веселье, а причина его мне неизвестна. Или вы надо мной смеетесь? – спросила Мария.

– В некотором смысле, – подтвердил Риччо. – Вернее, над ситуацией, в которую вы попали.

– Над какой ситуацией? – удивилась Мария.

– Открывайте! Открывайте подарки, и спрашивать не придется.

Мария взяла первую коробочку, с кружевами и гребнем и принялась ее разворачивать. Пока она занималась этим, Риччо провел рукою по струнам лютни черного дерева, инкрустированной слоновой костью, и забренчал испанскую мелодию, потом упал на колени и запел:

– О, благороднейшая из королев, прими мою любовь! Я, одинокий дон Карлос, молю тебя одну – вызволи из-под тяжкой десницы отца моего, короля Филиппа, спаси от храпа быков, умирающих на боях!

Мария вытащила кусок жирного мыла с записочкой, которая гласила: «Опусти меня в ванну, и пусть мысль обо мне усладит твои ноздри». Мария поднесла его к носу и понюхала; разнесся сильный запах жасмина и гардении, словно бы накопившийся за долгое время, пока мыло лежало в упаковке.

– Оно действительно из Испании, – пояснила Фламина.

Музыка Риччо становилась все громче.

– Испанская музыка такая… назойливая, – заметила Мария. – Не то что сами испанцы в своем ухаживании. Увы, дон Карлос, похоже, совсем не так горит страстью, как вы рисуете. – Она засмеялась. Она тоже не горит страстью к дону Карлосу.

Развернув шелковый сверточек от мадам Ралле и найдя внутри длинный флакон с резной стеклянной пробкой, она вытащила ее, понюхала и мгновенно перенеслась во Францию. Это была смесь из цветов Прованса, которую изготавливали парфюмеры Екатерины Медичи; Марии впервые позволили надушиться ею, когда ей исполнилось двенадцать лет.

Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, почти наяву слыша звеневшие в Фонтенбло голоса, тоненькие детские голоса Карла, Клода, Елизаветы…

Риччо играл теперь французскую нежнейшую и гармоничную мелодию. Пальцы его касались струн мягко, как ветерок.

«Я Вас люблю навеки, – было написано в приложенной записочке. – Карл IX».

– Всегда приятно вернуться к счастливым воспоминаниям, – сказала Мария, – но, боюсь, крошка Карл сватается напрасно.

Когда она распаковывала пакет в виде короны, Риччо переключился на заунывную народную песню. Крышка коробки с подарком откидывалась, а внутри оказалась кругленькая бутылочка с маленькой коронкой наверху в окружении фальшивых драгоценностей. В записочке говорилась: «Я сделаю Вас королевой льдов, снегов и ночей любви, которые будут длиться двадцать четыре часа в сутки. Вечно Ваш, Эрик XVI, король Швеции». Мария открутила пробку и осторожно принюхалась, чем пахнет – может, волками или дичью? Но находившаяся внутри мазь издавала свежий запах, напоминавший березовый.

– Король Эрик в самом деле настойчив, – проговорила она.

Вся компания хохотала.

– Дальше, дальше! – кричала Ласти, протягивая свой окованный медью ящичек.

Риччо бросился к спинету и заиграл живой танцевальный мотив. Мария открыла его и вытащила флакон, инкрустированный золотом, сверкающий даже в полутьме комнаты. «Хоть голова у меня и большая, сердце еще больше, а католическая часовня просто огромная, – было написано на карточке. – Будьте моей женой и подайте пример трем остальным. Преданный Вам, эрцгерцог Карл Австрийский».

Мария откупорила флакон и чуть не задохнулась от сильнейшего смешанного аромата розы и гвоздики. Он наполнил воздух и буквально окутал ее.

– О! Вот эта любовь сильна!

