Это был день рождения Марии. Ей исполнилось восемнадцать лет, и теперь молодая вдова оплакивала утрату за задернутыми занавесями комнат Орлеанского замка.

Она снова была одета в белое, и это казалось жестокой насмешкой. «Они правы. Я не должна была надевать белое в день свадьбы, – думала она. – Это цвет смерти и печали. Я никогда больше не буду носить белую одежду. Если бы я тогда не выбрала белое платье, может быть, Франциск…

Нет, все это глупости. Он умер не от цвета одежды, – убеждала она себя. – Он умер, потому что был болезненным от рождения, потому что его мать употребляла эти пилюли из мирры, чтобы забеременеть, и потому что рожден он в день солнечного затмения. Возможно, он не прожил бы и столько, если бы я ему не помогала, не нянчила его, не играла с ним, не любила бы его».

Ее пронзила мучительная боль. Она любила его, своего лучшего, верного, преданного друга. Казалось, она знала его всю жизнь, и он любил ее тоже всем сердцем.

Теперь она была совершенно одна. Мать и Франциск, обоих не стало в течение полугода. На этой земле для нее вдруг не осталось места. Франция больше не была для нее безопасной гаванью. Младший брат Франциска, десятилетний Карл, стал королем Франции Карлом IX, а в качестве регентши правила его мать. Дотошная, мелочная Екатерина, соблюдавшая все правила и законы правления, уступившая дорогу Марии уже через десять минут после кончины Генриха II, теперь, после смерти Франциска II, она так же быстро потребовала, чтобы Мария вернула все королевские драгоценности, которые принадлежали ей, пока она была королевой. Теперь она не могла рассчитывать ни на любезности, ни на учтивость. Марии, чья мать была француженкой, чьим родным языком был французский и которая выросла и воспитывалась во Франции, было сказано – и не в завуалированной форме, а напрямую – забыть Францию и возвращаться в Шотландию.

Но и там ее тоже не ждали с распростертыми объятиями. Ее подданные подняли мятеж и официально низложили ее мать – регентшу. Страной теперь правил совет лордов, который, приняв законы, запрещавшие в стране католическое вероисповедание, объявил посещение мессы преступлением.

У нее не было своей страны, ее нигде не ждали. Что же будет дальше, после сорока дней траура? Куда ей отправиться, что делать?

Она впала в состояние апатии. Что-то беспокоило ее, и в то же время ей все было безразлично. Утрата Франциска причиняла ей непереносимую, острую боль, словно тисками сжимавшую ей сердце. И она хотела только одного: заглушить эту боль, спать, плакать и предаваться воспоминаниям. Она повсюду ощущала присутствие Франциска, что и утешало, и мучило ее. И она, столь часто воспеваемая придворными поэтами, теперь пыталась избыть боль утраты в собственных стихах.

«Но кто прочтет мои стихи, кто сможет понять их? Только Франциск, но он ушел и унес с собой все, что имело для меня смысл… кроме лишь призрачного, нежного видения».

Уже через две недели вдовства с Марией заговорили о новом замужестве. В комнату, задрапированную белой тканью и освещенную лишь тусклым мерцающим светом свечей, где в глубоком трауре томилась Мария, допускались лишь де Гизы, ее ближайшие родственники. Они тотчас принялись предлагать ей новый брачный союз. Претендентами на ее руку могли быть Дон Карлос, наследник Филиппа Испанского, или Карл IX, ее деверь, который питал к ней ненормальную детскую страсть. Она должна была оставаться у власти. И сделать это можно было бы с помощью ее женихов, этих незрелых и неуравновешенных детей.

Она выслушивала их. Действительно, что еще ей оставалось делать? Она была заточена в комнате смерти. И хотя она любила Франциска, новый жених-мальчик ее совсем не прельщал. Ею все больше овладевала мысль о побеге. Бежать в Шотландию, подальше от удушающей хватки Гизов и бдительного ока королевы-регентши.

Что же предпочтительнее: быть во Франции вдовствующей королевой и жить на скромное пенсионное пожалование в своих владениях в спокойной безвестности, ничего ни для кого не знача, – хотя и в комфорте и безопасности, – или же быть королевой в маленькой, далекой стране.

