Туман все еще окутывал город, когда люди хлопотливо готовили улицы к назначенной на завтра церемонии. Переоборудовали фонтаны, чтобы они источали вино, припасали стаканы, чтобы поднимать тосты, приветствуя королеву, возводили подмостки и разукрашенные арки для живых картин и аллегорий. И все перешептывались и удивлялись королевскому обращению. Что бы оно значило?

Наконец, в тот самый день, когда Мария совершала церемониальный въезд в свою столицу, туман развеялся, словно сжалившись и решив удовлетворить естественное любопытство обеих сторон – и королевы, и ее подданных. Он улетучивался клочьями, открывая в просветах синее небо и солнце, в лучах которого резко обострялись тени.

Мария, по-прежнему в траурных серо-черных одеждах, но с «Большим Гарри» на груди и с золотой в жемчугах диадемой на голове, отправилась с блистательной свитою в путешествие длиной в милю вверх на холм, к Эдинбургскому замку, где ей предстояло присутствовать на парадном обеде, а потом, к ночи, вернуться в Холируд.

С приближением замок становился все выше и выше, пока темный силуэт не заполонил небо. Он вселял необоримое чувство угрюмого и жестокого уныния. Зеленоватый оттенок мхов в трещинах и щелях напоминал ей о поросших травою могильных плитах.

В замке королеву препроводили в Большой зал, где, к ее немалому удивлению, столы были накрыты так же красиво и аккуратно, как во Франции. За ними могли разместиться, самое малое, шестьдесят человек, главных персон в королевстве. Каждый, прежде чем занять место, преклонял перед нею колена, бормотал свое имя, титул и клялся в верности. Одних она припоминала, других старалась запечатлеть в памяти, внимательно вглядывалась в очередное лицо, пытаясь как-то связать его с именем.

Был там Джеймс Дуглас, граф Мортон, с ярко-рыжими волосами, какие, наверно, были у Иуды, и маленькими темными глазками. Он унаследовал меч своего предка Арчибальда Дугласа Отважного и надел его в этот день. Меч был богато изукрашен и очень тяжел, не говоря уж о его истории. Был там Джордж Гордон, граф Хантли, багроволицый мужчина с квадратной челюстью. Мария знала, что он крупнейший в Шотландии магнат-католик с обширными земельными владениями на севере. Он казался смутно знакомым, и она вспомнила, как он несколько лет назад приезжал во Францию и они вместе с прочими Мариями нашли в нем немалое сходство с петухом-забиякой. Таким он и остался.

Она с трудом подавила смешок, когда петух пробурчал:

– Ну и обращение! Как вы только могли его издать? – Голос у него был грубый.

Прежде чем она успела ответить, перед нею склонился следующий мужчина, представившись:

– Арчибальд Дуглас, ваше величество.

«Какая уйма Дугласов, – подумала Мария. – Рыжие Дугласы, Черные Дугласы, и все связаны брачными узами с другими семействами, так что жена графа Мортона приходится невесткой Гамильтонам. Я никогда, никогда их всех не запомню. А они так прекрасно знают свои родственные отношения и так точно их соблюдают. Боюсь, я никогда не вплетусь в этот клубок, хоть сама довожусь родственницей доброй половине!»

– Джеймс Хепберн, граф Босуэлл, ваше величество. – Он поднял глаза на нее, и она взяла его за руку, приглашая подняться с колен.

– Я думаю, этот замок должен казаться вам ненавистным, – сказал он. – Вы уже побывали там?

Она не поняла, и он смутился.

– Я говорю о покоях, где ваша матушка провела последние дни, – пояснил он. – Если пожелаете, могу вам показать… – он запнулся, – в другой раз.

Да. Она знала, что здесь умерла ее мать. И что ей придется заставить себя войти в ту самую комнату и сказать «прощай».

– Буду вам очень признательна.

Босуэлла сменил Эрскин, потом Арчибальд Кэмпбелл, граф Аргайл, потом еще один Стюарт, граф Атолл…

После обеда все ждали, оседлав лошадей, в огромном дворе, который окружал замок, словно раковина улитки, спиралью спускаясь вниз к въездным воротам.

Перед Марией, сидевшей на своей белой верховой лошади, возвращенной наконец англичанами, открывался со двора вид на все четыре стороны, до самых поблескивающих вод Ферт-оф-Форта. Прямо внизу под замком с северной стороны лежал лох овальной формы, неподвижный этим безветренным утром.

– Красивый город, правда? – раздался позади нее чей-то голос. Она обернулась и увидела лорда Босуэлла, восседающего на гигантском боевом коне. – Я смотрю, англичане сочли подобающим вернуть то, что по праву принадлежит вам. – Он кивнул на чисто-белую лошадь Мария, взглядом оценивая благородную родословную и великолепное сложение животного. Удивительно, что англичане ее отдали. Наверно уж Роберт Дадли, шталмейстер Елизаветы, позаботился, чтоб его повелительница сперва пару раз проехалась на ней верхом.

