Галопом несясь в последний день октября по Фолклендскому лесу, Мария почувствовала, что с нее слетела шляпа – поднялась в воздух, закружилась, словно один из лениво падающих листьев, чтобы приземлиться неведомо где. А волосы, рассыпавшись, развевались позади, как у неряшливой школьницы. Тяжело дыша и смеясь, она скакала, не потрудившись замедлить ход, чтобы ее могла догнать свита.

Она знала, что французы наверняка примутся сравнивать этот лес с Шамбором и Фонтенбло, и не желала останавливаться и позволять им высказывать пренебрежительные замечания о Фолкленде. Это ее лес; лес, любимый ее отцом; а французы – как дядюшки, маркиз д’Эльбеф, герцог д’Омаль и великий приор Франсуа, так и сопровождающие их литераторы Брантом и Шателяр – кажутся здесь незваными гостями. Или, скорее, людьми, перед которыми постоянно приходится притворяться. Ей неприятно без конца защищать от них Шотландию. Эту неприязнь она изо всех сил старается держать при себе, так как придворные немедленно приумножат ее и с радостью донесут Екатерине Медичи.

Она поймала себя на слове «с радостью» и устыдилась. «Ведь это лишь мое собственное мнение, – подумала она. – Откуда мне знать, что они в самом деле испытывают. Только я знаю, мне будет легче, когда они вернутся во Францию».

И она остановилась, восседая верхом на коне, на открытой вершине холма, поджидая остальных. Огромный лес Фолкленд, раскинувшийся под горным хребтом Ломонд, золотился, расстилаясь перед нею на все четыре стороны. Внизу в лощине лаяли собаки – кого-то загнали! Сегодня они всей компанией уже добыли косулю, нескольких зайцев, и хватит. К тому же солнце на полпути к закату, а их предупредили, что во дворец надо вернуться задолго до наступления нынешней особенной ночи.

– Хеллоуин, – зловеще подчеркивал отец Марии Битон.

Королева дала понять, что слово это ей незнакомо, и он покачал головой.

– Самая страшная ночь в году для богобоязненных людей… с нее начинается темное время года, когда сатана с ведьмами веселятся. Оставайтесь дома.

Французы пожали плечами и посмеялись.

Но Мария Битон шепнула своей госпоже:

– Моя тетка – ведьма. Леди Дженет Битон – она околдовала Босуэлла и взяла его в любовники, замужняя женщина, на двадцать лет старше, у нее семеро детей! Она уже старая, а выглядит молодой. У нее лицо юной девушки.

– И он все еще… они все еще… – проговорила Мария.

Босуэлл! Любовник ведьмы… И это вдруг придало ему интерес.

– Не знаю. По-моему, они должны встречаться, хоть время от времени, по старой памяти. От колдовских чар навсегда не избавишься.

Мария Флеминг услышала разговор и недоверчиво склонила головку.

– Мистер Мейтленд говорит, что это все чепуха, которой пользуются, только чтобы пугать суеверных простолюдинов и подчинять их своей воле.

– Ах, мистер Мейтленд? – поддразнила Битон. – Ты так официально его величаешь?

Фламина смутилась, что с ней не часто случалось. Мейтленд ей нравился, и было приятно думать, что и его она привлекает, как почти всех мужчин.

– Я слышала, он атеист, – продолжала Битон, – и утверждает, будто Бог – пугало для детей.

– Никакой он не атеист! – воскликнула Фламина. – Как ты можешь говорить о нем такие ужасные вещи!

Мейтленд. Атеист или нет, но он искусный дипломат. Мария с нетерпением ждала его возвращения, может быть, даже с большим, чем Фламина, ибо политика способна волновать не меньше любви.

А сейчас к ней подъезжал юный Рене, маркиз д’Эльбеф, на взмыленном коне.

– Пресвятая Богородица! Что же вы делаете? – упрекнул он. – Разве можно лететь, словно… как это тут называется – банши?[27]

Подскакал Шателяр, поймавший ее шляпу.

– Вот, мадам. Мне пришлось спускаться за ней в ущелье. – Он с укоризненным взглядом протягивал шляпу.

