Почему именно эта ночь среди всех прочих должна быть столь отвратительной? Уильям Мейтленд из Летингтона продолжал с тревогой смотреть в окно, за которым на мостовую эдинбургской улицы Хай-стрит низвергались потоки дождя. Не то чтобы дождь мог в чем-нибудь помешать шотландцам, но ливень придавал всему окружающему мрачную окраску.

– Ну, хорошо, – рассуждал он, – где бы ты мог осуществить задуманное? В каком-нибудь павильоне среди цветущих лугов на юге Франции? Ведь предстоящее дело, где бы оно ни состоялось, было крайне необходимым и сложным.

Мейтленд вздохнул и заставил себя отойти от окна. Он нервничал? Возможно ли это? Он, гордившийся своей способностью рассуждать хладнокровно – весьма редкая черта в характере шотландца – и не позволять сентиментам влиять на трудные решения… неужели он мог нервничать?

Он окинул взглядом комнату в просторном городском доме, подготовленную к приему гостей. Все было в полном порядке. Оглядев библиотеку с ее великолепной коллекцией произведений поэзии, начиная со стихов, вышедших из-под пера его отца, он не мог не испытать приятного чувства гордости. В комнате стояли кресла, обитые тончайшей испанской кожей, и самая драгоценная вещь – мраморный бюст римского юноши, который он вывез из Италии, всю дорогу не выпуская его из рук. Мейтленд получил образование во Франции и имел возможность путешествовать по Европе. Особое удовольствие ему доставило знакомство с искусством и политикой Италии.

Ах, Италия! Как всегда, мраморный бюст напомнил ему время, проведенное во Флоренции, – увы, слишком короткое, – когда он целиком погружался в бурлящую атмосферу расцвета искусства и был свидетелем того, как окончательно отшлифовывалось политическое кредо Макиавелли. Там он чувствовал себя, что называется, в своей тарелке. Те же, кто здесь шутливо называл его «Майкл Вили», не имели ни малейшего представления, о чем в действительности идет речь.

«Забавно, но ведь там я выглядел бы человеком глуповатым и бесхитростным, – усмехнулся он. – Так что будет лучше, если я стану употреблять свои таланты здесь, в Шотландии, где вкус к утонченному еще не развит.

Качество, которым всегда должен обладать политик, – это его неколебимая уверенность в избранной цели. Он никогда не должен сомневаться. Тогда какова же моя цель здесь и почему она вызывает у меня такую тревогу?» – спрашивал он себя.

Он сидел в кресле, удобно устроившись на мягком сиденье и наблюдая, как дождь заливает оконные стекла.

«Сделать так, чтобы происходившие здесь, в Шотландии, перемены прошли гладко? – думал он. – Именно это? Да, уже произошли головокружительные перемены. В прошлом году бывший государственный секретарь почувствовал, что его, как и всю страну, засасывает водоворот событий: религиозный мятеж, завершившийся, едва успев начаться; смерть королевы-регентши; аннулирование Старого альянса…»

Но он был доволен распадом этого давнего французско-шотландского союза. Коль скоро Шотландия стала протестантской, ее будущее неизбежно было связано с Англией, ее ближайшей соседкой. Это мог видеть каждый, кто мыслил здраво, а не под влиянием одних лишь эмоций. Это было так ясно! Так очевидно!

«Так обстоит дело. Я же боюсь, что другие не увидят этого, не поймут, захотят помешать тому, что совершенно неизбежно. А я – такова уж моя печальная участь – должен буду пытаться убедить их.

И вот еще Мария, юная королева, французская вдова… ее тоже нужно будет убедить. Но в чем?

Да и приедет ли она сюда?»