«Я слишком молода, чтобы жить в тени, – ответила она сама себе. – Для чего же я училась у моих дядьев, бабушки и королевы Екатерины искусству управлять государством, если в такие молодые годы заточу себя в каком-нибудь сельском имении? Господь вознаградил меня от рождения правом на шотландский престол. Не предначертано ли мне взять этот скипетр в свои руки? Это тем более необходимо, что страна гибнет, увязнув в беспорядках и ошибках. Я знаю, что еще очень молода и несведуща в глубинных вопросах теологии, но моя задача состояла бы лишь в том, чтобы служить достойным живым примером моей собственной веры, а не соперничать со святым Августином или с каким-либо другим ученым теологом. Возможно, именно в этом Господь видит мое предназначение – помочь своей стране». И она осторожно начала втолковывать эту идею своему духовному наставнику, отцу Мамро.

– Как вы полагаете, может быть, от меня требуется именно это? – спросила она у него однажды поздним вечером.

Священник – небольшого роста, но выглядевший в своем облачении жилистым и выносливым – долго молчал, прежде чем ответить.

– Можно сказать с уверенностью, что для этого есть благоприятная возможность, – сказал он наконец. – Ваша страна недавно покинула лоно церкви, но вы остались ее монархом и привержены истинной вере. Это правда, народ всегда склонен видеть в монархе воплощение веры. Тот король, который лжет, развратничает и действует трусливо, собьет народ с пути любой веры, какую бы он ни исповедовал, но я не уверен, что верным будет прямо противоположное поведение. Вы просто должны сделать попытку и довериться провидению Божьему. Не следует ставить перед собой такую задачу в качестве единственной цели. Ведь только Господу дано повелевать сердцами людей.

– Ах, вы всегда предостерегаете меня от поспешности, – заметила Мария.

– Долг исповедника – помочь чаду своему преодолеть духовную слабость, а вы всегда стремитесь действовать слишком быстро или ожидаете слишком многого.

Потянулись долгие дни, и Мария все больше стала прислушиваться к спокойной мудрости мадам Ралле и ее слов. Она захотела узнать, что та думает о возвращении в Шотландию.

– Я хотела бы взять с собой моих добрых помощников – Бургуэна и Балтазара. Я не могу себе представить свою жизнь без них. Но более всего я не могу представить себе жизнь без вас, – сказала Мария.

Мадам Ралле улыбнулась:

– И я не представляю себе жизнь без вас. Я последую за вами, куда бы вы ни направились. Вы действительно желаете вернуться в родной дом?

– Я… я не совсем уверена, – ответила Мария. – Бывают дни, когда это так, а в другие… я даже не знаю. Но если бы я была уверена, вы поехали бы?..

– Я поеду.

Возвращение в родной дом… Эта идея влекла ее, словно забытая мелодия, льющаяся откуда-то из глубин дремучего леса. В то же время ее охватывала глубокая тоска по Франциску, и в голову приходила мысль, не является ли ее стремление обрести престол в далекой стране всего лишь скрытым желанием убежать от своей боли.

Каждый день в ее комнате, где день не отличался от ночи и лишь искусственно отмерялись часы суток, казался вечностью, не связанной ни с прошлым, ни с будущим. Часы пробуждения начинались с мессы, которую служили в другом конце комнаты. Затем были визиты, соболезнования – а по сути пресс-конференции, – а потом снова читались молитвы, и, наконец, в полном безмолвии подавался обед. Никто не мог войти в комнату без предварительного разрешения королевы Екатерины и тщательного осмотра визитеров гвардейцами. «Фривольных» претендентов выдворяли; в течение двух недель к Марии допускались только аккредитованные послы и дядья Гизы.

Для этих визитов ей приходилось собираться с силами, она куталась в белую меховую мантию, спасаясь от промозглого холода. Эта унылая декабрьская погода и эти короткие дни, казалось, пропитали саму комнату холодным, мертвящим одиночеством.

На двенадцатый день на пороге ее комнаты появился рослый человек, затянутые в перчатки руки сжимали кожаный пакет.