Последней осталась корзиночка. Мария развязала ленты и обнаружила внутри расписную шкатулку, наполненную пудрой с тончайшим запахом лаванды. Она всегда любила лаванду, но знакома была лишь с французскими сортами. А этот иной, слаще и легче. В карточке говорилось: «Не забывайте своего бедного английского кузена, скромного, как сей полевой цветок, что хранит аромат не один год и освежит Вашу постель или ляжет под ноги, если Вы того пожелаете».

– Кто бы это был? – поинтересовалась Мария. – Подписи нет.

Риччо играл на лютне «Зеленые рукава», но даритель не обнаружился.

– Бедный английский кузен? – повторила Мария. – Я знаю, это лаванда из Норфолка, только герцог Норфолк женат, не так ли? И он вовсе не мой кузен, а королевы Елизаветы… хотя, наверно, и мне приходится каким-нибудь дальним родственником. – Она оглядела всех – неужто никто не признается?

Бедный английский кузен… английский кузен… сын графа Леннокса, Генри Стюарт? Ей известно, он года на три моложе ее. Поэтому в свое время казался ребенком, но теперь, когда ей самой стукнуло двадцать, это уже не так. В семнадцать лет мужчины идут солдатами на войну, а короли правят без регентов. Интересно, это действительно Генри Стюарт?

– Генри, лорд Дарнли? – спросила она.

– Ага! – Риччо вскочил, выбежал в соседнюю комнату и тут же вернулся, ковыляя на ходулях. Все рассмеялись.

– Я такой длинный, даже у самого голова кружится! – прокричал он.

– Мой кузен в самом деле такой высокий? – полюбопытствовала Мария.

Собственно говоря, она очень мало о нем знает. Отца его, Мэтью Стюарта, связанного родственными узами с французскими Стюартами, выслали из Шотландии, когда ей было всего два года, и с тех пор он жил в Англии.

– Высоченный, как Голиаф! – заверил Риччо.

Тут в комнату вошли лорд Джеймс и Мейтленд, тоже с подарками. Оба уставились на Риччо, который болтался в воздухе и глядел на них сверху вниз.

– Вы теперь служите горничной? – спросил лорд Джеймс скептическим тоном. – Проживаете вместе с дамами?

На лице Мейтленда было такое выражение, словно он увидел неожиданную вещь в неподобающем месте – дорогой подарок в мусорной корзинке или башмак священника, на который собака задрала ногу.

– О нет, конечно, – сказал Риччо, спрыгивая с ходулей.

– Вы попадаетесь здесь слишком часто, – заметил Мейтленд.

В тот вечер Мария попросила приготовить ей горячую ванну, чтобы насладиться полученными подарками.

– Я буду лежать в воде, пахнущей испанским мылом, разотру пятки березовой мазью, обсыплюсь лавандой, надушу розой шею и сбрызну носовой платок цветами Прованса, – поведала она Ласти.

– И в Холируде заблагоухает, как в гареме, – добавила Ласти.

Лежа в ароматной воде, заботливо доставляемой для ее купаний, она позволила себе расслабиться. Нежные запахи успокаивали, она вытянула ноги и запрокинула голову.

Очень весело было сегодня. Как умно сделали ее любимые друзья, задумав все эти подарки и затеяв такую игру. Однако…

Она плеснула водой в лицо, ощутила стекающие по щекам теплые струйки.

На самом деле это была не игра.

«Теперь я понимаю, что должна выйти замуж, – подумала она. – Отчасти мне этого хочется; я устала одна, желаю иметь рядом спутника. После мятежа Хантли я лишилась последнего союзника в противостоянии с обращенными протестантами. Нет никого, кто мог бы меня поддержать, если я задумаю совершить что-то против их воли. Может, не так уж и глупо выбрать иностранного принца. Испанское могущество служило бы острасткой для здешних чересчур ревностных лордов. Но я останусь столь же одинокой, ибо дон Карлос будет жить в Испании, изредка наезжая сюда ненадолго.

С Карлом IX безнадежное дело. Эрцгерцог определенно возможен. Эрик Шведский? Та же сложность, что с доном Карлосом. Если у меня будет муж, я хочу, чтобы он жил со мной. Стоит ли выходить замуж, пытаясь избавиться от одиночества, и по-прежнему жить одной?

