В ясный и свежий день Мария выехала в сопровождении полусотни человек, чтобы посетить места, где прошло ее детство. Они оставили позади Эдинбург, направляясь на запад вдоль Ферт-оф-Форта туда, где залив становился уже. Стояла капризная сентябрьская погода, по ясному сияющему небу быстро летели серые тучки, и, добираясь до Линлитгоу, всего в восемнадцати милях от Эдинбурга, они трижды вымокли под дождем и трижды высохли в промежутках.

Солнце вышло, когда они проезжали через старый торговый город неподалеку от дворца, а потом вдруг оказались у внешних арочных ворот с медальонами, изображавшими четыре рыцарских ордена. Проследовали дальше по небольшому уклону, и тут перед ними открылся дворец целиком, отсвечивающий золотом, высокий, изящный на фоне сапфирно-синего неба.

– О! – вздохнула Мария, останавливая лошадь. Он был прекрасен, прекрасен, как во Франции.

Дворец насчитывал пять этажей и высился по сторонам парадного двора. Они спешились и вошли, очутившись в обширном открытом пространстве, окруженном стройными зубчатыми стенами с шестиэтажными башнями на каждом углу. В самом центре двора стоял массивный фигурный многоярусный фонтан.

– Наш царственный батюшка выписывал французских работников для его постройки, – сообщил лорд Джеймс, стоя позади нее и указывая на фонтан.

– Я здесь родилась, – сказала она. – Где эта комната?

– В апартаментах королевы, конечно, – ответил он. – Они выходят на озеро. Пойдемте.

Он провел ее большой лестницей в одну из башен, потом шли пустыми и тихими залами, покуда не добрались до той самой угловой комнаты.

Она оглядела маленькие покои с высокими окнами. Там была молельня, а окна глядели на ярко-синий лох.

– Значит… вот здесь я родилась, – произнесла она наконец.

– Действительно. И были крещены в церкви Святого Михаила, прямо внизу, – подтвердил Джеймс.

Ей хотелось взглянуть на церковь, посмотреть на купель, в которой ее крестили, но только не в присутствии этого еретика. Она вернется сюда позже.

– Великолепный дворец, – заметил он. – Изразцы вывезены из Фландрии… большой зал, где заседал парламент… покои отделаны дубовыми панелями… самый роскошный дворец, какой может предложить вам Шотландия.

– Я вижу. – Она понадеялась, что французы будут довольны.

На следующий день направились в Стерлинг в тридцати семи милях к западу от Эдинбурга, по-прежнему следуя берегом Ферт-оф-Форта, который все сужался, пока не превратился из залива в реку. Они ступали по исторической земле, где Роберт Брюс, ее предок в девятом колене, сурово покарал англичан в битве при Баннокберне и отстоял суверенитет Шотландии у самых ворот Стерлинга.

Здесь находился единственный мост через Форт. Ниже Стерлинга оставались только паромные переправы, выше, в горных опасных местах, были броды. Стерлинг держал в руках мост и, стало быть, всю долину и горные ущелья, ведущие на Северо-Шотландское нагорье. Ключ к Шотландии – так называли Стерлинг.

За много миль виднелась огромная скала, на которой стоял замок Стерлинг на высоте в двести пятьдесят футов над равниной. Хотя Мария ничего издали не узнавала, отдельные воспоминания начинали всплывать и возвращаться, когда они стали подниматься по длинной крутой дороге и наконец добрались до двора.

Она задумчиво шла через верхний квадратный двор и разглядывала дворец, выстроенный из такого же серого камня, как утес, на котором он возвышался, смотрела на статуи, расставленные в фигурных нишах вдоль стен.

Она помнит эти статуи! Да, помнит! И там есть одна, с другой стороны дворца, которая, как говорила ей леди Флеминг, изображает ее отца. Ребенком она подолгу глядела на нее, желая, чтобы она пошевелилась и заговорила. И вот теперь стоит перед ней, пристально рассматривая темный резной камень. Изображение лишено жизни и ничего не может поведать ей об отце. Глаза большие и полные упрека, лицо хмурое, вид осуждающий, как у Джона Нокса.

Посмотрев вниз на далекие сады, она обратилась к Ласти:

– Помнишь, как наши пони скакали вокруг парка, вокруг Кингз-Нот?