– Приветствую вас, моя королева, – произнес он на отличном французском.

Но она никогда прежде не видела его. Каким образом ему удалось убедить гвардейцев пропустить его?

Мария жестом пригласила его войти. Он повиновался и опустился перед ней на колени, сдернув капюшон накидки. Его коротко подстриженные вьющиеся рыжеватые волосы спутались, а дымчато-зеленые глаза в упор смотрели на Марию.

– Я привез бумаги королевы, вашей покойной матери, и позвольте мне выразить мои соболезнования по поводу кончины короля, вашего супруга. – Гонец протянул кожаный пакет, и она, подойдя ближе, взяла его у него из рук.

– Вы сказали – бумаги моей матери? Тогда почему же не доставили их раньше?

Он пожал плечами.

– Эти бумаги неофициальные, ваше величество. Они были найдены приближенным при разборке ее личной корреспонденции, которую она держала при себе. Они готовы были уничтожить ее, но я подумал, что вы, возможно, захотите иметь эти бумаги.

Мария перелистала плотную пачку бумаг.

– О! Здесь и письмо, которое я ей когда-то писала! – воскликнула она.

– Когда вам было одиннадцать лет, – заметил он.

Значит, он их прочел? Естественное любопытство, конечно. А они готовы были выбросить эту, можно сказать, государственную собственность. А вот он взял на себя труд спасти их.

Гость переминался с колена на колено, а затем без разрешения поднялся.

– Вы могли бы их просто послать мне, – сказала она. – Едва ли вам стоило проделывать весь этот путь лично.

– Сейчас мало кому можно доверять. И кроме того, моя королева, я сам желал увидеть вас лично. Мало кому в Шотландии выпадает такая привилегия.

– Так кто же вы?

– Джеймс Хепберн, моя королева.

Ей не нравилось, что он повторяет, как рефрен, эти слова «моя королева» – вместо того чтобы назвать ее, как и подобает, «ваше величество»…

– Джеймс Хепберн, откуда? Чей?

– Джеймс Хепберн, сын Патрика, Красавца-графа. Вы, конечно, слышали о нем?

Он снял накидку – снова без разрешения – и небрежно бросил ее на скамеечку для ног. Он был ростом ниже Марии, но красив и крепко сложен.

– Нет, я не слышала о нем, – сказала она.

Он засмеялся.

– Мой отец – Красавец-граф – так его называли за красоту, а не за характер – развелся с моей матерью, чтобы жениться на вашей. Она дала ему согласие, но в конечном счете не сдержала обещания и тем самым обесчестила его. Но королевам позволительно такое, это их привилегия.

– Итак, вы – шотландец? – Странное заявление, подумала Мария, неужели это может быть правдой?

– Верите или не верите, но это именно так, – сказал он по-шотландски.

– Я отказываюсь верить в то, что вы рассказали о моей матери, – парировала Мария по-французски.

– Как вам будет угодно, но теперь это не имеет значения. И мой отец, и она уже ушли из жизни; они использовали друг друга ради своих амбиций, и дело было сделано. И мне кажется, – он улыбнулся, – что она выиграла. Конечно, у нее на руках было больше карт.

– Вы говорите, словно азартный игрок.

Он даже и не думал извиняться.

– Так оно и есть.

– Я тоже, – сказала она, невероятно удивившись своему признанию.

– Все королевы – все настоящие королевы – должны быть таковыми. Несомненно, ваша кузина Елизавета – одна из таких первоклассных игроков. На нее все еще делают ставки. Несмотря на множество предложений, она пока еще не замужем. Ведь, как я уже сказал, дразнить поклонников – привилегия королевы.

Мария невольно засмеялась.

– Но кто вы? – спросила она, запинаясь, по-шотландски. Прошло так много времени с тех пор, как она говорила на родном языке, и потому выговаривала теперь слова очень неуверенно.

– О, прекрасно! А ваши враги утверждают, что вы не можете изъясняться на родном языке. А вы им и покажете!

– Прошу вас, сэр, отвечайте на мой вопрос.