Генри, лорд Дарнли? Если он уже стал мужчиной, возможно. Он английский подданный и королевской крови. Последний мужчина в династии Тюдоров, кузен Елизаветы, и мой тоже. Может быть, этот выбор понравится ей и заставит смягчиться в вопросе о престолонаследии. Я хотела бы выйти замуж так, чтоб угодить и ей, и себе, если такое бывает».

– Мадам, – рядом стояла мадам Ралле, держа в руках письмо, – это вам.

Мария открыла его и обнаружила стихи, написанные бурным, чрезмерно экзальтированным французским языком, прославляя ее красоту, мудрость и величие.

– Что это? – спросила она.

– Поэт Шателяр, – ответила мадам Ралле. – Он неожиданно вернулся ко двору и желает засвидетельствовать почтение.

На нее нахлынуло раздражение. Она было обрадовалась, что надоедливый субъект исчез, а он взял и вернулся!

– В другой раз, – отказалась она.

Елейное масло с жирного куска мыла покрыло кожу, и она чувствовала себя скользкой рыбой. Поднявшись из ванны, позволила мадам Ралле укутать себя мягким полотенцем и обсыпать лавандовой пудрой. На стуле возле загораживавшей ванну ширмы ждала коробка. Она открыла ее, увидела вышитую шелковую накидку – подарок лорда Джеймса, – набросила, задрапировала поверх сорочки, наслаждаясь прикосновением к шее ароматного шелка.

Войдя в спальню, она с изумлением нашла там Риччо, который уставился на накидку.

– Какая прелесть! – восхитился он. – Желтый шелк такого переливчатого оттенка… Я и не знал, что бывают цвета в два раза ярче ноготков. А вышивка – чистое золото?

Она кивнула, распустила волосы, рассыпавшиеся по плечам, и пояснила:

– Подарок от лорда Джеймса.

Вытаращенные глаза Риччо раскрылись еще шире.

– О господи. Ну, вполне уместно с его стороны отдать дань таким дорогим подарком. В конце концов, вы сделали его очень богатым. Графство Меррей… чрезвычайно доходные земли!

– Да.

– Чуть ли не самые прибыльные в Шотландии.

– Для иностранца вы очень быстро усвоили, кто чем владеет.

– Это мое хобби, ваше любезнейшее величество.

– Не понимаю, как интерес к чужой собственности можно называть хобби.

– В таком случае изучение, если вам угодно. Изучение расстановки сил. Меня интересует сила и власть. Я хочу, чтобы мои познания в этой области всегда можно было обратить вам на пользу.

– Благодарю вас.

– Я бы не давал больше лорду Джеймсу ни земель, ни титулов, ваше величество. Обладание избыточными землями может наделить его избыточной властью.

– Это мне решать.

Она не успела договорить, как дверь тихонько открылась, лорд Джеймс просунул в нее голову и почтительно поклонился.

– Я счастлив, что вам угодил мой подарок, дорогая сестрица, – сказал он. Но взгляд его был устремлен на Риччо.

Теплое майское солнце проникло к клеткам и ящикам, и запертые в них звери начали подвывать и порыкивать. Половина двора вышла посмотреть, как будут открывать заморские диковинки, присланные королеве, и все ждали появления садовников и охранников с крючьями и пилами. Королева и дамы стояли поблизости, смеясь и наслаждаясь приятным деньком. Мария отметила, что Джон Семпилл, один из юных придворных, чья склонность к танцам вынудила Джона Нокса прочесть его отцу лекцию о пагубности этого занятия, держится поближе к Ласти. А посланник Рэндольф крутится возле Битон. Весна!

Хотя Мария все еще носила траур, правда не столь строгий, трудно было печалиться в такой день, когда весь мир радуется. Всего несколько дней назад деревья над головой развернули листочки, и казалось, они множатся прямо на глазах у королевы. Если утром листья были размером с дукат, к вечеру они станут с шары для кеглей. Появлялись цветы, пробиваясь из-под земли сквозь прошлогоднюю траву. Цветы не хранят воспоминаний, но пробуждают их в людях.

