– И что дальше? – спрашивала Мария, запершись с Мелвиллом в маленькой комнатке при спальне в Холируде.

– Она больше не заговаривала о «молодом долговязом повесе», – а он и правда долговязый, ваше величество. Посему мне не известно, что она знает или подозревает. Я думаю, мой визит к графине Леннокс прошел незамеченным, но не уверен. Могу более или менее утверждать, что подслушать мои с ней переговоры никто не мог.

Он вздохнул. Все время, проведенное в Англии, он оставался настороже, в напряжении и беспокойстве, и даже сшитые сапоги ему не понравились.

Мария взяла с блюда черносмородиновую тарталетку и предложила Мелвиллу. Он отказался. Она прожевала пирожное и спросила:

– Он выше меня?

Она поднялась в своем свободном одеянии, стройными складками ниспадающем с плеч.

– По-моему, да. И красив, должен признать. Конечно, когда она спрашивала, что я о нем думаю, я хитрил и выставлял все это изъянами, а не достоинствами. Как первый при дворе принц крови, он возглавлял церемонию и смотрелся великолепно.

– М-м-м… – Она улыбнулась. – И вы говорите, способен к искусной беседе?

Она снова села, откинувшись на стуле. Возможно ли… просто возможно ли… чтобы этот их общий кузен, который по описаниям так хорош, сам ей понравился?

– Более чем искусной. Изысканной. Я несколько раз имел случай потолковать с ним.

– О чем же вы толковали? – Она принялась накручивать на палец пышную прядь волос.

– Да, собственно, ни о чем. – Он не мог припомнить что-то несущественное – погода, модные песенки, придворные сплетни. – Лорд Дадли тоже хорошо говорит, – подумав, добавил он. – Он интересный человек.

– Удалось вам понять, чем он привлекает Елизавету?

Да. Да, он это понял, однако ответил как истый дипломат:

– Нелегко разгадать женский каприз, тем более королевский. Сердце королевы непостижимо, а той королевы – особенно. Хотите знать, чем она занималась, – пыталась склонить меня изменить вам!

– Не может быть! Как? – Глаза Марии вспыхнули от волнения. Она оставила свои волосы в покое и уставилась на Мелвилла.

А он в этот момент хладнокровно исследовал черты ее лица, которыми так интересовалась Елизавета. «Волосы, безусловно, одно из главных ее достоинств – блестящие, пышные, вьющиеся, великолепного темно-рыжего оттенка. Но бело-розовая кожа и косящие сияющие янтарные глаза поразительны; они говорят о жизненной силе, хрупкой и в то же время могучей, если в таком парадоксе есть смысл, – думал он. – В ней сочетаются сила духа, жизнерадостность и физическая телесная хрупкость. Она обещает быстротечные радости и элегические наслаждения, заставляет мужчину желать ее прямо сейчас, немедленно, в этот самый момент».

Он попытался прогнать столь неподобающие мысли о женщине, которая здесь, на земле, была его госпожой.

– Флиртовала со мной, – пояснил он.

– Каким образом?

– Меняла наряды и просила судить, какой больше всех ей к лицу.

Мария прыснула со смеху.

– И что вы предпочли?

– Итальянский костюм. У нее в гардеробе собраны платья со всех стран, и в один день она носит английское, в другой французское и так далее. Но итальянское самое выгодное, ибо позволяет продемонстрировать волосы, надевая чепец и капор.

– А какие у нее волосы?

– Ах, вы любопытствуете, совсем как она! Волосы скорей красноватого оттенка, чем золотистого, и естественно вьются. А она все расспрашивала про ваши волосы, и у кого лучше цвет, и кто красивей.

– Не может быть! – воскликнула Мария. – Она вас, наверно, поддразнивала!

– Нет, она, без сомнения, была совершенно серьезна. Предложила решить, кто красивей.

– И что же?

– Я сказал, что превосходство в красоте не самый большой грех. Тогда, – посетовал он, – она приказала объявить прямо, какая из вас краше. Это было нетрудно. Я утверждал, что вы – красивейшая королева в Шотландии, а она – в Англии. Но она этим не удовольствовалась и продолжала допытываться. Наконец я сказал, что обе вы прекраснейшие в своих странах леди, однако она бледнее, хотя цвет вашей кожи прелестен.

– И она успокоилась?

– Нет, конечно. Принялась спрашивать, кто выше, и, когда я признался, что вы, заявила: «Значит, она слишком высокая, потому что мой рост идеален».

Мария расхохоталась.

– А она стала интересоваться, как вы проводите время, чем увлекаетесь. Я сообщил, что вы только что возвратились с нагорья с охоты и что часто читаете всякие истории, иногда развлекаетесь игрой на лютне и спинете. Тут она обернулась ко мне – взгляд у нее, мадам, гипнотический, как у хищной птицы, – и спросила, хорошо ли вы играете. Я отвечал, что для королевы неплохо.

Мария скорчила гримаску.

– Предатель!

– Я понадеялся, что это избавит ее от необходимости утверждать свое превосходство и в этих забавах. Но нет! Она вскоре устроила так, что я как бы нечаянно услышал ее игру. Сделала вид, что смущена, когда я ее застал, но в действительности ничего подобного. Потом снова спросила, кто лучше играет, вы или она. Должен сознаться, ваше величество, я похвалил ее, несмотря на всю слабость игры.

– Ах! Дважды предатель!