– Я – граф Босуэлл. У меня есть и другие титулы, унаследованные от Красавца-графа: лорд – верховный адмирал Шотландии, комендант-смотритель крепостей Хермитидж и Эдинбург, шериф Восточного Лотиана, лейтенант Саут-Бордерса, при условии, конечно, что вы будете настолько милостивы, что утвердите эти звания.

– Там будет видно. – Мария поправила под подбородком тонкую белую вуаль, которая была частью ее траурного одеяния.

– Вы решили вернуться в Шотландию или нет? – спросил он. – Поговаривают, что вы не вернетесь и что вам придется пастись и нежиться во Франции на мягких зеленых лугах, будто породистой нормандской корове. Если бы вы остались, это очень понравилось бы вашему братцу Джеймсу. Будучи сыном короля и лордом Конгрегации, он, с благословения Нокса, правил бы Шотландией, что, по его мнению, и является его предназначением. Он считает, что его призывает сама судьба. Ха! Судьба в лице мастера Нокса все эти дни так и взывает к нему во все горло!

– Да. Я вернусь в Шотландию, – сказала она по-французски.

– Тогда вам не следует говорить на французском языке. Им ненавистно звучание французской речи.

Итак, он не проронил ни единого слова одобрения по поводу ее решения вернуться, а ведь он был единственной живой душой, кому она объявила об этом. Мария была разочарована.

– Где вы изучали французский? – спросила она.

Ее вопрос развеселил его.

– По-французски говорят все образованные люди. Вы обнаружите, что многие ваши подданные говорят и пишут на этом языке и бывают во Франции. Но это, как я уже сказал, не мешает им ненавидеть французский язык.

– Тогда они должны ненавидеть и меня.

– Почему же, разве вы француженка? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Он задал вопрос так, будто он был школьным учителем, а она – его ученицей. Так с ней разговаривали только ее дядья, но им она позволяла это. А сейчас вдруг вознегодовала:

– Да, я в полном смысле француженка.

– Вы не правы. – Его голос звучал сейчас резко и задиристо. – Они вбили вам это в голову, но они лгали вам ради собственных интересов. Когда вам что-либо говорят, всегда задайтесь вопросом: «Какую цель преследует мой собеседник, стараясь навязать мне свое мнение?» Гизам выгодно было убедить вас в том, что вы француженка, что французское начало в вас преобладает. Но вы лишь наполовину француженка, а наполовину – шотландка; причем королевских кровей, вы принадлежите к роду Стюартов, которые правили Шотландией почти двести лет. Посмотрите на ваши рыжеватые волосы, ваше атлетическое телосложение, вашу любовь к девственной природе… да на вас достаточно только взглянуть, чтобы понять: истинная шотландка.

– Откуда вам известно, что я люблю дикую природу или еще что-то? Я люблю также пышные придворные торжества и утонченность манер. Ну, а какую преследуете цель вы, лорд Босуэлл, пытаясь навязать мне свое мнение?

– Я пытаюсь вернуть королеву в страну, принадлежащую ей по праву. Я считаю, что Шотландия заслуживает собственного монарха на своем престоле. При всем должном уважении к вашей матушке, она не была нашей королевой, а ее сын – бастард – не королевских кровей. За шесть прошедших поколений у нас было совсем немного полноценных взрослых монархов. Несовершеннолетние и регенты – весьма неполноценная им замена.

– Ваши титулы, разумеется, тому подтверждение.

– Хорошо. Как лорд-адмирал, я, конечно, обеспечу флот, чтобы доставить вас домой в полной сохранности.

– А что с вашим левым глазом? – неожиданно спросила она, надеясь поставить его в положение обороняющейся стороны. Над самым глазом был большой шрам.

– Это память о схватке с Кокберном Ормистонским. – Он умолк, но затем решил избавить ее от необходимости спрашивать, кто этот человек. – Шотландец, предатель, объявившийся на севере с четырьмя тысячами фунтов – взяткой, полученной от англичан. Повсюду в Шотландии можно обнаружить английское золото, которым они пытались купить знать. Это, конечно, не в чистом виде золото, его предусмотрительно обратили во французские деньги, дабы скрыть их истинное происхождение. Во всяком случае, я Ормистонца наказал.

