Лорд Джеймс наклонился в седле и сказал Марии:

– Холируд был одним из любимых дворцов нашего батюшки. Он отстроил переднюю башню и пытался его офранцузить, чтобы угодить вашей матушке.

Не запнулся ли он перед упоминанием о «вашей матушке»?

Только попав во двор, Мария смогла разглядеть смутно вырисовывающийся впереди дворец, похожий на мрачную тень французского замка. И здесь, как в замках на Луаре, была круглая башня с конической верхушкой, только из пестрого, а не из белого камня, и с маленькими окошками. В густом тумане она казалась холодной темницей, прилепленной к прежнему подлинному аббатству, которое, словно отросток, выдавалось в сторону.

– О! – единственное, что она смогла вымолвить.

Ей не хотелось входить, таким все казалось зловещим. И крошечным! Неужто это самый большой в ее стране дворец?

Внутри было так же холодно, как снаружи; нет, еще холоднее!

– Добро пожаловать в Холируд, – произнес Джеймс, и голос его гулко раскатился в почти пустом караульном зале.

Видя, что Мария подозрительно оглядывается вокруг, он поспешно сказал:

– Я вам уже говорил, что дворец не совсем готов. Мы так поняли, что вы привезете обстановку из Франции.

Он повел всех наверх по большой лестнице, к первой анфиладе королевских покоев.

– Апартаменты короля, – объявил он. – Передняя, приемный зал и спальня.

Они были пусты. Мария попыталась представить их наполненными людьми, полными жизни, красок, но потерпела неудачу. Главным персонажем картины должен был быть ее отец, а живых воспоминаний о нем у нее не осталось.

– Покои королевы прямо над ними, – продолжал Джеймс, направляясь назад через переднюю к широкой лестнице. – Тут есть и небольшая лестница, соединяющая две спальни, но с такой солидной компанией я предпочту воспользоваться главной.

«Будь он французом, – подумала Мария, – непременно бы сделал намек по поводу лестницы между спальнями. А так сообщил факт, связанный с архитектурой, ничего более».

Джеймс, похоже, гордился апартаментами королевы, стоя на пороге аудиенц-зала и жестом приглашая остальных.

Мария вошла в зал, красивый и чистый, с молельней и камином, с несколькими выходившими во внутренний двор окнами. На стенах висели гобелены, деревянный потолок был недавно покрашен.

Она прошла через всю комнату и перешагнула порог смежной, на какой-то момент оставшись там в одиночестве. Эта комната была меньше аудиенц-зала и имела необычную форму – не прямоугольная, но, однако же, и не круглая. В ней были две ниши с дверными проемами.

Она подняла занавес, закрывающий один проем, и сразу же сообразила, что это такое: там стояло обтянутое бархатом приспособление, именуемое стульчаком. В другой нише оказался камин и окно, хотя она была всего футов восемь на десять.

– Для чего это? – спросила Мария вошедшего в комнату Джеймса. – Тут так тесно!

– Ей можно пользоваться как столовой, – отвечал он.

– Для кукол?

– Вы скоро увидите, что зимой, особенно в январе, нет ничего лучше маленькой комнатушки с камином. Здесь помещается стол, и ваша матушка-регентша усаживала с собой за обедом до шести человек. – Он помолчал. – Так я слышал. Меня она никогда не приглашала. – И прежде чем Мария успела ответить, продолжил: – Комната эта находится в башне. Помните, вы из двора видели круглую башенку? Остальные апартаменты, помещения для придворных, церемониальные залы – в передней части здания. Там же и королевская часовня, – он строго взглянул на нее, – откуда недавно выбросили идолов и все вычистили.

– И именно там я буду совершать свои личные мессы? – спросила она и, заметив, что он хмурится, добавила: – Ведь вы мне обещали.

Она постаралась, чтобы замечание это прозвучало легко и просто, но он предпочел отвечать серьезно:

– Да. Обещал. И сдержу обещание. Несмотря ни на что.

– На что несмотря?

– Несмотря на мастера Нокса.

