Май во Франции наступил, словно торжество языческой весны священной; с ее приходом в лугах и по берегам рек распускались цветы. Она будто разбросала их щедрой рукой и позволила легкому теплому ветерку разносить повсюду их благоухание. Кружились в вихре ее белые одеяния: пенящиеся весенние потоки и чистые, куда-то спещащие облака на ярко-голубом небосводе.

Мария, тоже вся в белом, ехала по проселочной дороге в окрестностях города, преобразившихся от прикосновения богини цветов Флоры. Оставив позади Париж, она впервые после смерти Франциска со всей остротой почувствовала, как стремительно мчится жизнь. Во дворцах, в закрытых комнатах время можно было как бы остановить, но под открытым небом все было иначе. Когда скончался Франциск, земля была скована льдом; теперь ее покрывала свежая травка, цвели фиалки и ландыши.

Но она пребывала в состоянии полной отрешенности от всех этих зримых примет весны, будто белое траурное одеяние и вуаль были барьером, сквозь который не могли проникнуть ни сильное желание, ни душевное волнение. И все же она заставляла себя делать все, что положено; вот и сейчас она направилась в Реймс, чтобы присутствовать на коронации Карла, младшего брата Франциска, в красивом кафедральном соборе – там, где менее двух лет назад короновался и Франциск.

Двадцать один месяц разделяет две коронации, подумала она. Всего двадцать один месяц он побыл королем, а она королевой Франции. Два лета, одна зима.

Боль в ее сердце, постепенно притупившаяся и ставшая привычной, снова заявила о себе.

«Ну конечно, я была тогда так счастлива! – думала она. – Так счастлива, что даже не задумывалась над этим, не берегла своего счастья, не приложила никаких усилий, чтобы продлить его мгновения. Оно прошло мимо меня и словно растворилось в тумане.

Почему я не проявляла большой заботы о счастье? Почему у меня было такое беспечное отношение к тому, что составляло радость моей жизни? Даже в памяти у меня сохранились только осязаемые вещи: мраморные колонны, золотые солонки, стяги с лилиями, серебряные трубы, розовое масло, поджарые, белозубые охотничьи собаки, пылающие факелы, носилки с шелковым балдахином, послы в бархатных бриджах и верительные грамоты на тонком пергаменте, скрепленные красно-рыжими сургучными печатями…»

Наблюдая за коронацией Карла IX и внемля словам церемониальной службы, Мария всем своим существом ощущала завораживающую красоту Реймсского собора. Когда короновался Франциск, двор был в трауре по поводу кончины Генриха II; тогда на протяжении всей церемонии Екатерина безутешно рыдала. А теперь слезы застилают глаза Марии, а она…

Мария бросила взгляд на Екатерину Медичи и отметила про себя, как та была излишне оживлена от возбуждения, как силилась не пропустить малейшую деталь церемонии; глаза ее вожделенно сверкали.

«Это потому, что она теперь будет править Францией, – подумала Мария. – Наконец она стала полновластной хозяйкой. Ушел Генрих, ушла Диана, ушел Франциск, ушла и я, а вместе со мной и мои родственники Гизы. И пока Карл не женится, ей ни с кем не придется делиться властью.

Мои дядья пытались убедить меня выйти замуж за Карла. Но Екатерина никогда не допустит этого; вот уж чего она хотела менее всего, так это продолжать делиться с кем-либо своей властью. Но что никому не могло бы прийти в голову, и я тоже никогда не хотела этого. Мне не нравится Карл, с ним что-то не так. Его меланхолия сменяется приступами гнева; он пинает своих собак и слуг; посасывает бутылку с сахарной водой, а на меня смотрит застывшим взглядом сумасшедшего. Нет, он совсем не для меня. Можно только пожалеть женщину, которая станет его женой».

Затрубили фанфары, возвещая, что у Франции теперь есть новый король. Его благочестивейшее величество Карл IX.

В том же Реймсе, неподалеку от собора, находилось аббатство Петра, где Мария и остановилась на ночь у своей тетушки Рене, местной аббатисы. Через неделю в этом аббатстве должны быть захоронены останки ее матери. Протестантские лорды позволили наконец Марии де Гиз обрести вечный покой в своей родной земле.

Вход в аббатство находился на холме, ведущая к нему прямая дорога с обеих сторон была обсажена ровными рядами деревьев. Листочки на них только еще начали распускаться, окутывая темные ветви легкой зеленой дымкой.