– Напишите об этом стихи, Шателяр, – посоветовал Рене. – Поведайте о своей неумирающей любви к жестокой принцессе.

Шателяр не улыбнулся.

– Давайте вернемся, – предложила Мария. – Уже поздно.

Она надела шляпу, благодарно кивнув Шателяру. Он все смотрел на нее. Чего ждет – награды?

Солнце окрашивало величественные круглые башни дворцовых ворот красным закатным светом, когда охотничья компания въезжала во двор.

– Успеем сыграть партию в теннис? – спросил герцог д’Омаль, спрыгивая с коня.

– Стемнеет меньше чем через час, – сказал лорд Джеймс. – Разве вы сегодня не наигрались?

Самому ему не терпелось добраться до письменного стола, заваленного бумагами, и отправить Сесилу секретную корреспонденцию.

– Но тут во дворе так красиво!

И словно стайка детей, Гизы с поэтами помчались через газон к обнесенной каменной стенкой площадке для игры в теннис, напоминавшей большую, высокую черную коробку с натянутой посередине сеткой.

– Похоже, наш батюшка не желал уступать своему дяде, – проговорил Джеймс, обращаясь к Марии. – Я видел знаменитый теннисный двор Генриха VIII в Хэмптон-Корте, а этот лучше.

– О! – Мария следила за четверкой французов, которые сбрасывали плащи для верховой езды и швыряли шляпы на землю, готовясь к игре. Маленький Рене сгребал усыпавшие черную утрамбованную площадку листья. – Может, и мне поучиться играть? – крикнула она им.

– Женщины в теннис не играют! – прокричал в ответ Брантом.

– А мы с Марией тайком попытаемся за высокой стеной! – рассмеялась Мария.

– Тут вы и окажетесь той скандалисткой, какой выставляет вас мастер Нокс, – заметила Мария Сетон, тихонько стоявшая позади.

– Ну и прекрасно! – заключила Мария.

– Поосторожнее, дорогая сестрица, – предостерег лорд Джеймс. – Не дразните Нокса. Помните, в Писании сказано: «Держись в стороне от всякого зла».

– Стало быть, теннис – зло? Фу, какая чушь!

– Женщина не может играть в теннис, не переодевшись в мужскую одежду, а это мерзость пред Господом.

Мария расхохоталась.

– Второзаконие, глава двадцать вторая, стих пятый, – нараспев произнес лорд Джеймс. – И я молюсь, чтоб ваш смех над Писанием не был услышан за этими стенами.

– Да каким же образом? Разве что кто-нибудь донесет? Смотрите, смех мой уже улетел, унесенный ветром!

Лорд Джеймс вздохнул.

– Оставляю вас развлекаться. Мне надо работать. – Он посмотрел на небо, усеянное парящими пурпурными облаками. – Не задерживайтесь здесь надолго.

Поднявшийся вдруг ветер скоро положил конец игре, вихрем швыряя на площадку кружащуюся массу листьев. Смеющиеся и усталые молодые люди направились во дворец, радуясь, что сейчас окажутся в четырех стенах, где их ждут на ужин жирный бульон и рыба по-монастырски – форель с лимоном, с анчоусами и рейнским вином. Они расположились перед большим камином в личных покоях королевы и принялись за еду, запивая ее французским вином.

Вскоре мужчины решили перейти в апартаменты герцога д’Омаля играть в карты и в триктрак, а женщины остались одни мечтать у огня.

Мария глядела на своих Марий, охваченная всепоглощающим чувством любви и заботы. Они сидели на стульях вокруг огня, склонив головы, каждая погруженная в свои тайные думы. Мария Сетон, высокая, всегда сдержанная – о чем она мечтает? Сетон обычно преследует серьезные цели, что дает другим основание называть ее «дуэньей» и удерживает мужчин от увлечения ею.

Мария Флеминг без устали вертит головой. У Фламины бешеный темперамент и зажигательный взгляд, пышные рыжевато-темные волосы и живость, которая передается даже самым бесцветным личностям, с которыми она общается.