Удивительно, что он еще сюда не явился.

– На мастера Нокса! – воскликнула она, позволяя вырваться гневу. – На человека, укравшего у моего брата веру предков и сведшего мою мать в могилу? Мастера Нокса я оставляю вам, ибо не желаю иметь с ним никакого дела!

«Не тебе решать, иметь ли с ним дело, – хотел было сказать Джеймс, – это Нокс будет решать, иметь ли кому-нибудь дело с тобой». Вместо этого он произнес:

– Мастер Нокс сделал в Шотландии много хорошего. Вы увидите, он добрый гражданин, посвятивший себя благу своей страны.

– Он – мятежник, проповедующий бунт и разрушение!

– Вы увидите, ваше величество, как развращены и продажны многие наши дворяне. Многолетние беспорядки сделали свое дело. Они продаются и покупаются. Мастер Нокс не продается, и единственная его цель – сделать жизнь своего народа лучше, и в материальном, и в духовном смысле.

Позади раздались голоса, и Мария, повернувшись к свите, принялась показывать придворным свои комнаты.

Той ночью, когда она лежала в постели, стояла жуткая мертвая тишина.

«Что за странное место, – думала Мария. – Я, кажется, вообще ничего не помню, все незнакомое. Мой отец похоронен здесь, в церкви аббатства, рядом с ним лежат другие мои предки. Прямо за этим окном, прямо подо мной…»

Белый туман постепенно стал черным, и Мария заснула, сама того не сознавая; погрузилась в дремоту, как дитя, скатившееся с травянистого бережка в холодную воду.

Послышался незнакомый шум, сперва словно бы во сне, потом все настойчивее привлекая внимание. Она заморгала спросонья, потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Музыка разносилась по комнате, звуча громче и громче.

Она подошла к окну и выглянула. Внизу во дворе стояла кучка горожан, игравших дикие мелодии на инструментах, которых она никогда раньше не слышала, – примитивные скрипки, выдолбленные дудки, маленькие барабаны. Заметив ее, они издали громкий вопль и замахали факелами.

– Добро пожаловать, милая королева! Добро пожаловать! – прокричали они и затянули новую мелодию.

Ей удалось открыть окно и помахать им.

– Спасибо! – крикнула она.

Она видела, как в тумане то тут, то там вспыхивают огоньки; в ее честь разжигались новые костры.

Музыканты играли, столпившиеся во дворе люди веселились и радостно восклицали:

– Милая королева, добрая королева, добро пожаловать в Шотландию!

– Музыка ваша чудесная! – прокричала она им. – Играйте, пожалуйста, и завтра вечером приходите снова играть для меня!

Когда они наконец умолкли и толпа медленно схлынула, горящие факелы становились все меньше и меньше, превращаясь в искорки, исчезающие в тумане, Мария снова легла и закрыла глаза. Стало вдруг тихо-тихо… комната будто чего-то ждала, вслушиваясь в ночь.

«Это только мои фантазии, – думала она. – Не нравятся мне эти ниши за занавесками, напоминают места, где, как не раз толковала нянюшка Синклер, прячутся привидения…»

Ей припомнились полузабытые истории, от которых мороз пробирал по коже, – истории о существах, живущих под мостами в Шотландии, они хоронятся в колодцах, принимают разные обличья; о чудовищах в глубоких ледяных лохах[20], о шастающих кругом ведьмах, похожих на обычных людей. Говорят, лорд Рутвен, член палаты лордов, – вампир…

«Все это чушь, ерунда, чепуха», – твердила она себе, но старалась не поворачиваться лицом к маленькой смежной комнате.

На следующее утро, вместо плящущих солнечных лучей, которые весело разогнали бы ночные страхи, за окнами по-прежнему ничего не было видно, кроме серой пелены. Туман не развеивался. Марию охватило неимоверное разочарование. Ей так хочется посмотреть Эдинбург, познакомиться с Шотландией. Почему он прячет от нее лицо?

Не дожидаясь прихода камеристок, она оделась сама, и как можно теплее. Огня в камине не разводили, шотландцы, видно, не считали нужным отапливаться в такое время года.