Он резко поднялся с кресла; его нервы так разыгрались, что он не мог спокойно сидеть. Он ненавидел ждать. Ждать и ждать, пока все не соберутся…

«Да, она должна сюда приехать. Она должна приехать домой. Нам нужен зрелый правитель на нашей собственной земле, а ей необходимо заняться полезным делом. Она слишком молода, чтобы предаваться горечи вдовства в тот момент, когда ее страна в смятении. Мы убедим ее…

И снова это слово: „убедить“. Убеждать так трудно! Разве каждый не знает по своему опыту, что такое пытаться убедить упирающегося осла сдвинуться с места? А ведь люди гораздо более…»

Он услышал стук в дверь. Кто-то наконец прибыл! Мейтленд кинулся к двери и внезапно почувствовал, что он успокаивается, снова владеет собой и наступает ясность мысли. Муть осела, и теперь он может видеть дно.

Это был Джон Эрскин, худощавый человек с еще более худощавым лицом, который, как это ни удивительно, любил очень плотно поесть, хотя по нему этого не было видно.

– А, коммендатор![17]– воскликнул Мейтленд с едва заметным сарказмом.

Семья Эрскина владела монастырем в Инчмахоме, но их вряд ли интересовали старинные церковные сокровища. Яков V отдал им монастырь в те времена, когда раздавал многие другие монастыри своим фаворитам и незаконнорожденным детям.

– Наконец-то. – Эрскин стянул капюшон; во все стороны на пол посыпались дождевые брызги. – Вот теперь я в сутане!

За ним вошел еще один гость. В дверном проеме Мейтленд увидел темную массивную фигуру Джеймса Дугласа, графа Мортона; с его одежды капала вода.

– Входите, входите! – пригласил он.

Мортон стряхнул перед дверью свою накидку и отдал ее слуге. Он взъерошил свои буйные рыжие волосы, торчавшие вокруг головы подобно нимбу, и шаркающей походкой вошел в комнату. Эти трое стояли, томясь некоторой неловкостью момента ожидания. Пока не соберутся все, начинать не было смысла – нет, не было. Мейтленд пока был совершенно спокоен. Все будет хорошо, он это знал.

Снова раздался громкий отчетливый стук. Мейтленд открыл дверь и увидел лорда Джеймса Стюарта.

– Извините за опоздание, – пробормотал тот, вручая слуге свою накидку, и вошел в комнату так, как будто был у себя дома.

– Эрскин обвиняет вас в посещении минувшей ночью шабаша ведьм и колдунов, – сказал, приветствуя его, Уильям Мейтленд и при виде каменного выражения на лице Стюарта добавил: – Вы ведь знаете, что они собираются на свои игрища именно в канун первого мая.

– Ему, должно быть, известно о них абсолютно все, – проворчал Стюарт. – Говорят, что его собственная сестра – одна из них.

– Между прочим, моя сестра – это также и ваша мать. Значит, это в нашей крови, – заявил Джон Эрскин. – Все настоящие шотландцы наполовину колдуны и ведьмы. – Он весело рассмеялся и жестом пригласил Стюарта занять место за столом, который стоял точно посредине комнаты.

– Теперь все собрались? – улыбаясь, спросил Мейтленд. – Все наши дорогие лорды Конгрегации?

Это была очень маленькая группа – всего лишь эти четверо, взявшие на себя труд руководить шотландским правительством.

– Теперь да. – Мортон, голова и лицо которого утопали в густых зарослях рыжих волос, в знак подтверждения поднял вверх толстую руку. В свои сорок с чем-то лет он был старшим среди присутствующих.

Мейтленд кивнул слуге и занял свое место за столом. Слуга мгновенно поставил на стол серебряное блюдо с овсяным печеньем и сладким хлебом. Мортон тут же потянулся к подносу и взял два печенья. Он грыз их, как голодный медведь, оставляя на бороде крошки.

– Мы должны составить письмо, – заявил Мейтленд. – Мы не можем больше ждать. У нас нет выбора. Нам следует решить, на каких условиях королева Шотландии должна возвратиться сюда и какие приманки и уступки мы готовы ей предложить.

К его досаде, заговорил Эрскин, его слабый голос, казалось, исходил из его реденькой бородки.

– Жаль, что так получилось с Елизаветой. – Он критическим взглядом рассматривал одно из печений.

– Она не проявила никакого интереса ни к предложению о браке с Арраном, ни к нашему трону, – заметил Джеймс Стюарт. – И все же было бы разумно спросить ее мнение.