– Ах! – Мария обрадовалась, завидев приближающихся рабочих и садовников.

Они шли по дорожке, неся лопаты, толкая перед собой тачки, посвистывая на ходу.

– Джентльмены! – объявила она. – В этих ящиках перед вами растения, которые мне прислали из французских садов. Персидская сирень…

– Она тут расти не будет, – немедленно заявил один из рабочих.

– Слишком холодно, – подтвердил другой.

– Можно попробовать высадить ее на южном склоне и заботливее ухаживать, – возразила Мария. – А здесь роза галлика – красная роза, которая очень пышно цветет, – и ночная красавица, которая вьется по шпалерам и раскрывается только ночью…

– Им нужны удобрения, – сказали садовники.

– Я уверена, что в королевских конюшнях нет недостатка в удобрениях, – заметила Мария. – Я выписала и сикоморы. – Она указала на самые высокие ящики. – Надеюсь, они примутся. Шум ветра в их ветвях – самый сладостный звук на свете.

Садовники что-то пробурчали.

Тут вперед вышли несколько крепких парней, одетых в кожу, в перчатках и кожаных шапках, с кнутами и дубинками. Возглавлял их мужчина постарше с пистолетом, хозяин зверинца, нанятый Марией.

– Где звери? – спросил он.

Мария кивнула на клетки с прутьями и проделанными для воздуха отверстиями:

– Там.

– Кого вам прислали?

– Двух львиц, медвежонка, волка и дикобраза.

– Львиц! – Мужчина явно заинтересовался. – Взрослых?

– Нет, но, однако ж, и не детенышей, – уточнила Мария. – По крайней мере, так мне сообщили.

Мужчина осторожно подошел к клеткам.

– Где вы собираетесь их держать?

– В зверинце здесь, в Холируде, – отвечала она. – Потом выпишу зверей и для Стерлинга.

«Все по очереди, – думала она. – Шаг за шагом. Тягучие годы запустения кончились. Клумбы, что мы разбили в прошлом году, пышно разрослись и полны местных цветов. А зверинец надо бы перестроить, прежде чем пускать туда зверей; львиц нельзя долго держать в клетке».

Прочие Марии, смеясь, разглядывали растения, которые распаковывали садовники. Некоторые казались погибшими в плотной упаковке. Но, может быть, только казались. Французские розы, например…

При мысли о Франции светлый, радостный день словно померк. Во Франции все уже не так светло и радостно. Религиозные войны принесли много бед. Герцог де Гиз, ее любимый дядюшка, убит гугенотами выстрелом в спину. Все вожди с обеих сторон либо убиты, либо захвачены в плен – Антуан Наваррский погиб в бою, Конде Наваррский и коннетабль Монморанси в плену до тех пор, пока не будет подписано какое-нибудь соглашение.

Шателяр, поэт, придворный сына Монморанси, возвратился в Шотландию, и некоторые сочли, что с некой политической миссией. Но что за дурак, надутый павлин! Мария с отвращением припоминала его странные выходки – он прятался у нее под кроватью, заявлял, что охвачен любовью; дело кончилось тем, что его казнили. Лорд Джеймс заверил, что все это было задумано, чтобы погубить ее. Поэт шел на смерть, цитируя Ронсара и демонстрируя любовь к ней, «жесточайшей принцессе в мире».

Весна убийств. Мария молилась, чтобы все кончилось, чтоб демон насилия был изгнан. Но теперь ей еще дольше придется носить траур – по дяде.

Стоя позади нее на голых покуда дорожках сада, лорд Джеймс с Мейтлендом критически разглядывали собравшихся.

– Снова французская белиберда, – бормотал лорд Джеймс, – целые ящики. Надеюсь, она заплатила за это из своей вдовьей французской пенсии, а не из государственной казны.