– Неужели все так продажны? – воскликнула она.

– Нет, но все берут деньги. Англичане не могут сказать, кто продается, а кто нет, так что они вынуждены платить всем. – Он засмеялся. – Я, моя леди, моя королева, могу сказать вам следующее: я верен короне и не беру английских взяток. И не только я один. Клянусь жизнью.

– Почему же вы так лояльны? – забывшись, снова спросила она по-французски.

– Это семейная традиция, которую нарушил мой отец, но я возродил ее. А теперь я должен сказать вам совершенно откровенно, что я – протестант. Джордж Уишарт проповедовал в наших краях, хотя мой отец арестовал его и предал в руки кардинала Битона для сожжения. Но его слова, его доктрина убедили меня. Да, я протестант, но в то же время и ваш вассал, и моя преданность и верность короне непоколебимы. Человек может веровать во многие вещи и всем им сохранять лояльность, точно так же, как человек может обладать самыми разными качествами, но при этом оставаться последовательным, целостным. Каков девиз английской королевы? Semper eadem, «Всегда быть единой». И все-таки она многолика, словно мозаика, составленная из тысячи частиц.

– Благодарю Господа за то, что он послал вас, Джеймс Хепберн, – медленно проговорила она.

– Когда я смогу отвезти вас, моя королева?

– Летом, – ответила она.

– Флот будет наготове. – Он улыбнулся и поклонился. – С вашего позволения я удалюсь. Весть о вашем решении будет воспринята в стране с радостью.

– Вы проделали весь свой долгий путь ради этого разговора? Нет ли у вас другого дела во Франции? – спросила Мария.

– Дела давно завершены. Я уже говорил вам, что я азартный игрок. И королева вполне стоит морского путешествия.

– Сколько вам лет? – неожиданно спросила она.

– Двадцать пять.

– Еще слишком молод, чтобы объявлять себя неподкупным. Будьте осторожны, Джеймс Хепберн, чтобы не замарать раннюю пору своей жизни.

Он вздохнул и жестом выразил покорность судьбе.

– Лишь в чрезвычайных обстоятельствах испытываются наши истинные качества. Кто же намеренно станет стремиться к этому? Даже наш Господь Бог разрешает просить его уберечь нас от этого: «И не приведи нас к этому испытанию».

– Если я вернусь в Шотландию, не предстоит ли мне утонуть в море цитат из Священного Писания? Если даже этот юный авантюрист так охотно уснащает ими свои разглагольствования!

– Они плавают лишь на поверхности, моя королева. Как масса плавучих обломков. А под ними вы найдете чистые и холодные глубинные воды.

После его ухода Мария долго еще сидела, разбирая бумаги своей матери. Удивительно, как мало она понимала ее, читая лишь официальную корреспонденцию, находившуюся под бдительным оком и в ведении ее личного секретаря Уильяма Мейтленда.

«Мейтленд. Не встречала ли я его, когда он был здесь, во Франции? Но это было так давно. Мои дядья говорили, что он был умнейшим в Шотландии человеком. По их словам, он был „своего рода шотландским Сесилом“. А тот действительно умен».

Она с нежностью смотрела на пачку бумаг своей матери. Здесь были заметки, краткие записи и сохранившиеся ее письма, которые в каких-то нюансах намного полнее раскрывали ее как личность.

Когда наконец она закончила их чтение, чувствуя себя измученной, опечаленной и в то же время, как ни странно, успокоившейся, она вдруг вспомнила: она, Мария, только что кому-то пообещала вернуться в Шотландию, но это было всего лишь словесным обещанием Джеймсу Хепберну; оно не обладало никакой юридической силой. Она могла бы еще передумать.

Пятнадцатого января 1561 года с поминальной службой в церкви Грейфрайерэ завершились сорок дней официального траура. День был мерзкий, моросил дождь со снегом, в церкви было холодно и неуютно. Монахи читали молитву «Exsultabunt Domino ossa humiliata…». Мария натянула поглубже на голову капюшон своего траурного одеяния, чтобы приглушить резкие звуки.

