Уильям Мейтленд стоял в ожидании. Но не волновался, как уверял сам себя, нет, нисколько не волновался.

«Приятно будет снова увидеться с Сесилом, – говорил он себе самым спокойным образом. – Я получал удовольствие от наших прежних встреч, и жена его была чрезвычайно любезна. В конце концов, это не первая моя дипломатическая миссия в Лондоне».

Однако это была его первая встреча лицом к лицу с английской королевой. И королева вызывала его любопытство – о ней шло столько толков, велось столько споров, не в последнюю очередь и о том, имеет ли она вообще право сидеть на английском престоле. Спор вокруг обвинения в незаконнорожденности…

Мейтленд тщательно нарядился в мрачный черновато-коричневый бархатный костюм, пошитый искуснейшим эдинбургским портным. Он прозвал его «дипломатическим», ибо костюм был достаточно скромен, чтобы удовлетворять угрюмых религиозных сектантов, и достаточно изящен, чтобы заслуживать одобрение парижан. Шитье и материал были превосходнейшими, способными отвести любой подозрительный взгляд, желающий обнаружить признаки финансовых неурядиц Шотландии в одежде ее государственного секретаря.

Задачу свою он понимал ясно: установить взаимопонимание с Елизаветой и договориться о встрече двух королев. Звучит просто, но на деле совсем иначе.

Он старался успокоиться. Так нельзя. Заставил себя разглядывать тканые драпировки на стенах, исследовал шпингалеты на окнах, с подчеркнутым интересом смотрел на бегущую мимо Темзу, на ее воды, усеянные небольшими лодками, на берега с удящими рыбу людьми. Стоял яркий сентябрьский день, один из тех, что больше похожи на летние, чем самим летом, а здесь, в Ричмонде, ритм жизни на природе ощущался гораздо сильнее, чем в Лондоне. Он видел даже расстилающиеся вдали поля, а с другой стороны – королевский охотничий лес, все еще ярко-зеленый, словно и не собирающийся сбрасывать листву на зиму.

– Ее величество сейчас примет вас.

Мейтленд вздрогнул и обернулся. Двери открылись, стражник придерживал створку, откуда выглядывал секретарь. Он прошел в смежный кабинет, припоминая все, чего ему нужно добиться.

Елизавета была там, стояла, сложив перед собою руки. Первое, о чем он подумал, – какая она маленькая; он уже привык к росту Марии.

– Ваше величество! – Он низко поклонился. – Славнейшая королева, я привез вам сестринские приветствия от моей государыни, королевы Шотландии.

– Я рада.

Со своей выгодной точки зрения он видел ее длинные белые пальцы – такие же, как у Марии, – и они сделали ему знак встать. Он быстро поднялся, заметив, что она ему улыбается.

Он старался не проявлять особого любопытства, но примечал все, что в ней было.

– Вот мои самые доверенные советники, Уильям Сесил, – Сесил кивнул, – и Роберт Дадли.

Дадли тоже склонил голову.

– Я уже имел честь прежде работать с господином секретарем Сесилом, – напомнил Мейтленд.

– Да, действительно, во времена регентства. Мне было очень приятно.

Сесил старался показать, что говорит правду. Может быть. С самим Сесилом было легко иметь дело, он все отлично организовывал, быстро схватывал суть и прекрасно разбирался в характерах людей. Что касается Дадли, посланнику не терпелось увидеть этого любовника, похоже способного предложить женщинам нечто неведомое ему, Мейтленду.

– Меня интересует все о моей знаменитой кузине, королеве Шотландии, – откровенно призналась Елизавета. – Честно говоря, с самого ее рождения она привлекала мое внимание.

Мейтленд восторженно смотрел на нее. Худенькая рыжеволосая женщина хорошо знала, как заставить собеседника занять оборонительную позицию, и прямо переходила к делу.

– Я уверен, что она тоже интересуется вами, – сказал он. – Она рада была бы встрече, чтобы вы познакомились лично. А пока предлагает обменяться портретами.

Он собирался преподнести подарок своей госпожи в более подходящий момент, не в самом начале беседы. Но это выглядело уместным сейчас, и ему пришлось передать Елизавете привезенную с собой миниатюру.

Она развернула ее, откинув скрывавший портрет ярко-синий французский шелк. Миниатюра изображала овальное лицо с настороженным взглядом, со слабым намеком на улыбку на губах, с прядью рыжевато-коричневых волос, выбившейся из-под белого головного убора. Мария казалась совсем юной монашкой, девочкой, нарядившейся в клобук в порыве религиозного экстаза.

– Здесь в самом деле есть сходство? – обратилась Елизавета к Мейтленду.

Он вновь взял портрет и пристально посмотрел на него, прищурив умные карие глаза.

– И да и нет, – ответил он наконец. – Это было написано, когда королева носила траур по своей матери и свекру. Белая вуаль – во Франции это знак траура. Она была удручена горем, что отразилось на ее внешности. Она гораздо красивее, чем здесь, ибо краса ее проявляется в движении и душевных порывах.