Сама она это помнила и помнила, как зимней порой съезжала с пологой горки в коровьем черепе.

Но когда ее провели по дворцу и препроводили вместе со всеми Мариями и мадам Ралле на отдых в спальню королевы – спальня короля стояла пустой, хоть и была больше, – она огорчилась, что почти все выглядело незнакомым. Воспоминания были обрывочными и немногочисленными.

На следующее утро она пожелала осмотреть Королевскую часовню и великолепный Большой зал, расположенный во дворце вдоль двора. Королевская часовня была огорчительно голой – опять реформаты! – но Большой зал оказался прекрасным. Там были высокие потолки с резными балками, несколько каминов у стен, балконы для зрителей высоко над полом. В длину он насчитывал около сотни футов.

«Я могла бы сыграть здесь свадьбу, – подумала она. – Я могла бы венчаться в Королевской часовне, а потом устроить обед и маскарад…» И когда вообразила все это, пустой зал стал наполняться горящими факелами и толпами людей, над рокотом голосов сладко зазвучала музыка, она увидела себя танцующей…

«Свадьба! – думала она. – За кого мне выйти замуж? Разумеется, не за своего подданного. А если за какого-нибудь европейского принца, свадьбе здесь никогда не бывать! В прошлом году в это время мы с Франсуа охотились на дикого кабана в лесу под Орлеаном… О, Франсуа!» – безмолвно простонала она, чувствуя себя виноватой, что хоть на секунду представила свою вторую свадьбу.

В Стерлинге задержались всего на два дня, а потом, переправившись через старый каменный мост над Фортом, двинулись долиной по северо-восточному склону к городу Перту, расположенному в самом конце Ферт-оф-Тая, там, где он превращался в реку чуть выше эдинбургского Ферт-оф-Форта.

Тай был меньше Форта, и сам Перт был маленьким городком, хоть и стоял близ древнего места Сконского камня, священного коронационного камня шотландских королей. Легенда рассказывает, что когда-то, давным-давно, его привезли из Ирландии, но теперь это не имело значения, ибо камень был увезен Эдуардом I Английским и хранился с тех пор в Вестминстерском аббатстве. Город Перт, некогда столица Шотландии, тоже пережил большие перемены. Именно здесь, в церкви Святого Иоанна, Джон Нокс два года назад произнес пламенную проповедь, положившую начало разграблению и разрушению.

Джон Нокс! Он будет ждать ее в Эдинбурге, обязательно с Библией в одной руке и с мечом в другой. Она боялась момента, когда ей придется его принять, и не позволяла себе бояться.

С тяжелым сердцем проезжала она мимо поврежденных домов и, несмотря на любезный прием горожан, не могла не сомневаться, действительно ли они ей рады. Холод усиливался весь день.

Она слышала, хоть и не разбирала слов, что лорд Джеймс с Хантли о чем-то спорят. Губы Джеймса кривились, словно он пытался сдержать гнев, а лицо Хантли все багровело и багровело.

Вечером после ужина она настоятельно пожелала узнать, в чем дело.

– Хантли требует, чтоб в некоторых графствах опять разрешили служить мессу, – пожаловался лорд Джеймс.

– Я сказал, что запрещать ее несправедливо! В стране еще есть католики, парламент не может принудить нас обратиться! – прокричал Хантли.

– Прошу вас! – вмешалась Мария. – Впредь не устраивайте скандалов, затевая открытую ссору в присутствии горожан. Потерпите, пока не окажетесь наедине в четырех стенах.

– Вы сами устраиваете скандалы! – огрызнулся лорд Джеймс.

Она искренне изумилась:

– Как это?

– Здесь, в Шотландии, не встретишь женщину, что сидела бы боком в седле и так выставляла бы ноги, как вы! Это неслыханно и непристойно!

Мария с облегчением рассмеялась. Что за ерунда! Но позже задумалась над его словами и стала гадать, не вызывают ли и другие ее поступки непреодолимую неприязнь. Было уже очень поздно (возможно, еще один повод для неприязни?), но она послала за Джеймсом Мелвиллом, намерившись обратиться к нему с особой просьбой.

Когда придворный вошел в ее комнату, она протянула ему руки, но он их не принял, а лишь отступил и склонился в глубоком поклоне.

– Ах, Мелвилл! Мы так давно знаем друг друга, могли бы вести себя проще, – проговорила она. – Разве не так?