Огромная дверь в аббатство, казалось, манила и зазывала Марию, как это бывает, когда во сне видится что-то запретное. Но, приблизившись к ней, она почувствовала вовсе не опасность, а облегчение и успокоение.

– Добро пожаловать, ваше величество, – сказала сестра-монахиня, открывая дверь и низко кланяясь.

Тотчас за ее спиной появилась округлая фигура Рене де Гиз.

– Входите, дитя мое, – произнесла она, обнимая Марию. – Входите и отдыхайте.

Впервые после смерти Франциска ей предлагали что-то, не рассчитывая получить от нее что-то взамен.

Рене провела ее во внутренний двор, где весна заявляла о себе еще зримее и ярче. Они опустились на каменную скамью перед колодцем, окруженным цветущими айвовыми деревьями. Внизу под деревьями и вдоль выложенной каменными плитами дорожки расстилался зеленый ковер только что пробившихся к солнцу душистых трав: кориандра, аконита, абсинтии.

– Итак, все кончено? – спросила Рене.

Мария кивнула.

– И?..

– Весь двор находится во дворце епископа на банкете по случаю коронации. А я вот здесь, – пожала она плечами.

Она надеялась, что Карл и его мать не сочтут это за оскорбление, хотя, в общем, это не имело значения. Она не могла больше выносить искрящееся веселье, шум, золотую посуду, изобильную еду. И танцы!

– Я никогда больше не буду танцевать! – воскликнула она.

– Глупости!

Что это? – подумала Мария. Неужели она произнесла свои мысли вслух? Она этого совсем не хотела.

– Вы молодая и слишком одухотворенная, чтобы никогда более не танцевать, – заметила Рене. – Господь со временем поможет вам прийти в себя. – Не ожидая приглашения, она взяла руку Марии и пожала ее.

Странно, но Мария не сочла ее прикосновение дерзким. «Обычно никому не было позволено касаться меня, – с удивлением подумала она. – И мне не разрешалось кого-либо касаться. Моих собак, да, конечно, но не людей. Как все это странно…» Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Шло время; она не знала, как долго они сидели молча, и очнулась, когда дневной свет уже начал угасать, а лепестки цветов айвы засветились призрачным блеском. Зазвонил колокол.

– Вечерня, – мягко произнесла Рене, взяв ее за руку и помогая встать.

Поднявшись, Мария почувствовала себя легкой и совершенно отдохнувшей, чего не ощущала уже последние несколько месяцев. Она пошла за Рене в часовню, словно бредущий во сне лунатик, и отдалась там во власть ласковых слов церковного песнопения.

«Господь, мое сердце не исполнено высокомерия и в глазах моих нет надменности…»

Эти слова успокаивали и насыщали ее, как теплое молоко.

«С кончиной моей матушки меня как бы отлучили от материнской груди, – подумала она. – А все это, – она обвела взглядом пустую часовню, ее отражающие эхо стены, – пробуждает во мне более теплые чувства, чем придворная жизнь. Здесь, у алтаря будет лежать моя мать. И над ней будут вечно звучать эти голоса, будет царить эта любовь. А меня теперь бросили в этот мир вместо нее».

Вибрирующие звуки пения псалмов уносились ввысь.

Все это было так знакомо! Она уже стояла здесь прежде, уже слышала подобные голоса, и душа ее трепетала от этой красоты…

Это было в Инчмахоме. Монахи…

Стоявшие около нее монахини одна за другой начали покидать часовню, направляясь в трапезную на ужин. Выпрямив спины, они сидели на низких скамьях за длинным столом – на каждом конце стола по одной свече – и молча ели. Черный хлеб и два блюда с тушеными яблоками и запеченным пастернаком – таков был ужин.

Юная монахиня – «возможно даже, моложе меня», – подумала Мария, – прочитала чистым, ясным голосом положенную на этот день главу из уложений святого Бенедикта. На пятнадцатое мая приходилась глава «Каким человеком должен быть аббат».

«Аббат всегда должен помнить, кем он является и к чему он призван, а также знать, что кому больше дано, с того и больший спрос».

«Как и с правителя, – подумала Мария. – Но если Господь призвал меня быть королевой, почему же мне кажется, что мой дом скорее здесь, именно в аббатстве».

После ужина, перед тем как отправиться с зажженными тонкими свечами наверх, в спальню, монахини вернулись в часовню для повечерия. Они будут спать в общей комнате, пока их не разбудят глубокой ночью, чтобы идти в часовню на ночную церковную службу.

