Наконец пришел вызов. Джон Нокс, триумфально наслаждавшийся единоличной властью над Эдинбургом после того, как его приверженцы поднялись на защиту от духовной скверны мессы, знал, что придет день, когда королева вернется. Потом ему сообщили, что она хочет поговорить с ним. А покуда малодушное, робкое дитя сбежало в путешествие по королевству, как будто бы это поможет ей набраться храбрости для разговора.

Теперь она возвратилась, и было доставлено специальное приглашение на аудиенцию. Он перечитывал его несколько раз и чувствовал себя удостоенным избрания Божия, Господним орудием для борьбы с ней и указания на ее заблуждения.

Он с трудом дожидался назначенного для визита во дворец часа. За пятнадцать минут до срока – у него были точные часы, изготовленные в его любимой Женеве, стоявшие на столе, – отправился, быстро прошел через покатые, отшлифованные ворота Кэнонгейт, раскланиваясь с дворянами, которых замечал возле их городских домов по обеим сторонам. Миновал огромные ворота на Эбби-Стрэнд, пересек площадь, где все еще стояли алтари, в которых могли укрываться несостоятельные должники и законопреступники – еще одна папистская глупость! – поднял глаза на французские круглые башни и на парадный вход во дворец. Там, наконец, состоится битва. Он помолился, чтобы найти силы и нужные слова.

Из аудиенц-зала – самого большого в анфиладе королевских апартаментов – Мария увидела Нокса, стоящего во дворе. Высокий, худой, он под утренним солнцем отбрасывал длинную тень. «Похож на гномон[28]от солнечных часов», – подумала она. Потом гномон сдвинулся с места и направился к дверям дворца.

Итак, час настал. Сейчас она наяву взглянет в лицо этому человеку, человеку, который был яростнейшим врагом ее матери, а теперь и ее собственным. Долгое время он представлялся ей демоном, почти мифическим существом, вроде горгоны или сфинкса, и теперь трудно было вообразить, что в эту минуту он поднимается по лестнице, чтобы предстать перед ней.

Она села в кресло – не на трон – со знаками королевского сана над головой, расправила юбки и стала ждать. Брат ее, лорд Джеймс, послужит свидетелем разбирательства; в обоих концах зала стоят два стражника. Она мало спала ночью, но чувства не притупились, а обострились и возбуждались все больше в ожидании его появления. Он прошагал по большой лестнице перед залом так мягко, что она не услышала, пока дверь не открылась и он не возник на пороге.

– Мастер Джон Нокс, пастор кирки Святого Эгидия, составитель «Первой книги о дисциплине в Конгрегации», – объявил стражник столь выразительно, что стало ясно – это приверженец Нокса.

Нокс шагнул в зал, одним движением сбросил с головы свою плоскую шляпу и подошел к самому подножию ее кресла.

– Ваше величество, – произнес он, глядя ей прямо в глаза. – Лорд Джеймс, брат во Христе, – кивнул Джеймсу, потом вновь обратил твердый, пристальный взгляд на Марию.

Глаза у него были темно-карие и обладали способностью долго смотреть не мигая. «Лицо не назовешь неприятным», – думала Мария. Ровные брови, правильный, соразмерный, прямой нос, красивые губы. В сущности, не было в этом лице ничего примечательного, лицо ординарное, только чрезмерно длинная, пышная борода отличает его от любого придворного средних лет. Борода да строгие темные одежды – униформа реформатов.

Он, со своей стороны, с неудовольствием принужден был признать ее красоту. Его испытующий взгляд открыл, что виденные им портреты передавали ее черты – большие, прикрытые веками, янтарного цвета глаза, длинный, прямой нос, маленький, изогнутый рот, – не улавливая жизненной силы. Возможно, все дело в цвете лица, в тоне кожи, или в осанке, стройности и худобе, или, быть может…

– Мастер Нокс, мы послали за вами потому, что нас с некоторых пор беспокоят ваши поступки.

Голос. Голос столь же коварный, как у сирены – мягкий, богатый и ласковый. Хочется слушать еще и еще.

– Вы восстали против нашей покойной матушки-регентши, причинив ей много печали и горя, и вы написали, что женщина не должна быть королевой. Это измена, ибо я – ваша королева и государыня милостью Божией!

Пусть ответит. Она больше его не боится. Он всего-навсего человек.