«Никаких больше французских сорочек, – решила она. – Нет, если мне хочется спать в тепле и уюте».

Раздался деликатный стук в дверь, и она ответила:

– Войдите.

Визитеры еще не успели явиться, а она уже знала – это должны быть лорд Джеймс и Мейтленд. И точно.

– Я вижу, вы рано встаете, – с явным одобрением проговорил лорд Джеймс. – Это хорошо. Мы слышали, что при французском дворе никто не поднимается раньше полудня. Здесь так не принято.

Он был в рубашке с открытым воротом и, кажется, без нижнего белья. Неужели ему не холодно? Похоже, что нет.

– Доброе утро, братец, – поздоровалась Мария. – Доброе утро, Мейтленд. Не могу догадаться, кто преподнес вам столь наглую ложь, но заверяю, во Франции встают точно так же, как все добрые люди. – Она улыбнулась. – Я хорошо спала.

– Наверно, не очень-то хорошо, раз музыканты сумели разбудить вас вчера вечером, – заметил Мейтленд. – За это я должен просить прощения.

– Они очень мило играли и так трогательно меня приветствовали, – возразила Мария.

– Я с удовольствием покажу вам сад и парк, – сказал Джеймс, – когда вы покончите с завтраком. Я приказал подать еду сюда. – Он вежливо поклонился и собрался уходить.

– Я бы хотела увидеть своих Марий, – попросила она. – Где они? В дальнейшем они должны спать рядом со мной.

– Разумеется, – сказал Мейтленд. – Мы постараемся удовлетворить любое ваше желание.

Фламина, Ласти, Битон и Сетон присоединились к Марии через четверть часа и принялись болтать, как обезьянки:

– Ох уж этот туман…

– Странно же нас разместили – так далеко от вас…

– Что за холод, как они только терпят…

– Чем мы сегодня займемся?..

Когда доставили завтрак, они стали придирчиво разглядывать еду. В накрытой миске лежала белая зернистая масса, испускавшая легкие клубочки пара и резкий пикантный запах. На другом накрытом крышкою деревянном блюде оказались куски красновато-коричневой копченой рыбы. На следующем – черствые, грубые булки, разрезанные натрое. К счастью, через минуту появился слуга с тарелками, ложками и сахаром.

– Это овсянка, – объяснил он, раскладывая кашу по тарелкам. – Ее едят с молоком и сахаром.

Пять женщин смотрели с сомнением. Выглядело в высшей степени неаппетитно, но пахло приятно. Мария зачерпнула первую ложку, сделала первый глоток и покорно признала овсянку вкусной.

Остальные, хихикая, последовали ее примеру.

Слуга продолжал разъяснения, сообщив, что копченая рыба доставлена из близлежащего местечка и считается изысканным деликатесом, что же касается булок, их следует мазать маслом.

Все они понимали его с трудом. Мария поклялась как можно скорей освоить шотландский диалект, владея пока только детским словарным запасом. Она сообразила, что лорд Джеймс, Мейтленд и даже Босуэлл разговаривали с ней по-французски, и это казалось таким естественным, что она даже не сознавала этого.

А Босуэлл как-то бросил:

– Сам звук этой речи ненавистен шотландцам.

После завтрака снова пришли лорд Джеймс с Мейтлендом, чтобы сопровождать дам в путешествии по садам Холируда. Выйдя, Мария увидела, что туман все такой же плотный, собственно говоря, плотный настолько, что она не могла определить, где стоит солнце.

– Это… всегда здесь такой туман? – очень медленно проговорила она по-шотландски.

Джеймсу вроде бы пришлась по душе эта попытка.

– Нет, – возразил он, – вовсе нет.

– Нокс, конечно, заявит, что это из-за вашего приезда, – сказал вдруг Мейтленд. – Использует в своих целях.

– Нокс! – воскликнула Фламина. – Расскажите-ка нам об этом создании! – и вскинула голову.

Мейтленд, рассмеявшись, отвел ее в сторонку.