Рене коснулась руки Марии и повела ее в комнату, где ей предстояло спать. Расположена она была на первом этаже и выходила окнами в сад, туда, где они сидели днем.

Комната была довольно хорошо обставлена: широкая кровать, письменный стол, стулья, сундук и вазы с цветами. На стене висело распятие из слоновой кости, а под ним молитвенник в бархатном переплете. Комната для королевы.

– Это для наших гостей, – сказала Рене, как бы прочитав ее мысли. – Все гости почитаемы, все паломники равны. – Она зажгла три свечи в серебряном канделябре. – Я получила вчера известие о прибытии… останков вашей дражайшей матушки. Путь неблизкий, так что с захоронением придется подождать еще несколько недель.

– Увы, я тогда уже не смогу присутствовать. Хотя я… я очень хотела бы и страстно желала бы остаться и быть одной из вас… Я должна уехать, вернуться к мирской жизни. Возможно, в свое вдовье имение в Турени. А может быть, даже… в Шотландию.

«Вот, я уже и чуть ли не готова принять приглашение».

– Лорды прислали вам письмо, – объявила Рене. Она вручила его Марии и решила уйти, пока та будет читать его. – Хорошего отдыха, дорогое дитя мое. – Покидая комнату, она кивнула в сторону распятия. – Я хочу, чтобы эта вещь принадлежала вам, – сказала она. – Это старинная вещь, которая, похоже, имеет собственную душу. Я чувствую, что она хочет отправиться с вами в путь.

Мария начала было возражать, но что-то в лице тети заставило ее замолкнуть. Рене снова подошла к Марии и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать ее в голову, затем вышла из комнаты, тихо затворив за собой дверь.

Мария опустилась на стул, стоявший у стола, и медленно вскрыла печати на конверте. Эти высокомерные предатели не оставляют ее в покое и лезут в ее жизнь даже здесь, протестовало все ее существо. «В моем сердце нет высокомерия, а в глазах моих нет надменности» – уж эти строки к ним, конечно, не относятся, подумала она с негодованием.

Письмо было длинное, текст его изобиловал тщательно подобранными выражениями и экивоками. Они всячески желали оправдаться. В нем приводилось множество цитат из Священного Писания. Но суть послания была следующей: они хотели, чтобы она возвратилась. Они приглашали ее вернуться, и тон письма был не только уважительным, но и сердечно теплым. Если она вернется в Шотландию и обоснуется там со своими людьми, они, лорды Конгрегации, радушно встретят ее, поддержат, признают своим сувереном и проявят к ней полную лояльность.

В письме ничего не говорилось о ее религии и о том, кто практически будет править страной. Лорды Конгрегации или она?

Письмо было подписано ее братом, лордом Джеймсом Стюартом, коммендатором замка Сент-Эндрюс, от своего имени и имени других лордов.

«Как удивительна, – подумала она, – перемена их тона. Возможно, народ требует свою королеву, и лорды почувствовали, как под ними заколебалась почва. Иначе зачем я вдруг им понадобилась?»

Она почувствовала, как участилось биение ее сердца. Они нуждались в ней. Шотландия зовет ее домой.

Выглянув в окно, она увидела маленький сад, залитый слабым лунным светом. «Но мое место здесь, я принадлежу ему всей душой…» В монастыре у Марии возникло чувство, будто она попала к себе домой. И она поняла, как глубоко хранила и лелеяла свою веру, как сладостно быть в окружении тех, кто духовно был выше ее и мог ее чему-то научить.

Там, во внешнем мире, думала она, легко поверить в свою духовность, если ты всего лишь чуть-чуть прикоснулся к ее источнику. Но здесь, именно здесь, постигая истину, понимаешь, что ты всего лишь послушница в делах духовной жизни.

Она почувствовала в себе прилив энергии, готовая бросить вызов всему миру. Шотландия зовет ее; письмо лежало на столе, словно перчатка, брошенная с вызовом к ее ногам. Она будто взывает к ней: «Ну, подними же меня, если ты не трусишь. Если ты способна на это».

Желтизна бумаги, отсвечивающая в отблесках пламени горящих свечей, притягивала ее сильней, чем мягкий лунный свет в саду.

Она отошла от окна и снова взяла письмо, чтобы прочесть его еще раз. А потом еще и еще.

Наконец она опустилась на колени перед распятием и протянула к нему письмо, словно дитя для жертвоприношения.

– Я не знаю, что мне делать, – прошептала она. – Наставь меня.