– Значит, вы не забыли шотландский язык, – с угрюмым удивлением произнес он. – Я опасался, что лорду Джеймсу придется переводить мои слова на французский.

– Я все время слышала шотландскую речь, пребывая во Франции. Вы забываете, сэр, что при мне оставались мои дамы, равно как и придворные шотландцы.

Если он думал, что сможет говорить Джеймсу в сторону что-то, чего она не поймет, то жестоко ошибся.

– Что касается «Первого трубного гласа», – он сменил тон, словно теперь вел не частную беседу, а вещал с кафедры проповедника, – я полагаю, вы именно это имели в виду, – разумеется, там было сказано, что правление женщины отвратительно и неестественно, но Господь допускает это в Своих целях. Если народ согласен жить под началом женщины, я не буду противиться. В самом деле, мадам, я так же довольствуюсь жизнью под вашим правлением, как святой Павел властью Нерона.

Так он сравнивает ее с Нероном? Да как он смеет?

– Я не тиран, сэр, и вы это хорошо знаете! Я издала обращение, уважая вашу веру, и заявила, что в существующую в Шотландии на момент моего возвращения религию непозволительно вносить изменения. Вы его не читали?

Нокс хмыкнул.

– Ваша кузина, королева Елизавета Английская, издала точно такое же обращение, впервые взойдя на трон. Однако через полгода вместе с парламентом изменила религию по образцу той, которую сама исповедовала… в данном случае нечто среднее между католицизмом и реформатской киркой. Так что подобные обращения не имеют цены, они лишь маскируют истинные намерения правителя, которые скоро выходят наружу.

Мария выпрямилась в своем кресле.

– Любезный сэр, вам известно, что Господь повелел подданным во всем повиноваться своим правителям, и, если они исповедуют иную религию, чем монарх, разве Бог может одобрить это? – Этот вопрос поистине волновал ее. Раз она не собирается менять веру, значит, и другим должно быть предоставлено такое же право.

Нокс улыбнулся. Теперь она у него в руках, она ошиблась в своих рассуждениях.

– Дорогая мадам, вы, как сказал Христос фарисеям, «заблуждаетесь, не зная Писаний»![29]Что, если бы Моисей повиновался и принял религию фараона? Что, если бы Даниил обратился в веру Навуходоносора? Что, если бы – спаси Господь! – христиане подчинились римским императорам и вернулись к поклонению Юпитеру и Аполлону? Нет, дорогая мадам! Они были обязаны повиноваться, но не в вопросах совести.

Он начинал волноваться, мрачноватое лицо осветилось. «Но он упустил одну важную вещь», – подумала она.

– Никто из них – ни Моисей, ни Даниил, ни христианские мученики – не поднимал меча на своих князей, – медленно изрекла она. – Вот что главное.

Он по-прежнему смотрел ей прямо в глаза и сказал:

– Господь не дал им ни сил, ни средств сделать это.

Джеймс слегка вздрогнул, а Мария почувствовала, как тяжело заколотилось сердце.

«Ты же знала, что он думает именно так, – напомнила она себе. – Чего удивляться, что он открыто провозгласил это?»

– Стало быть, вы считаете, – продолжала она, – что, если подданным хватит сил, им позволено восставать на своего властелина?

– Поистине, если властелин наложит на них непосильное бремя, они должны сопротивляться всеми средствами, при необходимости даже силой. – Борода его вздергивалась и опадала, когда открывался рот.

Она не сводила с него глаз.

– В конце концов, – говорил он, – заповедано чтить отца и матерь свою, и долг по отношению к властелину согласуется с этой мудрой заповедью. Это тот же случай. Но если отец придет в бешенство или утратит разум и пожелает убить своих детей, разве не позволительно детям восстать и связать его и вырвать у него оружие – чтобы уберечь его от бесчестья детоубийства! Неужели вы думаете, что Господь разгневается на них за то, что они удержали отца от великого греха? То же самое, мадам, с властелином, который захочет убить своих подданных, детей Божиих. Слепой их порыв есть не что иное, как приступ безумной ярости. И поднять на них меч, связать руки, запереть в темницу, покуда рассудок не прояснится, – это не восстание против правителя, а истинное повиновение, ибо согласуется с волей Божией.