Джеймс Мелвилл, бывший почти ровесником лорда Джеймса, в свое время уехал вместе с ней во Францию и состоял там в свите, одновременно служа при германском дворе, а потом в свой черед нес военную службу в Шотландии. В результате он оказался одним из опытнейших людей при шотландском дворе, и она надеялась заполучить его в союзники.

– Чего пожелает ваше величество? – спросил он.

– Все очень просто, – объяснила она. – Я незнакома со здешними обычаями и могу время от времени вызывать недовольство, питая самые лучшие намерения, но по простому неведению. Вот, например, вы явно не пожелали принять мою руку. Я вовсе не думаю, что это из неприязни, – поспешила заверить она, – но какие-то иные, вполне невинные по смыслу поступки могут быть поняты дурно.

Он с любопытством смотрел на нее, симпатичное лицо его было открытым и приятным. «В самом деле, – подумала она, – если описывать его одним словом, лучше всего будет сказать „приятный“».

– Я не понимаю. У меня нет никаких дурных мыслей.

– Мне кажется, нынче в Перте я могла совершить ошибку, но не уверена. Лорд Джеймс высказал замечание… Как бы то ни было, прошу вас оказать любезность и взять на себя обязанности моего наставника. Будьте добры, дорогой Мелвилл, пожалуйста, говорите мне, не вызываю ли я раздражения своими речами, одеждами или манерами. Лорд Джеймс назвал мою посадку в седле неслыханной.

Мелвилл смутился.

– Она выглядит несколько… вызывающей. Я хочу сказать, для здешних людей. Нам-то с вами известно, что Екатерина Медичи вечно выставляет ноги таким манером, – доверительно заметил он.

– Я об этом и говорю, Мелвилл. Обычаи везде разные, а я хочу во всем точно им следовать. Во всех мелочах этикета. Я не имею в виду вопросы совести. Ну, вы обещаете мне обо всем сообщать? – Слова прозвучали шутливо, но она говорила серьезно.

– Я… я постараюсь.

– И без стеснения? Помните, вы окажете мне большую услугу.

– Я… хорошо. Могу начать прямо сейчас. Здесь, в Шотландии, монарх не обменивается рукопожатиями со слугами, не приближается к ним, старается лишний раз не притронуться. – Он помолчал. – Это могут неверно понять. Мы-то с вами, конечно, знаем…

Из Перта компания совершила небольшую поездку в Данди, город, тоже расположенный на Тае, но ближе к устью, а оттуда переправилась через Тай в район Файфа, лежащий между заливами Тай и Форт и с древних времен остававшийся королевством в королевстве.

На протяжении всего путешествия Мария поражалась яркой и чистой зелени Шотландии, ее пустым безлесым пространствам, сотням маленьких лохов-озер. Леса здесь были вырублены и должны были вырасти не скоро. Все цвета были мягкими, часто приглушенными дымкой тумана, кроме живой зелени, сияющей сквозь все покровы.

Шагавших по этим пространствам людей было мало, лишь несколько фермеров пахали землю меж серыми валунами, которые торчали повсюду. Небо тяжело нависало над головой, и погода менялась с минуты на минуту. С запада неслись тучи, шел дождь и меньше чем через час заканчивался.

То тут, то там Мария видела вздымающиеся над неровным ландшафтом квадратные башни, совсем одинокие, торчащие, словно тонкие пальцы.

– Дома-крепости, – пояснил Хантли. – Чисто оборонительные сооружения.

Во Франции не было ничего похожего на подобные укрепления без замков. Но эта земля чаще вынуждена бороться за существование.

И все же она была странно прекрасной в необычном рассеянном свете, с приглушенными расцветками, со спокойными лохами, отражающими серо-серебряные небеса.

– Как здесь красиво! – сказала Мария лорду Джеймсу, когда они проезжали каменистой дорогой. Море редко скрывалось из виду, она видела его слева, поблескивающее и тихое.

Ей пришло в голову, что если цвет Франции белый, то цвета Шотландии – зеленый, серый, серебряный и коричневый. Скалы, сама земля были всех оттенков серого, от светлой пятнистой гальки до почти черных зазубренных утесов, в которых шумело море. Камни эти были единственным строительным материалом, так что и замки становились серыми, и маленькие коттеджи, и мощеные улицы. Но сколько оттенков! Серый цвет начинал казаться богатым и непостижимым.