– Джон Нокс, – начал он, – глава нашей кирки…

Мария не слышала дальнейшей беседы. Ласти, Сетон и Битон пошли за Мейтлендом и Фламиной, оставив ее с Джеймсом.

На ходу под ногами клубился туман, Мария пыталась его разогнать, расчистить перед собой ярд-другой, но он не рассеивался.

Она засмеялась.

– Я так жаждала увидеть Шотландию, и вот она прячется от меня под завесой! Покуда мне стало известно одно – она должна быть необычайно зеленой, ибо зелень просвечивает даже сквозь дымку.

– Да. Так и есть. Если бы вы сейчас что-нибудь видели, прямо перед вами открылся бы красивый фасад дворца, а слева – церковь аббатства, где покоится в своей гробнице наш царственный батюшка.

«Наш царственный батюшка. До чего ж ему нравятся эти слова», – подумала она.

Минутку они постояли молча. Потом Джеймс продолжал:

– А дальше налево – если б вы только могли разглядеть! – богато украшенный парк и фруктовый сад. Клумбы и цветники есть и в другой стороне, а за дворцом обширный охотничий парк, не говоря о погосте. Это старинное аббатство.

Но в тоне, которым была сказана последняя фраза, не было ни печали, ни особого благоговения перед стариной.

– Молю Бога, чтобы вчера никто больше не заметил вашего духовника, – тихо сказал он.

– Я понимаю, что оказалась в необычном положении, – призналась Мария. – Никогда раньше не было государя, чья собственная вера отличалась бы от веры подданных.

– Ах! – Прежде чем отвечать, он оглянулся проверить, где остальные. – Это весьма сложный вопрос. Лучше бы вам не расходиться с людьми. И так уж хватает подозрений, что вы не очень-то высоко цените родную страну. Говорят, вы считаете себя француженкой, рыдали при отъезде, бились о поручни, оплакивая расставание.

– Вас ведь при этом не было! – Как он смеет подсматривать за ее личными переживаниями и превращать их во что-то смешное и жалкое! – Я люблю свой народ и свою страну.

– Не так, как мастер Нокс…

– Мастер Нокс! Мастер Нокс! Что знает он о правлении? И что знает он о себе, считая себя достойным и призванным к этому делу? Да, он любит Шотландию, но тут требуется нечто большее! Я призвана к трону по своей крови!

– Он считает, что призван Богом.

– К трону? – Голос ее стал резким. – Я тоже призвана Богом. Как же можем мы оба быть призваны к одному и тому же одним и тем же Богом?

– Он не мечтает о вашем троне, – мягко заметил Джеймс.

– Нет, он просто берет на себя право предписывать, как мне на нем сидеть. «Прошу посмотреть сюда!», «Голову поверните туда!».

К ее удивлению, лорд Джеймс разразился смехом.

– Вы весьма проницательны, – заметил он.

И тут появилось множество французских родственников и гостей Марии. Юные Гизы жаждали проехаться верхом, или пострелять, или заняться соколиной охотой. Мария вдруг с беспокойством припомнила – они страшно не любят сидеть без дела, но понятия не имела, что можно предложить им в данный момент.

– Чем здесь забавляются? – поинтересовался Рене, маркиз д’Эльбеф, с живыми, быстрыми темными глазами.

– В таком тумане только в жмурки играть! – воскликнул его брат Клод, герцог д’Омаль.

Присоединившиеся к ним молодой марешаль[21]д’Анвиль со своим секретарем, поэтом Шателяром, казались весьма озабоченными отсутствием возможности поразмяться.

– Что с нашими лошадьми? – спросил д’Анвиль. – Когда англичане вернут их?

– Я послал гонца к Сесилу[22], – сообщил лорд Джеймс, – и вскоре он даст ответ.

Брантом, придворный историк, вышел вперед.

– А аббатство? Есть там что-нибудь интересное?

– Только не дня нас! – закричали юные воины. – Может быть, мы поучимся играть в этот… как его? В гольф. В него можно играть здесь, в тумане?