В комнате стояла абсолютная тишина. Ей казалось, что она слышит даже звук горящих свечей, с которых капал воск. Если бы только Господь мог заговорить с ней.

«Но Он молчит, – подумала она. – Я слышу только свои мысли.

Отправиться в Шотландию – не в этом ли состоит мой долг, дело, ради которого я появилась на свет? Для чего же еще, если не для того, чтобы взвалить на свои плечи это бремя?

Возможно ли, – хотя это только предположение, – что именно мне назначено судьбой спасти эту страну, ныне сбившуюся с праведного пути? Иначе как же могло случиться, что я единственная католичка, оставшаяся в обеих семьях – Тюдоров и Стюартов? Но передо мной ужасный пример моей кузины Марии Тюдор, сбившейся с верного пути. Я не могу, не должна повторить ее ошибку.

Но если я буду поступать благородно, милосердно, всегда руководствоваться в своих действиях чувством любви, не поможет ли это наставить заблудших снова на путь истинный?»

Ответа от Господа не было, она не чувствовала ничего, кроме все усиливающегося онемения колен, застывших на холодном каменном полу. Ее окружала полная тишина, в которой не слышно было даже ее собственного дыхания.

Наконец она поднялась и, спотыкаясь на онемевших ногах, неверным шагом доплелась до узкой кровати, откинула покрывало и, словно окостенев, рухнула в постель. Пока ее не сморил сон, в ее голове неотвязно билась одна мысль: «Если я не поеду, то все жертвы моей матери окажутся напрасными».

На следующее утро она проснулась и сразу же поднялась. У нее созрело решение: она должна ехать в Шотландию.

Это было не столько решение, сколько повеление, исходившее откуда-то из глубин ее души.

Она не смела подвергать его сомнению, казалось, оно обладало не зависевшей от нее, собственной властной силой.

Покидая аббатство, она еще раз взглянула на него через плечо и прошептала:

– Мама, мы теперь с тобой поменялись местами.

И она медленно двинулась в путь, обратно в Париж. Теперь, в разгар весны, этот путь по проселочным дорогам выглядел совсем иначе. Дома были увешаны гирляндами, дети с восторженными криками качались на привязанных к ветвям деревьев веревочных качелях. Фруктовые сады были в полном цвету. Крестьяне вышли в поля, и в воздухе стоял запах свежевспаханной земли. Народ сбегался приветствовать проезжавшую мимо королеву; от теплого воздуха и ярких весенних красок она невольно почувствовала, как у нее поднимается настроение. Ведь, в конце концов, ей было всего восемнадцать лет.

Марии не хотелось разговаривать, и она попросила умолкнуть всех своих спутников. Пение птиц, голоса играющих детей успокаивали ее лучше любых разговоров. Они двигались цепочкой по хорошо укатанной дороге, вдыхая аромат цветущих фруктовых деревьев.

Впереди на дороге показалась группа всадников, ехавших к ним навстречу. Очевидно, компания гуляк, искавших место для пикника, или группа паломников, направлявшихся к какому-нибудь безвестному святому источнику или к могиле святого. И все это тоже было приметами весенней поры, как и брачные игры птиц, столь шумные и возбужденные.

Но, приблизившись к другой группе, Мария тотчас узнала первого всадника. Это был ее брат, лорд Джеймс Стюарт. Он появился перед ней словно видение, как некое создание, совершенно неуместное в этих местах, где все цвело и источало языческое веселье.

– Джеймс! – воскликнула она, махнув ему рукой.

Он выехал вперед и приветствовал ее:

– Ваше величество!

Спешившись, он в знак почтения снял шляпу. Весьма огорченная тем, что Джеймс примкнул к лордам Конгрегации, Мария все же была рада видеть его. В конце концов, он был членом ее семьи, единокровным – или, точнее, сводным – братом.

– Джеймс, как ты попал сюда? – удивленно воскликнула она.

– Искал тебя, – ответил он. – А в Париже тебя не оказалось. – В его голосе слышались нотки не то разочарования, не то обвинения.

– Да, действительно, мне захотелось навестить своих родственников.

– Ты получила письмо? – спросил он прямо.

Мария оглянулась назад, на своих спутников – мадам Ралле, Марию Сетон, отца Мамро – и сделала им знак остановиться.

– Давайте найдем место, где можно отдохнуть, а я смогу поговорить с моим дорогим братом, лордом Джеймсом Стюартом, который так неожиданно встретился нам на пути.