А коричневый! Овцы были коричневыми, и глубокий с пепельным оттенком цвет их шерсти вплетался в одежды людей. Холмы были серовато-коричневыми с пролысинами, и яростные маленькие терьеры были тускло-коричневыми, и папоротники и камыши были коричневыми. Даже виски был живого коричневого цвета!

Словно патина, на серое и коричневое ложилось серебро, ибо оба эти цвета преображались в свои собственные туманные, светящиеся оттенки, так что осока жемчужно поблескивала, а стены замков излучали свет. Озера, отражающие спокойные небеса, казались причудливой формы зеркалами, лежащими на земле, как будто забытыми беспечной женщиной.

И среди этих простых благородных цветов вился и вкрапливался вездесущий, всепобеждающий зеленый, который прорывался в таких неожиданных местах, как трещины между камнями построек, покрывал, как туман, всю землю.

Осенью ненадолго вспыхивали другие цвета, холмы окутывались мягким багрянцем цветущего вереска. Появлялись крошечные пятнышки оранжевого – полевые цветы, осенние листья, свежекопченый лосось, ярко-рыжие головы в толпе бросались в глаза.

Люди жили большей частью в темных маленьких каменных домиках, даже не огороженных забором. Они возникали в дверях, чтобы взглянуть на Марию с ее свитой и робко махнуть им рукой. Это были крепкие, сильные люди, и Мария удивлялась, как часто здесь мелькают рыжие волосы и веснушчатые лица.

– Как правило, они не владеют ни землей своей, ни домами, – объяснял лорд Джеймс, – поэтому и не считают нужным ставить заборы или приводить что-то в порядок. Очень жаль!

Да, в самом деле. Неужто это и означает, что страна бедная? Мария гадала, что можно сделать, чтобы улучшить их жизнь. Но как же столь маленькой стране не быть бедной? В Шотландии живет лишь одна двадцатая населения Франции, и расположена она далеко на севере. Если только не откроются залежи золота, как обеспечить ей лучшую судьбу?

Когда они переправились в Файф, ландшафт стал пышнее и мягче.

– Это более теплый и благодатный край Шотландии, – сказал лорд Джеймс. – На западном побережье со стороны островов холодно и мрачно. А дальше на север, за горными долинами и в нагорье, люди другие. Они живут в горных крепостях, принадлежат к кланам, не страшатся вторжений. Они большей частью все еще католики. Или именуют себя таковыми. А по правде сказать, язычники.

– Король когда-нибудь навещал их? – спросила она.

– Наш батюшка совершал путешествие по морю до Оркни, а оттуда вниз вдоль западного побережья. Но в горах ни один из правителей никогда не был. Они говорят на другом языке и, может быть, даже не ведают о короле. Они знают только вождей своих кланов.

Осмотр Сент-Эндрюса удручил Марию; здесь в соборе, полностью разрушенном реформатами, освящали брак ее отца и матери. Прямо на пути стоял замок, где был выставлен напоказ убитый кардинал Битон. Теперь Сент-Эндрюс стал местом поклонения протестантской революции.

Если б не это, город выглядел бы приятным, будучи эффектно расположенным на скалах над беспокойным, шумным морем; бодрящий воздух был полон плеском волн и брызгами. Но Мария с радостью оставила его позади и направилась в Фолклендский дворец.

Они ехали тихим лесом – здесь, в Файфе, были заповедные королевские охотничьи угодья, – пока наконец не увидели стены и башни дворца. Он стоял, греясь и золотясь в лучах предзакатного осеннего солнца, вытянувшись в лощине, как сонный лев. За ним находился густой лес.

– Смотри! Смотри! – прокричала Мария, обращаясь к Марии Битон.

Златовласая Битон подъехала к своей госпоже и внимательно посмотрела туда, куда указывала королева.

– Вон твой старый дом, – сказала Мария.

Мария Битон глядела, пытаясь припомнить, видела ли его когда-нибудь прежде. Отец ее был наследственным хранителем Фолклендского дворца, и она здесь родилась, но с четырехлетнего возраста пребывала при своей тезке и королеве.

– Как странно вернуться домой, туда, где ничего не помнишь, – сказала она наконец.