– Нет, – сказал Джеймс, слегка улыбнувшись их легкомысленному невежеству, – здесь нельзя. Гольф – такая игра, в которую надо играть поближе к морю, на лугах с мягкой густой травой. В Сент-Эндрюсе, возле песчаных морских утесов.

– Ах! – воскликнула Мария. – Гольф! Мне давно хочется научиться! И я скоро поеду в Сент-Эндрюс, когда буду осматривать королевство. Я собираюсь предпринять… как это называет Елизавета? Королевский тур по стране! – И она засмеялась этой счастливой мысли.

– О, вот что вы задумали! – сказал лорд Джеймс. – Так скоро?

– Да, как можно скорее.

– Но есть и другое, что надо бы сделать первым делом, и вы должны совершить церемониальный въезд в Эдинбург и избрать свой Тайный совет…

– Да, знаю, знаю! Только поскорей! Мне так хочется все увидеть!

– Я смотрю, мы даже пострелять не сможем в такую погоду, – мрачно сказал д’Омаль. – Остается идти выпивать!

Все повернулись кругом и пошли назад во дворец.

Мария смутилась, но не пожелала извиняться за них перед Джеймсом. Он вопросительно взглянул на нее. Она выпрямилась и обратилась к Брантому и Шателяру:

– Мейтленд с моими Мариями отправились в парк. По дороге мы можем взглянуть на аббатство. Давайте догоним их.

Парк являл собой жалкое зрелище. И разбит он был неудачно, и ухаживали за ним неважно. Две широкие аллеи, скудно посыпанные гравием, перекрещивались, и в точке схода стоял фонтан. Но он был сух, и казалось, что воды в нем вообще никогда не бывало, независимо от времен года. Клумбы с цветами, должно быть, сразу захирели, а потом были вовсе заброшены. Вся планировка по образцу монастырских цветников вышла из моды во Франции добрых восемь десятков лет назад.

– О, кажется, сад любви увял! – насмешливо произнес Шателяр.

Все захихикали – все, кроме лорда Джеймса.

– Мы лет десять страдаем от неустройства, – заговорил Мейтленд. – И все же наши садовники пытаются сохранить посадки в таком виде, чтобы с возвращением королевы и восстановлением в нашей стране мира и процветания их тоже можно было восстановить. Смотрите! – Он переступил через бордюр и сорвал увядший цветок. – Он не погиб, он просто ждет. Как и все мы. Ибо королева наша, как я уже сказал, вернет нам мир и благополучие. – Он преподнес Марии цветок; то была алая гвоздика.

Она торжественно приняла его, словно некий залог. Ей страстно хочется напитать, напоить эту бедную, разоренную страну, вернуть ее к жизни.

– Благодарю вас, – сказала она.

Они продолжали прогулку вокруг дворца и наткнулись на участок, покрытый дерном, пригодный для стрельбы из лука.

– Может быть, мы здесь сможем играть и в пел-мел[23], – сказала Мария, оглядываясь на своих Марий, покорно семенивших за ней. Как и их госпоже, родная страна представлялась им чужой и почти позабытой.

– Держу пари, во всей Шотландии не проводится ни одного турнира, – заявила Фламина.

– Наверно, нет, – согласилась Мария. – Но я не жалею об этом.

Думая о турнирах, она всегда будет видеть одно – Генриха II, который не может сорвать с себя шлем и в корчах падает с лошади.

– Здесь найдутся другие забавы.

После полдника, состоявшего из неопознанных кусочков мяса, тушенного в ячменной подливе, все с несчастным видом расселись в зале. Мария решила посоветоваться с братом Марии Сетон, которого предполагала назначить распорядителем при дворе, по поводу подбора придворных музыкантов и поэтов.

Лорд Джордж Сетон, принадлежавший к семейству, неуклонно хранившему верность католичеству, не мог скрыть радости от возвращения в Шотландию своей сестры и своей королевы. Он был на несколько лет старше их, но походил на мальчишку, златовласого, с живыми серыми глазами. Его фамильные поместья лежали близ Эдинбурга, и ему не составляло труда являться по первому зову. Мария его хорошо знала, так как он в течение многих лет наезжал во Францию.

