Величественный белый галеон тяжело прокладывал путь по водам мимо берегов Англии, следуя традиционным, но полным опасностей курсом через Северное море к восточному шотландскому побережью. Гарантий безопасности получено не было, и корабли на протяжении всего плавания до Шотландии могли ожидать нападения из проливов от Дувра, Ярмута и Холи-Айленда и на всем шестисотмильном пути не имели укрытия на случай непогоды.

Вверх-вниз, перекатываясь с волны на волну, галеон удалялся от Франции и, не встретив препятствий, подошел к Шотландии, проведя в море только пять дней. Туман за всю дорогу ни разу не разошелся, и Мария, стоя у поручней и пытаясь разглядеть берег, не видела ничего, кроме светлой пелены.

– Шотландия! – провозгласил Босуэлл, широкими шагами направляясь к компании сопровождающих Марию французов, собравшихся на палубе и вглядывающихся в никуда.

– Где? – поинтересовался Брантом, который решил ехать в Шотландию, чтобы увидеть ее собственными глазами.

– Поджидает вас там, за белой завесой, – ответил Босуэлл и, подходя к Марии, шепнул: – Вот она.

Мария кивнула.

– С Божьей помощью удастся высадиться в Лейте.

«Разве это так трудно?» – удивилась она, и он, видя недоумение на ее лице, пояснил:

– Корабли вашей матушки так сбивались с курса, что причаливали в Файфе вместо Лейта. А теперь нечего опасаться. Французы хорошо изучили дорогу. – Мрачный тон не вязался с улыбкой.

Туман был таким плотным, что Мария, слыша доносящиеся до приближавшегося к месту высадки галеона голоса и шум, даже не различала пристани. Не трубили трубы, не раздавалось радостных приветственных криков – ничего, только запах дегтя, стук канатов и хриплые возгласы матросов:

– Чаль! Вяжи!

Много лет Мария воображала прибытие в Шотландию как возвращение взрослой королевы в дом своего детства. Вот она – с Франсуа, разумеется, – стоит на палубе, созерцая большую компанию поджидающих их всадников, членов Совета; развеваются шелковые стяги, сверкают попоны на лошадях, герольды трубят в фанфары, толпы ликуют… А впереди всех – ее мать… ее матушка, которая покоится сейчас в свинцовом гробу на пути во Францию.

С громким звуком – хлоп! – были сброшены тяжелые грубые сходни.

– Прошу, – пригласил Босуэлл, указывая на них жестом.

Она подобрала юбки и, обернувшись к своим Мариям, с веселой решимостью объявила:

– Сходим на берег.

Они спустились по трапу – пять стройных черно-белых фигурок на покатой доске. Из-за непроницаемого, как простыня, тумана Марии казалось, что она погружается в сон, а не ступает на реальную землю. Стоя в холодном доке, покрепче закуталась в плащ. Как мрачно, как холодно – а ведь сейчас только август! Неужели это и есть шотландское лето?

«Как же я здесь буду жить?» – такова была первая промелькнувшая у нее мысль.

– Ваше величество!

Туман заклубился, из него вынырнул Джеймс Стюарт в сером плаще, почти такого же цвета, как окутывающая все вокруг дымка.

– Мария, так вы уже здесь! – произнес он.

– Да, братец, наконец-то я здесь!

Она шагнула вперед, чтобы обнять его, а он отступил и согнулся в поклоне, демонстрируя почтение.

Вот еще две фигуры явились из тумана: кажущийся знакомым человек с лицом длинным и тонким, как на иконе, и мужчина с неопределенными, но приятными чертами.

– Джон Эрскин, ваше величество, – представился человек с длинным лицом.

– В Инчмахоме… мы играли вместе, – припомнила она. – А потом во Франции… вы приезжали ненадолго, когда там пребывал ваш батюшка… – Она словно бы размышляла вслух. – Вот теперь, видя вас, я действительно чувствую, что вернулась домой.

Он улыбнулся, и улыбка почти пополам перерезала его узкое лицо.