– Как раз в миле отсюда есть небольшая живописная поляна, – сказал он. – Мы только что проезжали мимо нее, и мне кажется, она вполне подойдет.

Вскочив снова в седло, он дернул поводья и повернул лошадь вспять. За ним последовали его спутники.

Достигнув поляны, обе группы спешились и расположились на траве. Мария увлекла брата в сторону.

– А ты настойчив и находчив, – заметила она. – Ведь здесь в округе масса других дорог.

Поскольку ей было известно о том, что он являлся лидером возглавляемого Ноксом движения, к нему следовало относиться теперь вовсе не как к брату, с которым она когда-то играла в Стерлинге, и держаться с ним настороже.

– Мне повезло, – улыбнулся он, и улыбка придала его лицу приятное выражение. Это был человек флегматичного вида, с мясистым носом и широкими скулами. – Или же мне помог сам Господь, поскольку моя миссия согласуется с его волей.

Она напряглась. Ну вот, уже начались протестантские проповеди.

– Твоя миссия? – спросила она.

– После получения тобою нашего письма я должен был поговорить с тобой лично. И привезти тебя домой, в Шотландию. Да, мы нуждаемся в тебе. Мы хотим, чтобы ты вернулась. К нам, к своему народу.

– Мой народ, как ты изволил выразиться, похоже, далек от повиновения своему суверену. – Она тщательно подбирала слова. – Они низложили мою мать…

– Она не была сувереном, – поспешно возразил он.

– Она была назначенным мною правителем. Они же издали законы о религии страны и объявили их обязательными, определив при этом, что является изменой и что ею не является. Короче говоря, они присвоили себе все прерогативы правления, которое осуществляли под руководством мастера Джона Нокса.

Он начал что-то говорить, но она оборвала его:

– Нет, не возражай. Нокс бросил клич, и ты пошел за ним! Именно он руководил этой «революцией», и именно ему ты выказал свою преданность. Почему же ты умоляешь меня вернуться?

Джеймс выглядел удивленным и застигнутым врасплох ее отпором.

– Потому что тебе нужна страна, а нам – королева. И если бы ты взглянула без предубеждения на достоинства реформаторской веры…

– Нет, никогда! Не обманывайся на этот счет! Я не могу, как шляпу, поменять свою веру ради политических целей. Это моя вера, и я дорожу ей, как любой Нокс дорожит своей! И кроме того, – она испытующе посмотрела на него, – что скажут о правителе, который меняет свою веру ради выгоды? Разве сможет тогда народ полагаться на такую королеву, надеяться на какое-то постоянство? Такой правитель был бы ничтожеством и подобен волне, которую то туда, то сюда швыряет любой порыв ветра.

Она внимательно посмотрела на Джеймса. Было время, когда его заботливо готовили к служению церкви, когда полагали, что именно там он найдет свое призвание. Казалось, что он серьезно отнесся к своему положению коммендатора Сент-Эндрюса.

– Если бы ты снова нашел верный путь к вере твоих отцов, я желала бы видеть тебя кардиналом, – сказала она.

– Подобно твоему благочестивому дядюшке? – ответил он.

Было очевидно, с каким удовольствием он отвергал ее предложение.

Они оба рассмеялись.

– Две государственные персоны делают друг другу предложения политического характера и отказываются от них в манере, достойной их положения, – заявил Джеймс. – А теперь можно приступить и к делу.

– Мне кажется, ты заблуждаешься, – сказала она. – Мы с тобой вовсе не равнозначные государственные персоны, а королева и ее подданный.

Он не ответил и лишь слегка склонил голову, а потом продолжал:

– Что касается твоего возвращения, то мы, лорды Конгрегации, готовы предложить тебе нашу безоговорочную верность и поддержку, если ты будешь уважать нашу религию.

– Я буду уважать вашу религию, если вы будете уважать мою. – Он попытался было перебить ее, но она продолжала: – Я информирована о том, что под влиянием магистра Нокса вы объявили мессу незаконной и наказуемой смертной казнью. Это большой грех, за который позднее тебе придется ответить по совести. Но я настаиваю на праве для себя исповедовать мою собственную веру. У меня должна быть возможность посещать мессу и получать причастия, которые необходимы мне, чтобы жить. Располагаю ли я вашим обещанием, вашей торжественной клятвой, что так и будет?

– Мастер Нокс…

– Мастер Нокс не король! В стране может быть только один правитель – помазанник Божий. Если это будет Нокс, я не вернусь. Делайте свой выбор. Я прошу совсем немногого; только того, что просил бы ты сам, будь ты на моем месте.