Мейтленд позволил себе произнести редко употребляемое «если бы только». Он никогда не рассчитывал, что английская королева примет их предложение о браке с графом Арранским, что подразумевало бы вытеснение с престола Марии Стюарт, но в то же время разрешало бы многие проблемы Шотландии. Если бы только…

– Она не заинтересована в браке, так мне было сказано, – произнес наконец Мейтленд.

– Никакого интереса к «респектабельному браку», – сказал Мортон, жуя очередное печенье. Глаза его вращались в поисках эля, чтобы запить печенье и протолкнуть его в глотку.

Все засмеялись, кроме Джеймса Стюарта, не считавшего распутство предметом для шуток.

– Итак, мы должны договориться с моей сестрой-королевой, – сказал он, оборвав хохот.

– С вашей сводной сестрой-королевой, – уточнил Мейтленд.

– А, да. Моей сводной сестрой. – Лорд Джеймс кивнул в знак согласия. – Нам надо немедленно сформулировать свою позицию: она не должна вмешиваться в нашу религию, и во всех вопросах направлять ее будем мы, лорды Конгрегации.

– Вы ожидаете, что она станет протестанткой? – спросил Мортон. – Или рассчитываете на то, что у нее не будет собственного мнения? – У Мортона было блестящее английское произношение, приобретенное за долгие годы, проведенные в Англии в политической ссылке. Оно совершенно не сочеталось с его диким обликом. – Или, может быть, мы намерены отвести роль советников ее дядьям Гизам? А что с Джоном Ноксом? Почему его здесь нет? – спросил он так горестно, будто его забыли и покинули. При этом он продолжал понемногу откусывать печенье.

– О да, мастер Нокс, – вздохнул Мейтленд. – Я и вы, джентльмены, знаем, что он здесь, фактически он – повсюду. Он был бы здесь королем. Вот почему нам нужна королева.

– Католичка? – спросил Эрскин. Его отец когда-то был опекуном Марии, а сам он – другом ее детства, но это не мешало ему теперь столь хладнокровно судить о ней.

– Да, причем такая католичка, которая не допустит, чтобы земля наша была безрадостной и серой, как долины Форт в ноябрьский день. Она будет танцевать и носить шелка, устраивать банкеты и музыкальные вечера.

– Нокс взорвется!

– О, я думаю, что нет, – ответил Мейтленд. – Потому что в душе он здравомыслящий шотландец и поймет, что блестящий двор поднимет престиж Шотландии за границей. Правление умеренных, рассудительных мужей, работающих в комиссиях, не будит воображения и даже не создает впечатления, что они правят реально существующей страной. Даже если они на самом деле ею правят.

– Если бы мы могли действительно ею править, – начал было лорд Джеймс.

– Пока она будет петь и танцевать, – закончил фразу Мейтленд. – Вам понятно?

– Неудивительно, что тебя называют Майкл Вили, – сказал Мортон с восхищением. – Макиавелли мог бы поучиться у тебя. Ученик превосходит учителя, но что, если он… э?..

– Откажется подчиниться? Но она не сможет. Никто здесь ее не поддержит. Она здесь будет совершенно одна, ни родственников, ни…

Лорд Джеймс засмеялся.

– Мы все ее родственники, – сказал он. – Я ее брат, а вы, Мортон, ее двоюродный брат…

– Но мы с ней родственники только вследствие незаконных связей. Все короли Стюарты оставили после себя кучу незаконнорожденных детей, – напомнил Мортон лорду Джеймсу.

– А как насчет Босуэлла? – неожиданно спросил Эрскин. – Он, хотя и протестант, не является одним из нас. Он ведь поддерживал королеву-мать в противостоянии с нами.

– Если юная Мария Стюарт отдаст себя в наши руки, он не станет нашим противником, – заметил Мортон. – Мы сможем позаботиться, чтобы он всегда был в седле, преследуя разбойников на границе или сражаясь в море с пиратами. В любом случае он не из тех, кто находится при дворе.

– Это правда. Фактически у нее в Шотландии законных родственников нет, – заявил Мейтленд.