– Я больше не езжу в Инчмахом, – с оттенком сожаления сообщил он. – Но вы там – желанный гость, как всегда.

– Он оставил остров вместе с прочими папистскими суевериями, – подчеркнуто отчеканил Джеймс каждое слово.

– Понятно, – проговорила Мария.

– Уильям Мейтленд, лэрд Леттингтонский, ваше величество, – заговорил третий мужчина, отвешивая изящный поклон и, кажется, желая сгладить неловкий момент.

– Мы рады приветствовать вас, – молвила она, вспоминая его. Так вот, значит, матушкин государственный секретарь, пользующийся репутацией самого умного человека в Шотландии.

А самый умный человек просто опустился на колени и произнес:

– Добро пожаловать, ваше величество.

– Мы сегодня не ожидали вашего прибытия, – признался лорд Джеймс, – должно быть, вам благоприятствовал ветер. Увы, у нас трудности с лошадьми, – он запнулся, – и с Холирудским дворцом. – Передернув плечами, лорд Джеймс добавил: – Кажется, англичане перехватили галеон с лошадьми вашего величества и… гм… удерживают его в Англии. Мы пытаемся их вернуть. А Холируд не совсем готов вас принять.

«Не совсем готов? Они за несколько недель знали, что я возвращаюсь!» – подумала Мария.

– Однако, ежели согласитесь обождать, пока все приготовят, один купец, мистер Эндрю Лэмб, любезно предложил приютить… гм… приветствовать вас в своем доме здесь, в Лейте. Тем временем я позабочусь о лошадях для сопровождающих вас… их шестьдесят? – Его взгляд наткнулся на маленького человечка в отороченной мехом мантии из ее свиты. – Кто это? – спросил он, понизив голос. – Ваш духовник? Священник?

Мария кивнула, а лорд Джеймс напустил на себя озабоченный вид.

На исходе дня лорд Джеймс появился вновь, с лошадьми, которых хватило на всех, хоть большинство из них оказалось жалкими клячами – с потускневшей шкурой, выпирающими мослами, многие были неподкованными.

Так вот каким стало ее первое появление на родной земле – совсем не похожим на воображаемый въезд на белом коне. Хорошо, хоть не пришлось шлепать две мили по грязи или ехать верхом на осле. Они пустились в путь по широкой, покрытой выбоинами, грязной дороге, ведущей из Лейта в Эдинбург. Туман не рассеивался, и по обеим сторонам ничего не было видно, к великому огорчению Марии – она так страстно жаждала взглянуть на свою полузабытую страну, которая сейчас словно не желала открыться ее взору. Мельчайшая морось, как тонкая дымовая завеса, скрывала и следы разрушений, оставшиеся после недавней осады Лейта англичанами.

– Я послал упреждение в Эдинбург, – сообщил лорд Джеймс, – так что народ скоро начнет собираться. – Он казался усталым и покорным, голос его звучал равнодушно; почти ничего не осталось от брата, с которым они катались на санках в Стерлинге.

– Благодарю вас, дорогой братец. – Она оглянулась на свиту – все уже сидели верхом, – весело крикнула: – Вперед, друзья! Пора отправляться в наш новый дом! – и решительно повернула головку в ту сторону, где, по ее представлению, лежал Эдинбург, но, по правде сказать, полностью положилась на Джеймса, указывающего дорогу.

С удручающей медлительностью кавалькада проследовала по мрачным улочкам города, казавшимся еще мрачней из-за разрушенных построек по обеим сторонам дороги, сожженных англичанами незадолго до окончания недавнего сражения. Все кругом выглядело совершенно бесцветным – свинцовое небо, голубовато-серый туман и черные обугленные головешки. А какой холод! Мгновенно прохватывает до костей. Мария предчувствовала, что вот-вот задрожит в ознобе, и пыталась сдержаться.