Мария Ливингстон принялась чистить яблоко, надрезала кожицу, снимая длинную витую полоску. Несколько полноватая, не такая эффектная, как Флеминг и Битон, Ласти обладает очаровывающей и обезоруживающей добротой. Она срезала кожицу с яблока, бросила ее через левое плечо, встала, чтобы посмотреть, заходя с разных сторон, и, наконец, пожала плечами, явно расстроившись.

– Что это ты делаешь? – поинтересовалась Мария, и голос ее был первым звуком, раздавшимся сквозь потрескивание поленьев в камине и усиливающийся шум ветра снаружи.

– Гадаю о будущем. Таков старый святочный обычай в Фолкирке, откуда родом наша семья. Если бросить шкурку от яблока через левое плечо, она сложится в первую букву имени твоего будущего мужа.

– Ну и какая там буква? – вскочила Флеминг.

– Никакой. Она просто свернулась и лежит.

– Постой! Дай я попробую! – Флеминг схватила яблоко из чаши у камина и начала его чистить.

– И вы попробуйте, – предложила Сетон, протягивая Марии большое яблоко и нож.

Мария взглянула на яблоко так, словно оно было тем самым, которым искушал Еву змий. Потом взяла нож и стала медленно срезать полоску. Когда она оказалась достаточно длинной, осторожно кинула через плечо и принудила себя подняться и посмотреть.

К ее облегчению, кожица тоже ничего не сказала, ничего определенного. Изогнулась какой-то безумной закорючкой.

– Нет. – Она нагнулась, чтобы поднять шкурку.

– Постойте! – Флеминг опустилась на колени и принялась рассматривать. – Это может быть буква «Г».

– Нет, этого быть не может.

Среди претендентов на ее руку, приславших письменные предложения, нет никого на букву «Г» – Дон Карлос, принц Эрик Шведский, эрцгерцог австрийский Карл, Карл IX Французский…

– Ясно, таких не имеется, – с облегчением вымолвила Мария.

– Так, значит, будет, – утверждала Фламина.

– Еще года не прошло с тех пор, как Франсуа… – Голос Марии прервался.

– Вам всего восемнадцать, – напомнила Битон. – Вы не должны проводить жизнь в одиночестве.

– Ни один из мужчин – или, скорее, детей, – от которых получены предложения, меня не привлекает, – ответила Мария.

– А мы не выйдем замуж прежде вас! – воскликнула Ласти. – Давайте поклянемся. Давайте?

Она встала и оглядела расположившихся кружком остальных. Одна за другой они поднялись и взялись за руки.

– Клянусь не выходить замуж до свадьбы моей госпожи, – сказала Битон.

– Клянусь оставаться незамужней, пока моя государыня не возьмет себе супруга, – сказала Фламина.

– Клянусь служить ей одной до того самого дня, – закончила Сетон.

– Ах, это трогательная, но наверняка глупая клятва, – сказала Мария. – Я не собираюсь лишать вас счастья.

– Не будет нам счастья, раньше чем вы обретете его.

И все они кинулись ее обнимать.

Она улыбнулась над отважною жертвой, которую они приносили авансом.

– Не так уж трудно отказываться от того, чего еще не имеешь, – заметила она. – Когда найдется реальный человек, боюсь, вы пожалеете об этой клятве. Что до меня, я пока не хочу выходить замуж.

Огромная волна одиночества нахлынула на нее при этом решении. «Хорошо бы, чтоб кто-нибудь был… только не чужеземец, как все эти претенденты из списка… а друг, мне подобный… не тот, кому ничего не известно о моей душе, кто не знает моих корней, моего языка… Счастливые Марии – их где-то ждут такие друзья, а я должна думать только о политике…»

– Может быть, кто-то появится и изменит ваши намерения. И очень скоро! – воскликнула импульсивная Фламина. – Такое случается.

– Да, в сказках, – сказала Мария. – Это не для королев, чей брак надо устраивать.

– Но, может быть, этот мужчина увлечет вас…

Муж, которого не выбирали советники, муж, которого изберет она, потому что так пожелает, потому что он ей понравится…

– Отыди от меня, сатана, – пробормотала она.

– Что? – переспросила Битон.

– Размышляю вслух, – улыбнулась Мария.

– О сатане? Говорят, он гуляет нынче ночью, но…

Мария рассмеялась:

– Тогда, наверно, пора пожелать друг другу приятных снов.