– Мне нравится, что она так хлопочет, украшая свой дом, тем более если за свой счет, – отвечал Мейтленд. – Может быть, скоро возьмет себе мужа, чтобы он покрыл часть расходов. – Видя, что лорд Джеймс нахмурился, Мейтленд мягко продолжил: – Понятно, что наша королева должна выйти замуж. Таков естественный ход вещей. Но за кого? Он должен быть королевской крови. В идеале он должен быть и католиком, чтобы удовлетворить ее, но не особенно ревностным, чтобы удовлетворить ее подданных. Это не так-то просто.

– Выходит, идеальный кандидат, – вмешался Мортон, который стоял рядом и слушал, – должен быть нерелигиозным католиком, согласным, чтобы его сын воспитывался протестантом. Королевского или благородного рода. Здоровый телом и духом. И предпочтительно иностранец…

– Совершенно верно, – подтвердил Мейтленд.

– А почему? – допытывался Мортон.

– Потому что, если Шотландия станет членом крупнейших советов Европы, ее престиж возрастет… – начал лорд Джеймс.

– Нас никто не слышит, – напомнил Мортон. – Оставьте всю эту чушь для простачков. Все это потому, что она должна выйти замуж за своего принца и уехать в Европу к его двору, чтобы никогда не возвращаться в Шотландию. Тогда мы, лорды Конгрегации, сможем править, как пожелаем. От имени маленького Якова, или Роберта, или Малькольма, или как она там его назовет.

– Скорее, Игнацио, Пьером или Людвигом, – поправил Мейтленд.

– Значит, сейчас переговоры ведутся с доном Карлосом, Карлом IX и эрцгерцогом Карлом? – уточнил Мортон.

Лорд Джеймс улыбнулся и пожал плечами.

– После длинной зимы почта идет долго. А королева не проявляет к этому делу особого интереса.

– Меня это удивляет. Она пробуждает в мужчинах страсть, а сама ее не испытывает, – сказал Мортон. – Возьмите историю с Джоном Гордоном. А потом скандал в прошлом месяце с французским поэтом. – Он покачал головой. – Оба погибли из-за одержимости ею.

Мейтленд встряхнул головой.

– Странный случай.

– Бедный поэтишка. Он был чьей-то пешкой, чем-то вроде агента того, кто хотел обесчестить королеву Шотландии, – заключил Мортон. – Засланным из Франции.

– Кто бы его ни заслал, он хорошо знает королеву. Она неосмотрительна, со всеми ведет себя слишком свободно и фамильярно. Она поощряла его, может быть не сознавая того, танцевала с ним, обнимала за шею, – припоминал лорд Джеймс. – Отвратительное кокетство.

– То же самое и с этим парнем, Риччо, – сморщился от недовольства Мортон.

– Действительно. Точно, – кивнул лорд Джеймс. – Это недопустимо. И что касается последнего, я уверен, она поверяет ему политические тайны и спрашивает совета.

Мортон поднял одну бровь.

– Тогда вам надо бы позаботиться на этот счет, иначе останетесь без должностей. – Он бросил взгляд на лорда Джеймса и Мейтленда. – Сейчас я канцлер, вместо Хантли. Но скоро начальником над всеми нами может стать этот маленький итальянец.

– Чепуха! – воскликнул Мейтленд.

– Да? А вы часто вели доверительные беседы наедине с королевой после дела Шателяра?

Лорд Джеймс передернул плечами.

– Я не нахожу никаких перемен. Она, естественно, была расстроена…

– И искала уединения со своим верным лютнистом. Да. Ясно, – хмыкнул Мортон. Ему все было ясно – грешная плоть.

– Она переживает из-за неутихающих религиозных войн во Франции, – напомнил лорд Джеймс. – Погиб ее дядя, герцог Гиз. Орлеан, где скончался Франсуа, осквернен убийствами и разбоем. Леса, где она охотилась, нынче полны солдат и пушек… это мучит ее.