Поднять меч… связать руки… запереть в темницу… Так вот что он ей готовит? Вот что сделал бы Нокс, будь его воля, – назначил бы ей в удел, независимо от ее поступков, свержение с престола и заключение в темницу?

Она не сознавала, каким долгим было молчание, прежде чем Джеймс напомнил:

– Что вас беспокоит, мадам?

Она заставила себя вернуться к главному.

– Стало быть, как я понимаю, мои подданные должны повиноваться вам, а не мне, а я должна делать то, что им нравится, а не то, что считаю нужным. Значит, я обязана подчиняться им, а не они мне. – Она обращалась к стоящему перед ней Ноксу. – Ответьте на это.

– Упаси Боже, – отвечал он, – чтобы я когда-нибудь призывал подданных делать то, что им нравится. Я только желаю, чтоб и правитель, и его подданные повиновались Господу. Ваш долг – быть кормилицей Его церкви и заботливой мамкой Его народу.

Выходит, она должна покровительствовать реформатской кирке?

– Но я не вашу церковь хочу кормить, – сказала она. – Я желаю лелеять римскую церковь, ибо она для меня единственная церковь Божья.

– Ваше желание, мадам, не довод, – произнес он громовым голосом, который могли слышать все за пределами зала и даже во дворе, так как окна были открыты. – Равно как и мнение ваше не превратит римскую блудницу в истинную и непорочную Христову невесту. Ведь даже евреи, распявшие Христа, не столь преступили закон Моисеев, как римская церковь попирает законы апостольские!

Он не испугал и не убедил ее. Громоподобный голос, прищуренные глаза – только приемы, которыми он пользуется так же, как мужчины пришпоривают коня; это ей совершенно ясно.

– Совесть моя говорит мне, что это не так, – спокойно отвечала она. Она знала то, что знала, и знала это самим сердцем.

– Совести, мадам, потребно познание. Боюсь, что истинного познания вам не хватает. – Он вскинул голову, словно олень.

– Но я слушаю и читаю все, что касается этого.

«И молюсь», – добавила она про себя.

– Так же, мадам, поступали распявшие Христа. Они читали и законы, и пророков, но толковали их на свой лад. Слушали вы когда-нибудь учителя-проповедника, кроме официальных церковников, утвержденных папой и кардиналами?

Не дожидаясь ответа, который был ему известен, он продолжал:

– Невежественные паписты неспособны рассуждать терпеливо, а искушенный папист никогда не вступит в публичный спор. Ибо они знают, что не смогут опровергнуть ни одного довода, разве только мечом и огнем или утвердив свои собственные законы.

Он утомил ее. Он вообще не может ее понять – ни чувств ее, ни точки зрения, ни призвания. Все, что ему нужно, – это завести спор вокруг цитат из Писания и поразить ее своей памятью, безусловно великолепной. Но есть познание, которое выше этого, познание мистическое, познание сердца, и по природе оно таково, что словами его не выразить.

А он все талдычил, приводя другую пространную аналогию из Писания.

– Вы для меня чересчур образованны, – сказала она. – Но если б здесь были мои наставники, они вполне могли бы поспорить с вами.

«У нас тоже найдутся образцовые начетчики», – подумала она.

– Мадам, я молю Бога, чтоб здесь оказался образованнейший в Европе папист, тот, кого вы считаете совершенством! Когда он убедился бы в истине, вы последовали бы его примеру.

Что за чушь! Представить, что аббатиса Рене обратилась под воздействием мастера Нокса! Или ее дядюшка кардинал!

Улыбнувшись Ноксу, она встала. Разговор окончен.

«В следующий раз, когда ты начнешь подстрекать моих подданных к неповиновению и бунту, я смогу изгнать тебя, – подумала она. – Я тебя не боюсь, ты – человек», – повторяла она про себя. Она чувствовала невероятное облегчение. Все кончено.

Позже, вечером, хоть силы его истощились – стычка и нежелание верить свидетельствам утомили его, – Нокс счел необходимым записать впечатление, которое произвела на него королева Шотландии: «При объяснении с нею я натолкнулся на такую решимость, какой еще не встречал в столь незрелом возрасте. Если она не обладает гордыней, изощренным умом и ожесточенным против Бога и Истины сердцем, значит, я ошибаюсь».

Отчет этот следовало немедленно разослать всем духовным и политическим сторонникам, особенно собратьям при английском дворе.