– Но и это еще не конец, нет. Продолжение последовало в те два дня, на которые она задержала меня, чтобы я мог взглянуть, как она танцует, и сравнить ваше искусство. Допытывалась, кто искуснее в танцах, она или моя королева. Я сказал, что ваше величество пляшет не столь энергично и вольно – и правда, ибо она, танцуя, отбрасывает всякую сдержанность и скачет, словно мужчина. Но, благодарение Богу, она приняла это за комплимент и наконец позволила мне уехать.

– Как странно! Похоже, она так же интересуется мной, как я лордом Дарнли или лордом Робертом, – заметила Мария.

– Она делала и говорила и другие странные вещи. Привела меня в свои личные покои, показала портреты – ваш и лорда Роберта, – поцеловала ваш портрет и объявила, что пошлет вам в подарок либо лорда Роберта, либо огромный рубин.

– Но что касается Дарнли, как по-вашему, она выдаст ему необходимый для проезда паспорт?

Мария вдруг поняла, что будет невероятно расстроена, если не повидает Дарнли лично.

– Вполне возможно. Особенно если вы с теплотой отнесетесь к новому графу Лестеру.

– Тогда, милый Мелвилл, напишите моей нежной кузине королеве, как глубоко я огорчена, что вы вернулись без портрета лорда Роберта, и расстроена, что сам Лестер ничего не прислал. Скажите ей, что я жду. Потом сообщите, что я с радостью удовлетворяю ее просьбу насчет графа Леннокса, и заметьте, что отцу очень хочется, чтобы сын смог взглянуть – только взглянуть – на поместья, которых он никогда не видел. Тем временем я отошлю достойный подарок.

Мелвилл вздохнул. Похоже на бесконечную партию в теннис. Подача, сетка, подача…

– Слушаюсь, ваше величество.

Когда Мелвилл ушел, Мария долго сидела, глядя в окно. По описаниям, как она уже отметила, этот кузен выглядит весьма обещающим. Не иностранец, королевской крови, тоже претендует на английский трон, прожил какое-то время во Франции. И к тому же высокий! Чересчур хорошо, чтобы быть правдой.

«Если я на него соглашусь, придется все это учесть, – думала Мария. – Даже то, что он католик…»

Холодным декабрьским днем, как раз перед двадцать вторым своим днем рождения, Мария должна была открыть в Толбуте заседание парламента. Специально созвав его с целью вернуть графу Лестеру титулы и собственность, она медленно двигалась во главе процессии из Холируда к Кэнонгейт с лордом Джеймсом, несущим корону, так как Гамильтоны, которым следовало это делать, отказались участвовать в ритуале восстановления в правах их политического противника. Граф Атолл нес скипетр, а граф Кроуфорд – государственный меч.

В мрачном здании Мария встала и обратилась к трем сословиям королевства, изложив свое намерение простить графа Леннокса. Потом поднялся Мейтленд и произнес второе обращение.

– Дорогие соотечественники, – сказал он, – вы хорошо знаете о благородном происхождении Мэтью Стюарта и его родственных связях с королевой через брак с ее теткой. Наша королева с ее добрым сердцем не желает быть свидетелем гибели высокого рода, она хочет, чтобы древняя кровь почиталась по-прежнему. За три года, которые нами правит ее величество, мы убедились в ее искренности и великодушии, получили множество доказательств ее милости. Мы имели великое счастье…

Позже, на обеде в Холируде в честь Леннокса, Мейтленд улучил момент сойтись с лордом Джеймсом, который весь день на него поглядывал.

– Вы не только не остановили это, а еще и похваливаете! – прошипел лорд Джеймс.

– Я не мог это предотвратить, – сказал Мейтленд. – Вы же знаете.

Риччо с музыкантами прекратили играть, и собеседникам пришлось начать разговор на общие темы, пока вновь не зазвучат инструменты, заглушая их голоса.

Когда заиграли «Прощай, о желанная радость», лорд Джеймс продолжал:

– Теперь надо ждать худшего! Я слышал, она проявляет большой интерес к этому своему кузену Дарнли. Скоро он притащится сюда, как щенок, за хвостом отца.

– Могло быть хуже. Дарнли хотя бы подданный Елизаветы, а не иностранец.

– Нет, если она им заинтересуется, хуже некуда. Возникнет партия, Стюарты Ленноксы будут царствовать. Ни для кого больше не останется места. – Лорд Джеймс был мрачен. – По крайней мере, на нашем веку.

– Дарнли мальчишка. Им наверняка будет легко управлять. Оказавшись тут, он как раз может послужить нашим целям. – Мейтленд вздохнул. – Надо искать возможности, – добавил он. – Всегда надо искать возможности.

Музыка зазвучала громче, Мария с Мелвиллом в одиночестве танцевали. Вскоре к ним присоединились Ласти с Джоном Семпиллом, танцы пошли энергичнее и смелее. Даже Рэндольф с Битон направились в гущу танцующих.

– Я наслышан рассказов об этом «мальчишке», – проворчал лорд Джеймс. – Говорят, что во Франции, вдали от матери, которая им всецело командует, он вел себя не слишком-то хорошо. Пристрастился к вину, и немало, да проказничал.

– Стало быть, он глуп и бунтует против матери. Как всякий юнец, – заметил Мейтленд. – Разве вы никогда не делали ничего такого, о чем не должна была знать ваша мать? Держу пари, даже Джон Нокс делал.