Несколько лиц выглядывало из дверей; они тоже были бесцветными – покорные, отупевшие лица изголодавшихся, уставших от войн людей. Она замечала, как они отличаются от горожан-французов. И одежда грубее, похоже, вся соткана из грязно-коричневой небеленой шерсти. И лица иные – иной взгляд светлых глаз, бледная кожа. То тут, то там заметны детишки с огненно-рыжими волосами.

– Королева! – послышася чей-то пронзительный голос. – Должно быть, она, должно быть… глядите, какой красивый плащ…

Она обернулась, чтобы махнуть рукой и улыбнуться, но не увидела никого в тумане.

Мария почувствовала, что дорога пошла вверх. На пути собиралось все больше народу; разнеслась весть о прибытии королевы.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – кричали люди.

– Благослови Господь это милое личико!

– Красавица Стюарт приехала к нам!

Они бежали рядом с ее лошадью, что-то выкрикивали, протягивали цветущие ветки, хлебцы, ленточки.

– Спасибо, что приехали, – сказал какой-то старик, подошедший так близко, что смог взять ее коня под уздцы. – Вы нам нужны, вы нужны нам здесь.

Были там грузные женщины средних лет с расплывшимися от частых родов телами, с увядшими морщинистыми щеками; худые парни с длинными волосами и сконфуженными улыбками; сильные и крупные мужчины с густейшими бородами, какие Марии только приходилось видеть, частенько окрашенными в тот же красноватый оттенок. Лица у них были дружелюбные и приветливые.

Она натянула поводья, и лошадь охотно остановилась.

– Благодарю вас, мои хорошие. С великой радостью я возвращаюсь сюда, в Шотландию, на свою землю!

Впереди нее лорд Джеймс с Мейтлендом, на которых никто не обращал внимания, продолжали путь. И в этот момент из тумана возникла толпа с криками:

– Справедливости! Рассудите!

Они надвигались прямо на лошадь Марии, и позади нее мигом вырос Босуэлл, выхватив меч таким неуловимым движением, что она даже не успела заметить; оружие просто вдруг, как по волшебству, оказалось в его руке.

– Назад! – рявкнул он. – Не подходи! Опомнись!

Толпа остановилась, но продолжала кричать:

– Королева здесь, может выслушать наши жалобы!

– Не сейчас! – запретил Босуэлл. – Подадите петиции в свое время. Ее величество еще официально не прибыли. После церемонии…

– Нет, – быстро сказала Мария. – Дайте мне выслушать их сейчас, раз уж они на меня натолкнулись.

Босуэлл глянул на нее, как на дурочку или плохо понимающую, в чем дело. Он все держал меч обнаженным, занеся его, словно большую дубину.

– Мы – бедные работники, только что вызволили наших товарищей, неправедно брошенных в темницу! Вот они, ваше величество!

Вперед напоказ вытолкнули нескольких молодых людей. Выглядели они самыми обыкновенными деревенскими парнями и, безусловно, никак не походили на преступников.

– Ну, и что же вы сделали? – спросила Мария.

– Мы в воскресенье разыгрывали Робин Гуда, – начал один из них, – устроили представление в деревне. А нас за это арестовали и посадили в тюрьму – реформаты!

Они указали на одного юношу и добавили:

– А он, как главный, приговорен к смерти!

– По какому праву… – начала было Мария.

– По полному, – вмешался, держась рядом с ней, Босуэлл. – Реформатская церковь сейчас правит страной. Разве вы этого не понимаете? Разве лорды не сообщали об этом вам в письмах? Законы издает кирка[18], и закон теперь не дозволяет игры по воскресеньям. Нельзя осквернять день Господень.

Как он это сказал – неужели серьезно? Он говорит, как протестант. Значит ли это, что он согласен с такими запретами? Нет, лорды ничего подобного не сообщали в своих письмах. Наверное, на письме это выглядело бы чересчур некрасиво.

– Я прощаю тебя, – молвила она. – Запрещаю приводить приговор в исполнение. Вы все свободны.

Толпа издала дикий вопль облегчения и пустилась в пляс на дороге.