– Ах, как чудесно вновь видеть вас здесь! – воскликнул он, входя в зал. – Я все время воображал, как вы будете тут смотреться, и, признаюсь, воображение подвело меня.

Мария засмеялась и крутнулась на месте, раскинув руки.

– Значит, я здесь смотрюсь естественно?

Джордж Сетон серьезно кивнул:

– Столь же естественно, как вереск и соколы.

– Мне надо заводить хозяйство, – заявила она. – Я привезла своего врача, своего духовника…

– Слава Богу! – громко произнес он.

– …нескольких французских слуг, в том числе искусных вышивальщиц и знатоков церемониала, личных горничных и камеристок. Однако охотно привлекла б ко двору шотландских поэтов и музыкантов.

Джордж Сетон смутился.

– Но их здесь нет.

– Ни одного?

– Ни одного, достойного упоминания, ваше величество.

– Это… этого быть не может! Нет поэтов?

– Ну, наверно, кого-нибудь удастся собрать… – Он переминался с ноги на ногу. – Может быть, в университете Сент-Эндрюса… По правде сказать, наша нынешняя поэзия – это баллады и песни, что складывают в пограничных с Англией областях, все про убийства да похоронные, и прочее в том же роде. – Он помолчал, усиленно соображая. – Есть Александр Скотт!

– Но он ведь совсем старик!

Он был еще при дворе Якова V.

– Есть и другие поэты, если их можно так называть, что не смеют подписывать свои имена, ибо стихи их непристойны и взывают к животным чувствам пьяниц.

Этого Мария никак не могла понять, привыкнув считать утонченных поэтов при французском дворе чем-то само собой разумеющимся.

– А художники, скульпторы? – азартно допытывалась она.

– Нет, ваше величество. – Но она не сводила с него глаз, и он объяснил: – Вспомните, мы ведь вели войну. Все удовольствия отошли на второй план. А те немногие, что оставались, запретили реформаты. Кирка теперь неодобрительно смотрит на музыку и танцы.

Шателяр помрачнел еще больше.

– Чем же тогда вы занимаетесь по вечерам? – жалобно спросил он.

– Ну… ложимся спать, – отвечал Джордж.

Все Марии прыснули со смеху, а Мария Сетон пояснила:

– Мы не над тобой смеемся, а над твоим ответом.

– Все это надо исправить, – заявила Мария. – Я уверена, должны найтись молодые люди, которых обрадует возможность писать стихи и сочинять музыку, писать картины и рисовать. Нам следует собрать их здесь!

– Да, ваше величество, – сказал Джордж. – Может быть, вы поговорите об этом с Джеймсом Мелвиллом. Он придворный старой школы, хоть и не очень стар.

– Так я и сделаю. В конце концов, если никого не найдется, можно вызвать из Франции, – заключила Мария.

Весь день после полудня Мария занималась приведением своих покоев в порядок. Она приказала распаковать миниатюры и расставить на полке, застелить постель расшитыми покрывалами и подзорами. Установила на камине часы с боем и в заключение, вынув из упаковки монастырский крест слоновой кости, повесила его в маленькой, похожей на киот нише в стене возле кровати. Утреннее солнышко будет освещать его, лаская отполированные грани.

Позже, вечером, она села и устремила на него взгляд. Она обессилела; возбуждение, связанное с приездом и знакомством, сменилось убийственной слабостью. Крест напоминал, что самые большие трудности возникнут из-за ее веры. От неимоверной усталости мысли беспорядочно кружились в голове.

«Может быть, прямо сразу заверить их, что я не замышляю зла, что – прости, Господи! – принесла не меч, вопреки слову Христову, а мир».

Мысль эта, как и само решение ехать в Шотландию, вспыхнула и захватила ее. Ею руководил не столько разум, сколько чувство.

Она дотянулась до маленького колокольчика и вызвала секретаря.

– Я желаю издать обращение, – сказала она.