– Франция для нее позади, – сказал Мортон.

Их внимание привлекли крики изумления и волнения, раздавшиеся, когда открылись клетки со львами.

– Надо признать, что с ее приездом в Шотландии стало веселее, – заметил Мейтленд.

– Шотландские львы, – произнес лорд Джеймс. – Это наш герб. Он означает и силу, и привлекательность.

– Если ей необходима сила, – задумчиво сказал Мейтленд, – она должна привлечь Елизавету, выйдя замуж за того, кто ей будет угоден.

Через год Мария, все еще незамужняя, в изнеможении лежала в постели – одна. Ее свалила жестокая горячка, со страшной болью в спине и ногах, с ознобом, который тряс так, что на нее наваливали груду одеял, хотя снова стоял май и было вполне тепло. Она просила разжечь в комнате огонь, и мадам Ралле с Бургуэном повиновались, хотя двум этим неутомимым сиделкам приходилось изрядно потеть. Зубы Марии стучали, легкие жгло огнем, приступы кашля доходили до спазм, но облегчения не приносили.

Это свалилось на нее неожиданно, когда она перечитывала письма вместе с Риччо, получившим повышение и ставшим секретарем, ответственным за переписку с Францией, которая и составляла подавляющую часть корреспонденции. У нее мгновенно и сильно разболелась голова, охватил жар, головокружение…

– Прервемся ненадолго, – пробормотала она, нетвердым шагом направляясь в спальню. – Я прилягу тут на минутку…

Заглянув через час, Риччо нашел ее спящей и стонущей, приложил руку ко лбу, обнаружил, что лоб горячий, и позвал Бургуэна.

В течение нескольких следующих часов ей становилось все хуже. Бургуэн был в затруднении и вдруг заявил:

– Я знаю, что это! Это «новый знакомый», называемый так потому, что он очень заразный и ко всем липнет. Я слышал об этом недуге, но наблюдаю впервые.

– Вы хотите сказать, инфлюэнца? – спросил Риччо. – Зараза, которая распространяется под влиянием звезд?

– Такова ее причина? Я слышал, что она появилась в Италии и, как мне говорили, движется на север…

– Нет, пожалуйста, не вините Италию! – со смехом воскликнул Риччо. – И не вините меня – не я ее сюда занес!

– Я вас нисколько не обвиняю, – возразил Бургуэн. – Что за глупости! Не считайте себя средоточием всех событий.

– Так считаю не я, а другие. Нынче во всем винят Риччо – в высоких ценах на хлеб, в засухе, в равнодушии королевы к Роберту Дадли.

– Вы преувеличиваете, – сказал Бургуэн.

Однако итальянец был прав.

– Нет, это они, лорды, преувеличивают. Они страшно преувеличивают мое влияние – influenza, ха-ха, – на королеву.

Мария застонала, и оба мужчины тут же бросились к ней.

– Извини, Риччо… не смогу закончить сейчас эти письма… допиши сам… как обычно… – Глаза ее снова закрылись.

Риччо вздохнул.

– Они в самом деле обычные, – заверил он Бургуэна. – Сочувственное письмо Екатерине Медичи по поводу пятой годовщины ее вдовства, запрос посланнику ее величества в Париже, архиепископу Битону. Мне доверяются только подобные вещи.

Мария слышала, что они разговаривают, но как бы на очень большом отдалении, и голоса отзывались эхом глубоко в ее голове. В висках бился пульс, она чувствовала такую слабость, что едва могла выпростать руку из-под одеяла, а все тело стало одним сгустком ужасной боли. Она спала, проваливалась в сон, но сон этот не был обычным, здоровым. Перед ней проплывали гигантские видения, а мысли неслись в голове, словно загнанные звери.

«Дадли. Роберт Дадли, фаворит Елизаветы… стоит мне его выбрать по ее совету? Она хочет, чтобы я за него вышла, за ее подданного, намекает, что, если я сделаю это, признает меня своей преемницей.