– Ее ближайшие легитимные родственники – это Гизы во Франции, королева Елизавета в Англии и еще леди Маргарита Дуглас и ее сын Дарнли – тоже в Англии. А здесь у нее никого нет. – Он все еще улыбался про себя по поводу замечаний о Макиавелли.

– Я вижу, вы уже все обдумали, – тихо заметил лорд Джеймс. Он все еще злился из-за того, что его отнесли к «куче бастардов».

– Ну конечно. Я даже сочинил первый абзац нашего письма к ней. Хотите, покажу? – Он открыл папку, вынул лист бумаги и вручил его лорду Джеймсу.

Пока тот читал, Эрскин, покачав головой, заметил:

– Я знаю ее с детских лет, и предполагается, что моя семья опекает ее.

– Так в чем же дело, пусть все так и останется, – заявил Мейтленд. – В конце концов, это ведь наша наследственная служба, не так ли? Опекун королевских детей? Хотя Мария более не дитя, она будет нуждаться в опеке и покровительстве. Ведь после того, как ее привезут сюда, не может же она быть предоставлена самой себе?

– Я не смогу защитить ее от Нокса, – промолвил Эрскин. – Он подобен алчущему добычи волку, готовому наброситься на нее.

– Я разрешу ей устраивать мессу, если она будет настаивать, – внезапно проговорил лорд Джеймс.

– Тогда нам придется защищать от Нокса уже вас, – заметил Эрскин. – Помните, что месса теперь вне закона и наказуема смертной казнью. – Только что, в самый разгар протестантской революции, парламент как раз принял эти законы.

– Королев и королей никогда не заботили законы и никогда заботить не будут, – сказал Мортон. – Адюльтер не признавался законным, однако Яков даже не скрывал своих похождений.

– Для магистра Нокса месса хуже адюльтера.

– Тогда мастер Нокс просто идиот! – Эрскин произнес эти шокирующие слова, но никто не засмеялся. – Я полагаю, что в конечном счете он хочет, чтобы в этой стране не было ни королей, ни королев.

– Страна без короля не может существовать. Такого не бывает.

– За исключением случаев, когда королем оказывается дитя. Тогда кто-то должен править от его имени.

– Регент, король – все едино.

– Вот уже на протяжении шести поколений в Шотландии не было взрослого монарха, который являлся бы прямым наследником. У нас, шотландцев, большой опыт самоуправления. Так что королева будет нам теперь в новинку.

– К которой, возможно, будет трудно привыкнуть. Привычку к свободе отбить трудно, – заявил Мейтленд. Прочистив горло, он продолжал: – Итак, давайте договоримся: королева Шотландии должна вернуться и взять в руки свой скипетр. Но она должна подчиняться нашему Совету и уважать нашу религию. У нее не должно быть и мысли о реставрации католицизма, как это сделала в Англии Мария Тюдор.

– Может быть, она пойдет иным путем, – неожиданно произнес Эрскин.

– Она молода и ничего, кроме католицизма, никогда не видела. Если она прибудет сюда и взглянет открытыми глазами…

– Быть может, Нокс обратит ее! – разразился хохотом Мортон.

А ведь есть опасность все это превратить в шутку, с тревогой подумал Мейтленд. Присутствующие были настроены весьма игриво и вели себя бесцеремонно.

– Джентльмены! – воскликнул он, поднимаясь с места и хлопнув ладонью по столу. – Вы говорите о вашей королеве! Помните, что она нам нужна. Мы в ней нуждаемся с тех самых пор, как скончался король, так давно оставивший нас без монарха. Мы должны быть благодарны судьбе за то, что она сохранила ее нам.

– Судьба? – Мортон снова завращал глазами, что делало его похожим на мастифа английского дога. – Это не судьба, а Бог.

Да, конечно, все эти лорды Конгрегации за все, что бы ни происходило, воздавали хвалу Господу.

– Конечно, – елейным голосом подтвердил Мейтленд.

– Мы направим письмо, – сказал лорд Джеймс. – А я лично отправлюсь за ним следом, если только она не даст немедленного ответа.