– Достаточно справедливо. Но люди не должны видеть ваших священников или всю эту внешнюю атрибутику, эти папистские уловки, ибо это может побудить их к насилию. Мессы должны проводиться втайне. Посещение их должно быть ограничено и будет разрешено только тебе и твоим приближенным. И нигде более в Шотландии никаких месс!

– Да, брат, – сказала она. – А что, разве в Шотландии больше не осталось католиков? И как могут правоверные выжить без духовной пищи?

– Когда ожидать тебя в Шотландии? – спросил он.

– Летом, – ответила она. – Я позже дам знать о точной дате.

– Мое сердце преисполнено радости, что смогу принести эту новость моим собратьям.

Однако лицо его не выражало особой радости.

И каких собратьев он имел в виду?

Настал момент расставания. Двор провожал ее до порта Кале. Для них это был веселый праздник, пышная церемония, подобно тем, какие устраивают на свадьбах и крещениях. Лорд Босуэлл позаботился о судах: белая галера предназначалась для Марии, а вторая – для ее багажа, включая лошадей. На обеих галерах развевались голубые стяги с французским королевским гербом. Не обошлось и без волнений. Они были вызваны отказом Елизаветы обеспечить Марии паспорт на тот маловероятный случай, если бы ее галера села на мель и она была бы вынуждена высадиться на английский берег. Елизавета таким образом пыталась выразить свою неприязнь Марии за ее отказ ратифицировать Эдинбургский договор; Мария же использовала этот отказ, чтобы, к удовольствию Трокмортона, сделать драматический жест: она заявила, что Елизавета, если пожелает, может и убить ее, попади она ей в руки.

Кардинал Лотарингский обнял Марию.

– Всегда знайте и помните, – сказал он, – что моя любовь останется с вами. И не теряйте присутствия духа среди этих еретиков.

– Как же я могу пасть духом, если мне разрешено исповедовать мою религию? – спросила она.

Он оглядел галеры.

– Я бы посоветовал вам лучше оставить свои драгоценности мне на хранение, чем доверить их этим судам и воле волн в открытом море.

– Я и так уже оставила большую их часть во Франции, ибо должна была передать их на хранение в руки королевы Екатерины, – сказала она. – У меня осталось лишь то, что я привезла с собой из Шотландии, а также «Великий Гарри» и длинные нити черного жемчуга, которые мне преподнесла королева Екатерина как свой личный подарок к моей свадьбе.

– Странно, что она не потребовала вернуть и этот подарок, – заметил он.

– Она намекнула на это. Но я предпочла не услышать намека. Кроме того, дорогой дядюшка, если уж вы доверили этим судам мою персону – существо бесконечно более уязвимое и смертное, – то, значит, драгоценности находятся в весьма надежном месте? – Она засмеялась.

– Да, пожалуй, – улыбнулся кардинал. Он долго смотрел ей в глаза, и улыбка его постепенно гасла. – Да пребудет с вами Господь! – сказал он наконец.

День был серый и туманный, совсем не похожий на августовский. В тот самый момент, когда суда уже были готовы выйти в открытое море и можно было поднимать паруса, в гавани начала тонуть рыбацкая шхуна, которая быстро пошла ко дну. Вместе со всеми, кто был на борту. Королевская галера застыла неподвижно в знак скорби по погибшим, пассажиры молча стояли на палубе, а Марию охватило тревожное чувство.

– Какое печальное предзнаменование перед нашим путешествием, – сказала она.

Бросив взгляд на берег, она вдруг подумала, что ей уже не получить оттуда ни помощи, ни утешения.

Как только галеры отчалили и покинули гавань и Франция начала медленно исчезать вдали, Мария, прильнув к поручню, пристально вглядывалась в очертания удаляющихся берегов. По ее лицу текли слезы, и она неустанно повторяла: «Прощай, Франция. Прощай, Франция. Боюсь, что больше никогда тебя не увижу».

Всплески воды под веслами и порывы ветра заглушили ее слова, вырвавшиеся подобно горестному воплю из самой глубины души.

В эту ночь, прежде чем улечься в постель, она попросила капитана разбудить ее перед тем, как Франция окончательно исчезнет из виду. Холодным ранним утром он выполнил ее просьбу. Теперь она стояла на палубе и наблюдала, как уже неясные очертания французской земли растворяются в перламутре предрассветного тумана.