– Ну, поехали, – сказал Босуэлл.

Но лорд Джеймс вернулся вовремя, чтоб все услышать. Он хмурился.

– Ваше величество, – недовольно проговорил он, – даже королева должна подчиняться законам страны.

– Каким законам? – переспросила она. – Кто может принимать запрещающие законы без моего согласия?

– Парламент, – отрезал лорд Джеймс.

– Все парламентские решения требуют королевской подписи, прежде чем стать законами. Вы ничего не присылали мне на подпись во Францию, хотя, как я понимаю, в последнее время приняли много законов.

– Они ждут вашей подписи в Холируде, – объяснил лорд Джеймс. – Разумеется, мы не отсылали их во Францию, зная, что вы скоро вернетесь сюда.

Парни принялись кричать и бросать цветы в воздух.

– О, добрая королева! – восклицали они. – Будьте нашей Марияан![19]

– Ладно! – прокричала она.

– Сестра! – задохнувшись, вымолвил лорд Джеймс. – Где ваше королевское достоинство!

Он направил коня вперед, и процессия снова, выстроившись, пустилась в путь, а позади плясали освобожденные юноши.

С приближением к Эдинбургу дорога пошла на подъем еще круче. Город примостился на длинном, горбатом гребне, в начале которого высился темный старинный замок, а в конце – дворец Холируд. Часть города была обнесена высоченной стеной для защиты от англичан, но Холируд стоял в неогороженном месте.

Теперь еще больше людей собралось по сторонам дороги, и Мария видела точечки огоньков там, где разжигали небольшие костры в честь ее прибытия. Они мерцали в тумане, как потайные фонарики.

Ближе к вершине холма дорога стала шире, перед королевской процессией вдруг неожиданно выросла стена. Они проехали через укрепленные ворота и оказались на широкой улице, вымощенной прямоугольными булыжниками и стиснутой с обеих сторон узкими многоэтажными домами. Лорд Джеймс приподнялся в седле и указал куда-то к подножию холма. Мария не видела ничего, кроме тумана.

– Вон там Холируд, ваше величество, – сообщил он.

Мария вглядывалась изо всех сил, а кругом была только дымная пелена. Временами мелькал какой-то силуэт, но она не была в этом уверена.

– Сейчас вы на Хай-стрит, она ведет прямо вниз, к дворцу, – пояснил он, повернулся в седле и простер руку в противоположную сторону, – а вверх эта улица медленно и полого поднимается к Эдинбургскому замку на самой высокой точке скалы.

Ей очень хотелось бы видеть; с ума можно сойти, не имея возможности разглядеть ничего ни в одной стороне дальше десяти футов.

– Мне не терпится все рассмотреть, – призналась она.

– Скоро посмотрите, – заверил он.

Толпы росли, процессия миновала следующие ворота – Незербоу – в городской стене и продолжала шествие по той же улице, которая именовалась теперь Кэнонгейт; дома здесь стояли не так плотно и выглядели поизящнее.

– Здесь селится знать, поближе к Холируду, за городской стеной. Тут больше места, есть где разбить цветники и фруктовые сады, – объяснил Мейтленд, ехавший рядом с Марией.

При виде множества приветствующих ее людей и с приближением к Холируду она разволновалась. Уныние и тоска, снедавшие ее много месяцев, улетучились, исчезли мрачные мысли об ошибочности принятого решения, о том, что позади оставлено нечто гораздо более важное.

– Я никогда не видела Холируда! – призналась она. – Когда я была ребенком, все время считалось, что держать меня там небезопасно.

– В Шотландии наконец воцарился мир, – отвечал Мейтленд, обшаривая глазами дорогу вверх и вниз и не видя в тумане ни одного горлопана из числа приверженцев Нокса. Должно быть, сидят по домам, и на том спасибо. Ему было жаль королеву и хотелось избавить ее от того, что, как он точно знал, неизбежно последует. Мир? Да – если вы на стороне мастера Нокса и Конгрегации.