Они собрали рукоделие и поднялись.

Мария еще не спала, читала, когда услышала почти за полночь, как кто-то въехал во двор, а потом снизу из караульной послышался голос Мейтленда. Быстро накинув халат, она вышла из покоев и стала спускаться по лестнице.

Мейтленд поднял на нее удивленный взгляд.

– Ваше величество… – Он откинул капюшон забрызганного грязью плаща, и стражник закрыл за ним дверь, в которую врывался ветер. Влетевшая горстка листьев рассыпалась по полу.

– Прошу вас, входите и расскажите мне, что произошло, – пригласила она. – Если только не слишком устали. Но я прикажу принести чего-нибудь подкрепляющего. Вы долго были в пути?

– Из Лондона четыре дня без остановки, – ответил он, поднимаясь по ступенькам. Она видела, с каким трудом он передвигает ноги.

– Войдите, сядьте. – Она указала ему на самое просторное кресло, обложенное подушками, приказала слугам подбросить поленьев в огонь и принести чашку оставшегося бульона.

– Любимый бульон моей матушки, – уговаривала Мария. – Из телятины, с цыпленком и розмарином… Чудесно восстанавливает силы.

Мейтленд был слишком хорошо воспитан, чтоб проглотить его залпом, как ему, несомненно, хотелось, но она ожидала, пока он покончит с едой, не приступая к расспросам.

– Все в порядке? – спросила она.

– Да. Я виделся с королевой и изложил ей все наши проблемы. – Он помолчал. – Ответ отрицательный. Она не назовет вас своей преемницей.

– Но… – Мария так огорчилась, что не могла составить фразу. Наконец она проговорила: – Какие же доводы она привела, если я собиралась в ответ подписать договор с внесенными в него изменениями?

– Какую-то ерунду, мол, назначить наследника для нее все равно что вырыть себе могилу. Твердолобые политические рассуждения о том, что наследник всегда стоит в центре внимания недовольных подданных королевства. Но какими бы ни были ее доводы – личный каприз или политические соображения, – она отказывается прояснить вопрос о престолонаследии.

– О! – Она почувствовала себя беспомощной и потерпевшей поражение. Как может Елизавета пренебрегать кровными узами и обычаями?

– Однако она заявила, что, если б ее вынудили выбирать преемника, ваши претензии были бы удовлетворены в первую очередь.

– Что это значит?

– Ничего. Это просто ее елизаветинская манера вести разговор, которая уже широко известна. Она сама называет ее «безответными ответами».

– А! – Огорчение Марии быстро переходило в гнев.

– Она предложила встретиться с вами и прислала вот это. – Мейтленд открыл мешочек, вытащил коробочку и передал ей.

Она приняла ее и почти взломала, выдернув один из замочков.

Внутри была бархатная подушечка, а под нею прощупывалось что-то твердое. Она вытряхнула содержимое, выкатилось кольцо – рука, сжимающая бриллиант.

– Это «кольцо дружбы», ваше величество, – пояснил Мейтленд. – Оно составное, и Елизавета оставила себе другую половину. Если когда-нибудь вы попадете в беду, его надо отослать ей. Она обязуется прийти к вам на помощь.

– Как мило.

Так как оно ей никогда не понадобится, это просто бессмысленная дипломатическая пустышка. Мария положила кольцо обратно. Потом, секунду подумав, надела на палец, где его можно будет все время видеть и с грустью о нем размышлять.

Мейтленд впал в оцепенение.

– Вы можете отправляться в постель, – сказала Мария. – Простите, что я вас задержала. Все это могло обождать до утра.

Когда Мейтленд ушел, она снова легла в кровать, слушая вой ветра и постукивание ветвей деревьев в эту ночь привидений.

«Говорят, нынче духи бродят вокруг, – думала она. – А здесь рядом покои, где умер мой отец, где он в отчаянии повернулся лицом к стене.

Вы здесь, батюшка? Если да, помогите мне справиться с этой бедной страной, которую мне оставили! Ежели мертвецы и впрямь обладают мудростью, поделитесь со мной!»

Но сны ее были обманчивы и лишены смысла, и утром она не стала мудрее.