– В результате этих смертей она стала дважды королевой, не так ли? – сказала Елизавета. – Это должно было несколько смягчить ее печаль.

– Она очень скорбела по ним, – заметил Мейтленд. – А еще через несколько месяцев ей пришлось оплакивать кончину супруга. Три удара в течение полутора лет…

– Эти удары вернули ее в Шотландию. – Елизавета подала ему знак сесть, что он с благодарностью сделал. От долгого стояния у него болели колени. Сесил с Дадли тоже уселись. – Что, безусловно, обрадовало народ.

Это вопрос? Только если он сам сочтет его таковым, решил Мейтленд.

– Да, действительно. С нами давно уже не было государя. Регент, – добавил он, – это не то же самое.

– Итак, государь у вас появился. – Елизавета откинулась на спинку стула и сложила руки, глядя на него черными птичьими глазами.

Сесил наклонился к Мейтленду.

– Дорогой господин секретарь, – начал он, – когда я в последний раз писал вам в Шотландию, вы заверили, что королева ваша утвердит договор, столь тщательно продуманный нами и касающийся Франции, Англии и Шотландии. Мы держим слово, мы ушли из Шотландии. Так же поступили и французы. Но ваша королева не подписывает его, приводя, честно сказать, весьма неопределенные и неубедительные доводы. Как вам известно, она возобновила притязания на трон нашей славной, присутствующей здесь государыни.

Мейтленд охотно приступил к обсуждению этой темы, разгладив свою лоснящуюся, ровно подстриженную бородку, которой немало гордился.

– Сие объясняется тем, что по составленному таким образом договору моя дражайшая королева обязалась бы отказаться не только от каких-либо претензий на английский трон в настоящий момент, но и от любых заявлений о праве наследования, даже если бы ваше величество – не приведи Бог! – скончались, не оставив наследников. По здравом рассуждении она не может этого сделать. Ибо сие означало бы, что ее потомки – которых да пошлет ей Господь – лишаются прав, столь необходимых в определенных обстоятельствах.

– В каких обстоятельствах? – спросил вдруг Дадли. Голос у него был громкий, почти визгливый. Неужели это нравится женщинам?

– Обе наши достойные королевы не замужем, – отвечал Мейтленд самым спокойным, самым приятным тоном. – Кто будет править в следующем поколении, если не будет наследников с обеих сторон? В таких обстоятельствах было бы только разумно, если бы каждая позаботилась сохранить за собой другой трон.

– Разумно! – хмыкнула Елизавета. – Опасный соблазн! Не подумайте только, что меня так уж соблазняет Шотландия!

– Но она может привлечь вашего сына, – возразил Дадли. – А если Мария останется бездетной…

– Вот именно. И наоборот, – вмешался Мейтленд. – Вам следует отдать предпочтение потомкам друг друга перед всеми прочими. Не пожелаете же вы обращаться к иностранцам.

– Мария Стюарт – иностранка, – упрямо заявила Елизавета.

– Но не по крови, – продолжал настаивать Мейтленд. – И если вы согласитесь на встречу, с этой заботою будет покончено.

– О, я согласна на встречу, – с легкостью проговорила Елизавета.

– Когда? – поднажал Мейтленд.

– Только после следующего заседания парламента, – предупредил Сесил. – До тех пор вам нельзя отлучаться.

– Стало быть, следующим летом, – заключила Елизавета. – Мы можем встретиться… где-нибудь на севере. Скажем, в Ноттингеме.

– Она встретится с вами где угодно, и с радостью, – заверил Мейтленд, надеясь, что не ошибается. – Значит, в июле?

– В августе. Я смогу совместить это с поездкою по стране.

И лукавый Сесил, и красавчик Дадли были удивлены.

– Тогда молодой граф Норфолк сможет оказать вам гостеприимство и обеспечить прием, – сказал Дадли. – Кто там еще есть? Граф Нортумберленд, граф Уэстморленд… но у них совсем нет опыта…

– Тем они изобретательней и веселее, – заметил Сесил.

Все дружески посмеялись. Елизавета сделала знак одной из своих дам, и вскоре появился слуга с хрустальной чашей, блюдом с лепешками и стаканами свежего сидра.

– Осень была щедрой, – проговорила Елизавета, беря стакан и пробуя напиток.

Мейтленд с испугом сообразил, что беседа заканчивается, а он еще не получил ответа на главный вопрос.

– Это ежевичное варенье из ягод, присланных мне дорогим Робертом, – сообщила Елизавета, с улыбкой указывая на содержимое хрустальной чаши.

Мейтленд взял себе хлеба и варенья, дождавшись, пока это сделают Сесил и Дадли. Он старался есть медленно, не выказывая никаких признаков торопливости. Наконец утер рот льняным носовым платком.

– Любезнейшая королева, вернемся к вопросу, который так интересует всех нас: моя госпожа охотно подпишет Эдинбургский договор, если внести в него поправку, признав ее вашей преемницей на троне, то есть в отсутствие собственных ваших потомков.