Но правда ли это? Вдруг я за него выйду, а она потом откажется меня признать?

И я окажусь в постели с мастером Робертом. С лордом-шталмейстером, с Робином из Канор-Плейс, Канор-Плейс… вышел в рейс… эдельвейс…»

– Попейте! – Ей настойчиво совали чашку, разжимая губы, и она ощущала, как вода течет по подбородку. Ничего не помогает.

В постели с Робертом, с Робертом, с Робертом… а надо ли?

Она пролежала больной пять дней, потея, кашляя, то и дело теряя сознание. Потом вдруг почувствовала себя лучше. Поняла, что болезнь уходит, ослабляет хватку. Попробовала сесть, но оказалась еще слишком слабой, чтобы справиться. К ней моментально подскочила мадам Ралле:

– О, мой ягненочек дорогой! Вам лучше? Вы проголодались?

– Нет, – сказал Бургуэн, хватая ее за руку. – Сначала питье, потом еда. – Он приподнял Марии веко, исследуя его изнутри, потом велел открыть рот и заглянул в горло. – Еда чересчур груба для такого горла, его еще долго придется беречь.

– М-м-м… – Мария пыталась заговорить впервые с начала болезни. Горло ее онемело, и выходивший из него голос казался чужим.

– Не разговаривайте, – проворчала мадам Ралле. – Вот, выпейте супчику…

На следующий день она уже сидела в постели. Пришла Сетон расчесать и убрать волосы, распутывая колтуны, образовавшиеся за несколько дней метаний в поту по подушкам, и она приняла приличный вид, нарядившись в халат.

Первым визитером оказался Мейтленд. Он вошел, опрятно, по своему обыкновению, одетый, причесав редеющие волосы так, чтобы они не казались жидкими. Она ждала, что он примется озираться украдкой в поисках Фламины (зачем бы еще ему так причесываться?), но он не стал оглядываться; казалось, его искренне интересует одна только Мария.

– Слава богу! – произнес он. – Хоть мы и знали, что вы сильны и здоровы, а «новый знакомый» предпочитает выбирать в жертву слабых, все же болезнь королевы – это опасно. – Он улыбнулся и протянул руку. В ней была только что распустившаяся ярко-красная роза с запахом сильным, как фимиам. – Первый цветок с привозных кустов, посаженных в прошлом году. Разве это не добрый знак?

Она осторожно и бережно взяла розу. И в самом деле. Розы зацветали, перенесенные на чужую почву растения приживались.

– Спасибо, дорогой Мейтленд.

На следующий день она решила встать, хоть ноги еще не держали, и кликнула своих Марий, чтобы помогли ей одеться. Но когда Битон принесла ее любимый летний жемчужно-серый халат, он оказался слишком велик. Она очень исхудала за недолгое время болезни.

– Так сошьем новые, – утешилась Мария.

Приятная перспектива – заиметь новые халаты.

Бальтазар вытащил портняжный метр, обмерил талию, грудь, даже объем плеч и покачал головой.

– Да, вы намного худее. Я мог бы ушить платья. Но поскольку, поправившись, наберете прежний вес и восстановите силы, лучше справить пока два-три новых. Не пора ли… не желает ли ваше величество вернуться к цветным одеждам?

– Нет. Я пока ограничусь серым, черным, белым и фиолетовым.

– Дорогая мадам, если вы будете принимать претендентов на вашу руку, – заметила Сетон, – не лучше ли одеваться во что-нибудь повеселее?

– Я знаю, когда придет время, Сетон, – сдержанно отвечала Мария.

В тот же день позже явился лорд Джеймс, принеся письмо, доставленное прямо от королевы Елизаветы. Он с трудом сдерживал любопытство, пока Мария, сломав печать, внимательно читала его. Ей всегда нравилась великолепная подпись: Елизавета.

– Она просит, чтобы я разрешила графу Ленноксу вернуться в Шотландию проведать свои укрепленные поместья, – сообщила она.