– Да. Эдинбург расстилается передо мной, как идеальный образец. Так превосходно расположен, такой чистый.

– Его сравнивают с гребешком из слоновой кости; центр – «Королевская миля» на Хай-стрит – чистый, а зубцы с обеих сторон засаленные и грязные. Увы, боковые улицы просто неописуемы. По крайней мере, для королевских ушей. Но Хай-стрит – чистейшая улица в мире! – В его голосе слышалась неприкрытая гордость.

Сегодня ей не хотелось бы оказаться ни в одном ином месте; даже Париж представлялся неряшливым и скучным рядом с этим эффектным сочетанием грубых, темных природных скал и гладких, отполированных каменных плит, из которых сложены здания, крутых утесов и столь же крутых крыш и коньков, вздымающихся над высокими, узкими городскими домами – все это на фоне яркого синего неба с бегущими по нему облачками.

Позади нее собрались домочадцы, все Марии в сопровождении своих почтенных отцов и братьев, французские и шотландские слуги, личная стража. Французы в черных ливреях, шотландцы – в красных с желтым.

Следом шествовали высшие представители дворянства, государственные чиновники, королевские лучники.

– Вы готовы, ваше величество? – Позади вырос лорд Джеймс.

– Всей душой и всем сердцем!

Пушки замка с гулким треском выпалили в салюте, прозвучавшем, словно удар грома.

Выстроились в процессию, неспешно выехали через ворота замка и направились прямо в город, где их ждали, похоже, все тридцать тысяч жителей Эдинбурга, разразившиеся радостными криками при появлении королевы в дальнем конце «Королевской мили».

Шестнадцать членов городского Совета, наряженные в черный бархат, вышли вперед официально приветствовать ее, а потом кавалькада медленно двинулась среди ликующих толп, въезжая под триумфальную арку. На всем пути на специально сооруженных для этой цели подмостках наряженные в костюмы дети пели и представляли аллегорические картины, среди которых попадались и откровенно протестантские. В одной клеймилось идолопоклонство, олицетворенное в образах малоизвестных ветхозаветных грешников Корея, Дафана и Авирона, спаленных огнем.

– Известно ли вам, что это намек на священника у алтаря? – прозвучал чей-то грубый голос.

Оглянувшись, Мария встретилась с горящими глазами графа Хантли.

– Но я их остановил, – торжествующе сообщил он. – Подумать только, какую наглость они замышляли! – Лицо его побагровело от гнева.

– Благодарю вас, – только и вымолвила она, надеясь смирить его ярость.

Они подъехали к Толбуту – городской тюрьме, где преступники, закованные в кандалы за разврат, богохульство и бродяжничество, приветствовали королеву вместе со всеми прочими. Несостоятельные должники в желтых колпаках назойливо вопили: «Смилуйтесь! Сжальтесь!», пока стража не заставила их замолчать.

Миновав собор Святого Эгидия, процессия добралась до Меркат-Кросс, где Марию приветствовали три девы, изображающие Юстицию, Политику и Фортуну, и пригласили ее к источающему вино фонтану. Большая толпа народу стояла с уже наполненными стаканами, и, когда королева приняла и осушила бокал, все в тот же момент подняли свои, выпили и разом швырнули их оземь в доказательство своей преданности.

– Пусть эти бокалы послужат лишь для сего важного тоста, – шепнула одна из дев.

Мария подивилась столь неожиданному в нищей стране расточительству.

Они продолжили спуск по пологому уклону улицы с домами из оштукатуренного песчаника, ограждавшими «Королевскую милю», словно высокий забор. У многих строений были наружные лестницы, большинство имело надстроенный деревянный верхний этаж, выдающийся вперед, чуть ли не вплотную к соседним домам. В одном особенно симпатичном доме по левой стороне огромный второй этаж нависал над улицей, как козырек.

– Дом Джона Нокса, ваше величество, – подсказал Босуэлл, ехавший рядом, чуть позади нее.

Она взглянула на дом, выпирающий на дорогу, не желающий равняться с другими, олицетворяющий упрямую, досадную помеху. Он бросался в глаза, как камень в потоке текущей воды.

Стало быть, дом похож на хозяина. Там ли он? Она точно знает, что он не вышел ее приветствовать. Не его ли лицо виднеется в окне?

Ничего не разглядеть. В стеклах играли блики, плясали, скользили, когда она проезжала мимо. Ей не хотелось, чтобы люди видели ее глазеющей на окна реформата, как ученица, когда весь народ вокруг ждет от нее взгляда или улыбки. Оставив дом позади, она продолжала путь вниз по Хай-стрит к Холируду, помахивая рукой и улыбаясь.