Елизавета обернулась и уставилась на него. Теперь в лице ее не было ни мягкости, ни деликатности, рот сжался в плотную узкую полоску, напоминающую застарелый шрам.

– Что? Думаете, я сама сошью себе саван? – тихо прошипела она наконец. – С той самой минуты, как я назову Марию Стюарт своей наследницей, мне придется ненавидеть ее всякий раз, как я на нее взгляну. – Она посмотрела на миниатюру. – Я буду заглядывать в собственную могилу.

– Так думает каждый, кто составляет завещание, – беспечно вмешался Дадли. – Однако юристы убеждают нас в необходимости этого. Разумеется, неприятно читать чересчур определенные заявления – «с момента моей смерти», «через десять дней после моей смерти», «тело мое надлежит забальзамировать», – и все же мы содрогаемся и подписываем, ибо, не сделав этого, поступим… безответственно.

– Роберт! – воскликнула она. – Вы утверждаете… вы хотите сказать, что я поступаю безответственно по отношению к своему трону и народу?

– Отказываясь выйти замуж и отказываясь назвать наследника… да, безответственно!

– Ах! – в отчаянии выдохнула Елизавета.

«Кажется, она в самом деле любит его, – подумал Мейтленд. – Никто другой не осмелился бы говорить с ней в подобном тоне. А это необходимо. Может быть… надо благодарить Бога за Дадли?»

– Роберт! – Она рассмеялась и провела рукой по его волосам.

Мейтленд был шокирован.

– Вам известно, что это не так, – нежно упрекнула она, а потом сразу вновь обрела прежний царственный вид. – В тот самый момент, как я назову своего наследника, – серьезно заговорила она с Мейтлендом, – я лишусь власти. Plures adorat solem orientem quam occidentem. Люди чтят восходящее светило, а не склонившееся к закату, – перевела она латинскую цитату. – Наследник становится средоточием всех несбывшихся мечтаний народа. Я видела это в королевстве своей сестры, когда сама была наследницей[26]. Позвольте мне кое-что вам объяснить.

Она увлекла Мейтленда в альков, где под окном было сиденье, обложенное подушками, села и указала ему место рядом с собою.

– Будущий государь – это сон, – сказала она. – А настоящий – явь. Детям в декабре снятся яблоки, и они плачут, когда просыпаются с пустыми руками. Точно так же и подданные мечтают о том, что даст им государь, вступив в права наследства, и плачут, когда мечты оказываются несбыточными. И вот что я вам скажу – на свете нет и никогда не было государя, включая Соломона, настолько богатого, чтобы удовлетворить людскую алчность. Так что подданные всегда мечтают о будущем монархе и никогда не ценят настоящего по заслугам. За исключением случаев, когда в настоящем – их единственная надежда.

«Как хорошо ей известны пороки человеческой натуры, – подумал Мейтленд. – И все же, отказываясь от замужества, она может в конце концов погубить свой народ. Ибо никто не вечен, чтобы оставаться чьей-то единственною надеждой».

– Я понимаю, – подтвердил он.

– Однако если бы в данный момент я была вынуждена избрать наследника, – неожиданно продолжала она, – то всем другим предпочла бы Марию Стюарт. Я не считаю нужным избирать, но если б пришлось… – Она нахмурила тонкие светлые брови.

– Не соизволите ли запечатлеть на письме? Боюсь, моя госпожа будет просить повторять ей все это снова и снова, а память моя слаба.

– Думаю, несколько повторений она вполне выдержит, – улыбаясь, возразила Елизавета. Улыбка изменила ее лицо, придав ей загадочность и очарование. Даже острые темные глаза казались не столько испытующими, сколько дружелюбными. – Нет, я не стану писать. Ваша королева должна доверять вашей памяти и моим намерениям. Кроме того, она скоро сама сможет меня расспросить. Всего через несколько месяцев! А тем временем сообщите ей, что я не замедлю прислать свой портрет и дарю в знак дружбы вот это бриллиантовое кольцо.

Она стянула кольцо с пальца. Оно было двойным, из скрепленных друг с другом частей – две руки удерживали посередине два бриллианта, образующих вместе форму сердца. Она разделила части и отдала одну Мейтленду.

– Таков английский обычай, – пояснила она. – Если королева Шотландии станет моей наследницей, ей надо знакомиться с английскими обычаями. Мы дарим бриллиантовое кольцо, состоящее из двух половинок. Его можно вернуть дарителю в момент несчастья, если понадобится дружеское участие. Когда две половинки снова сложатся вместе, я обязуюсь прийти ей на помощь.

– Она сочтет это за большую честь, – произнес Мейтленд, разглядывая кольцо.

– Посоветуйте ей не злоупотреблять им и не отправлять мне по таким пустякам, как мастер Нокс, – вставая, добавила Елизавета со смехом.

Аудиенция закончилась.