– Этому изменнику! – воскликнул лорд Джеймс. – Он запродался в наемники Генриху VIII, предоставив англичанам Дамбартонский замок! Он вполне заслужил, чтобы его лишили земель и титулов! – Голос Джеймса окреп от гнева. – И все из-за того, что наш царственный батюшка отказался усыновить его и сделать наследником. Но он и не должен был этого делать после вашего рождения. Так что, как видите, Леннокс стал вашим врагом с того момента, как вы появились на свет, и, безусловно, по сю пору желает вам зла.

– Все это было давно, – возразила она. – Если теперь он раскаялся, хочет получить прощение…

– Предатель всегда остается предателем. Вы чересчур мягкосердечны, сестрица.

– Хороший государь должен быть милосердным, – не сдавалась она.

– Хороший государь должен думать о собственной безопасности, прежде чем проявлять милосердие.

Она вновь опустила глаза на письмо, проигнорировав его замечание.

– Я все же хочу оказать милость, – продолжала она, – даже если кто-то ошибочно сочтет это слабостью. Я прощу графа Леннокса и возвращу ему поместья, как просит Елизавета. Он взбунтовался и выступил против короля двадцать лет назад. Двадцать лет… разве нельзя за двадцать лет искупить грех? Сколько можно заставлять человека расплачиваться за ошибку молодости, за безумство?

– Вот это и будет безумством! – решительно заявил лорд Джеймс. – Если одна ошибка влечет за собою другую, это лишь усугубляет безумие. Глупость, следующая за глупостью, порождает катастрофу.

– В этом письме она не упоминает Роберта Дадли, – отметила Мария, пытаясь сменить тему; лорд Джеймс выглядел чрезвычайно расстроенным.

– А если б упомянула? – спросил он. – Что бы вы сказали?

– Ну… сказала бы, что хочу взглянуть на него, посмотреть, из-за чего столько шуму.

Лорд Джеймс невольно рассмеялся:

– Я его видел.

– И что?

– Он… довольно симпатичен, несмотря на невысокое происхождение. Или, скорее, благодаря невысокому происхождению. Некоторым женщинам это нравится. Похоже, даже королеве Елизавете.

Покинув покои королевы, лорд Джеймс поспешил на поиски Мейтленда. Он почти втащил его за собой в небольшую комнату и запер дверь.

– Королева Елизавета желает, чтобы граф Леннокс получил разрешение вернуться. И наша королева готова на это! Болезнь сделала ее легкомысленной. Остановите ее! Она больше прислушивается к вам, чем ко мне, полагая, что вы не столь заинтересованное лицо.

– Я не в силах остановить ее. Задумав что-то, она превращается в такой же кремень, как сама Елизавета. Чем больше я стараюсь ее переубедить, тем тверже она настаивает.

– Тогда сделайте вид, что поддерживаете ее! О, Мейтленд! Если он вернется, все переменится! Он возобновит притязания на наследование трона, притащит за собой сына…

– Красавчика лорда Дарнли? – задумчиво уточнил Мейтленд. – И попробует с его помощью очаровать королеву! О Господи Иисусе!

– Вдвоем они будут непобедимы и испортят нам все дело. Понятно, что им плевать на Шотландию, их заботит только свое возвышение. Вспомните девиз этого семейства – Avant, Darnley! Jamais d’arriere! – Вперед, Дарнли! Не отступай никогда! – Остановите ее, Мейтленд! Остановите ее!

– Я же сказал вам, я бессилен. – И он в самом деле почувствовал, что лишается сил. Ноги его ослабели, сердце тяжко забилось. – Позвольте мне на минутку присесть…

Вечером Мейтленд слег. «Новый знакомец», известный своей прилипчивостью, нашел новую жертву. Так было вознаграждено стремление секретаря первым навестить свою королеву и преподнести ей розу. В итоге ему не удалось поговорить с ней о Ленноксе, и к моменту, когда он оправился, в Лондон ушла депеша с сообщеним об удовлетворении ходатайства королевы Елизаветы.