– Как? Сейчас? – Он оглянулся на темное окно.

– Да. Сейчас. Его надо составить прямо и ясно. Оно небольшое. Пишите.

Маленький человечек вытащил письменные принадлежности и стал покорно ждать диктовки.

– Ну, скажем, так… «Мои верные подданные, королева под страхом смерти запрещает вносить изменения или новшества в религию страны, каковой она нашла ее по прибытии, а также в принятые формы публичного богослужения.

В то же время ее величество повелевает, чтобы находящиеся в ее услужении французы, практикующие свою веру, могли совершать обряды частным образом без всякого противодействия». Подписано: королева Мария.

Слышавший это Брантом подошел и встал рядом с ней.

– Может быть, вам не надо спешить, – сказал он. – Вы поступаете благородно, но не лишаете ли надежды своих подданных-католиков? Они могут понять это превратно. И протестантов вы на свою сторону не привлечете. Этого можно добиться лишь вашим собственным переходом в их веру.

– Нет. Я желаю издать обращение, – упрямо настаивала она.

– Умоляю вас подождать до утра, – попросил Брантом. – Никогда ничего не делайте по первому побуждению.

Мария зевнула.

– Я уступлю и обожду час. Но только час! – Она с благодарностью посмотрела на него. – Старый мой друг, это правда – вы видели много королевских дворов, и прожили много лет, и набрались мудрости.

Чтобы не заснуть, она взяла вышиванье и принялась за работу. Но это еще больше клонило ко сну.

Когда глаза ее уже совсем слипались, раздался стук в дверь. Мария Сетон, ответив, с удивлением увидела в дверях одного из советников. Он искал глазами королеву, увидел ее и улыбнулся.

– Я только что получил это из Англии, – сказал он.

Кто он такой? Он был и на пристани, и нынче днем… глаза, как пуговки… Мейтленд. Да, Мейтленд. Она обрадовалась, что вспомнила. Но как же его имя?

Он держал в руках толстый конверт, протягивая его ей. На конверте висела печать, такая тяжелая, что бумага надорвалась. На печати было изображение женщины, восседающей на троне, – Елизаветы Английской.

Мария вскрыла письмо.

«Сим мы дозволяем дражайшей и возлюбленной сестре нашей, Марии, королеве Шотландии, двигаться под нашим покровительством беспрепятственно, буде Господь всемогущий приведет ее к нашим берегам или заставит проследовать через наши владения».

– Вот паспорт, которого я ждала перед отъездом из Франции, – молвила Мария. – Паспорт, в котором она мне отказала. А теперь прислала, когда уже все позади. Зачем?

Она размышляла вслух, но Мейтленд ответил:

– Кажется, – он посмотрел на дату, – она подписала его до вашего отъезда.

– Зная, что я наверняка не получу его вовремя, – с удивлением продолжала Мария. – Может, ей хочется сделать дружеский жест, и запоздавший паспорт означает именно это. Дорогой… – как же его зовут? – Уильям, я хочу дать вам поручение и послать прямо к моей царственной сестре.

– Что? Сейчас?

– Нет. Я никогда ничего не делаю по первому побуждению. Но после церемониального въезда в Эдинбург я отправлю вас к королеве Англии по делу исключительной важности.

Она взглянула на него. Его выбрала ее матушка и доверяла ему; он должен быть человеком достойным.

– Могу я спросить, в чем состоит это срочное дело?

– Разумеется. Я желаю покончить все недоразумения между нами и сразу установить честные отношения. В конце концов, мы ближайшие родственницы, обе королевы, обе на одном острове – не следует ли нам жить в любви и согласии?

Он поклонился, сдерживая радостную улыбку при мысли об этом решении и о том, что его избрали для такой миссии.

– Вы все устроите, – доверительно заключила она, подумала, не показать ли ему обращение, и решила не делать этого. Это его не касается.

Позже той ночью она отдала приказ огласить его с Меркат-Кросс на Хай-стрит в Эдинбурге, где читались все королевские указы и распоряжения. К утру все о нем будут знать.