Сидевший за столом, как и в любой обычный рабочий день, Нокс мог прекрасно следить за всем, что происходит внизу на улице. Даже не переставляя стула, он без труда наблюдал за приближением медленно спускающейся вниз по Хай-стрит процессии. Вдоль всей дороги представляли живые картины, достаточно ясные, чтобы их мог понять каждый – каждый, кто хочет понять! – демонстрирующие истинность протестантской религии. Изображение сынов израилевых, поклонявшихся ложным святыням и истребленных огнем. Королеве даже преподнесли Библию и Псалтирь, переведенные на шотландский язык, а переодетый в костюм ребенок произнес речь, в которой ей было прямо предложено отказаться от мессы. Что ж, обратила она на это внимание? Нет, просто расплылась в своей глуповатой улыбке, сунула Священное Писание под мышку и продолжала махать рукой и вертеть головой.

Из фонтана у Меркат-Кросс бьет вино, чтоб люди напились допьяна и умиротворились. Все устроили, не посчитались с расходами на маски[24]и фарсы, чтоб отвести народу глаза и купить его ненадежную преданность.

Нокс разглядывал проезжающую Марию – распахнутый серый плащ свисает по бокам белой лошади, рубины на груди ловят солнечные блики и отбрасывают их на серый корсаж, а лицо кажется искуснейшим сатанинским творением из тех, что делают порок соблазнительным.

Он окунул перо в чернила и написал: «В фарсах, и в маскарадах, и во всех прочих блудодействах да не последуют глупцы ложному примеру Франции».

А внизу на улице народ распевал:

– Добро пожаловать, государыня! Добро пожаловать, родная наша королева!

Через три дня, в воскресенье, Нокс занял свое обычное место на кафедре Святого Эгидия и оглядел набившуюся паству. Ему не составило труда выбрать тему для данного Дня Господня; она была ему просто навязана.

– Одной мессы, отслуженной на земле этой, надо страшиться более, чем высадки десяти тысяч чужеземных солдат! – прокричал он. – Допустим ли мы такое?

Позже в то же самое воскресенье, когда священник Марии готовился со своими служками к мессе в королевской часовне, на внешнем дворе перед дворцом Холируд начала собираться толпа. В часовне, абсолютно пустой и голой, как того требовало кальвинистское учение, надо было расставить подсвечники и алтарь, чтобы совершить праздничное богослужение. Дьякон, спешивший с подсвечниками и свечами через двор к центральному входу, столкнулся с толпой.

– Неужто нам снова терпеть в своем королевстве языческую мессу? Мы очистились от нее! Неужто вернется пес в свою блевотину? Не бывать этому! – прокричал Патрик, лорд Линдсей Байрский, один из недавно обращенных дворян.

Дьякон замер на месте. Толпа была большая. Но разве Господь не защитит его? Он обхватил руками подсвечники и свечи и попытался пройти стороной, бормоча нараспев:

– О Господи Боже мой, на Тебя я уповаю; спаси меня от всех гонителей моих и избавь меня; да не исторгнет он, подобно льву, души моей, терзая…[25]

Здоровенный мясник, источающий свойственный его профессии запах, хоть и не носивший сейчас фартука, схватил дьякона за плечо и проорал:

– Поп-идолопоклонник по закону Божьему должен быть предан смерти!

– Я не поп! – закричал дьякон, вывернулся из его рук и побежал к дверям.

Толпа метнулась за ним, прорвалась мимо сочувственно настроенных стражников на парадную лестницу и в вестибюль перед часовней. Перепуганный дьякон, опередив их, запер на засов дверь в церковь, где, преклонив колена в молитве, перебирая пальцами четки, стояла Мария со своими французскими родственниками и придворными.

– Смерть! Смерть! Смерть идолопоклонникам!

Мария услышала, что крики раздаются совсем рядом, увидела, как мощная деревянная дверь начинает вздрагивать под напором бьющейся в нее толпы.

Сердце ее тяжело застучало, и она поднялась. Что это? Вторжение в ее собственный дворец? Несмотря на то что она согласилась мириться с их религией?

– Назад! – послышался крик лорда Джеймса. – Не прикасайтесь к этой двери! – Судя по голосу, ее брат стоял, прижавшись к дверям спиной. – Я сказал, не входите! Ибо там внутри совершается сатанинское искушение – месса! Ни один добрый шотландец не должен входить туда, чтобы снова не угодить в сети дьявола!

Последовал ропот, потом тишина.

«Джеймс! – подумала она. – Это совсем не то, что ты обещал! Ты не отстаиваешь мое право исповедовать частным образом свою веру, ты поносишь ее и обманываешь людей… Почему ты не соблюдаешь наш договор?..»

Одетый в рясу священник трясся и едва мог исполнять древние положенные ритуалы.

«Но Джеймс достиг своей цели, – подумала Мария, когда месса закончилась. – Толпа разошлась. Брат мой очень умен».