Франциск, она знала, забальзамирован. Сердце его было изъято из тела, чтобы быть погребенным в Сен-Дени и покоиться рядом с его предками. Скульпторы изваяли великолепное надгробие, которое, как ей сказали, будет установлено рядом с надгробием Генриха II, а сердце будет помещено в хранилище реликвий, которое скульптор увенчал высеченным в камне изображением сердца в кольце пламени.

Его сердце… Ей было противно думать, что его исторгли из тела, хотя она знала, что таков обычай.

Теперь она могла свободно покинуть Орлеан, эту тюрьму, в которую она поклялась никогда не возвращаться.

Париж, который она всегда любила, едва ли мог служить утешением. Ей пришлось сделать инвентаризацию всех своих драгоценностей и вещей и со многими из них расстаться, вернув их как собственность короны. Английский посол Николас Трокмортон, явившийся официально для выражения соболезнования от имени королевы Елизаветы, как только счел это приличным, переключил предмет разговора на Эдинбургский договор, намекнув на крайнее недовольство своей повелительницы тем, что Мария его до сих пор еще не ратифицировала. Шотландское правительство уже сделало это, и не хватало лишь ее подписи. Она возразила, заявив, что смерть Франциска все изменила.

– Каким образом? – осведомился посол.

– Договор был сформулирован на основе того факта, что мой муж и я были королем и королевой обеих стран – Шотландии и Франции. А теперь я только королева Шотландии, – заявила она.

Она так устала от всего этого, и у нее было даже искушение поставить свою подпись, лишь бы отделаться от его назойливости, но Франциск… Это означало бы предать его желания. Она не должна подписывать документы из-за своей слабости или лености.

– Но это, насколько вам известно, ничего не меняет, – проговорил быстро посол. – Речь идет о вашем притязании на английский трон или о наследовании его. – Он был довольно дружественно настроен, молод, радушен, весьма привлекателен, несмотря на его отменно рыжую шевелюру и протестантизм. В общем, Марии он нравился. – Король Франциск к этому не имел никакого отношения.

Она простодушно улыбнулась:

– Это слишком важно для меня. Я должна проконсультироваться с Шотландским советом, поскольку у меня нет мужа, с которым я могла бы посоветоваться.

Трокмортон чуть не рассмеялся. Как будто Франциск когда-нибудь был способен дать совет в политических делах. Не означало ли это, что она не желает консультироваться с французскими дядьями? Не освобождается ли она от их влияния?

– Ваше величество, вопрос этот имеет серьезное значение, и до тех пор, пока он не решен, он осложняет вам отношения с вашей благороднейшей кузиной, королевой Елизаветой.

– Мне очень жаль. Но я знаю, что королева никому не пожелала бы стоять в стороне сложа руки, видя, как отвергаются наследственные права. Да и сама королева никогда бы так не поступила в подобной ситуации.

Трокмортон кивнул. Но вопрос должен быть решен. Ведь существовала поддержанная папой претензия Марии, заявлявшей, что в данный момент истинной королевой Англии является именно она. И существовало еще ее законное притязание на включение ее в список наследников английского престола. Это было не одно и то же. От первой претензии следовало отказаться, вторую же – но только в случае отказа от первой – можно было бы позволить оставить. И чем дольше Мария отстаивала бы свою первую претензию, тем меньше склонялась бы Елизавета к удовлетворению второй в качестве компенсации.

Трокмортон знал, что терпение Елизаветы истощилось. Поведение Марии подтверждало ее самые худшие подозрения, и она все больше распалялась относительно мотивов кузины.

– Это не может более продолжаться, – мрачно заявил Трокмортон.

Легкомысленный смех Марии в ответ на эти слова вызвал у него раздражение.

Но смех этот был фальшивым. Душа ее была еще полна печали, и она долго бродила в одиночестве по террасам дворца, укутанная в просторную белую накидку. Ветер проникал сквозь одежду, и ее знобило. Тщетно Брантом и другие придворные поэты пытались присоединиться к ней на время прогулки или убедить вернуться в покои. Ее одиноко бродившая фигура будила поэтическое вдохновение, и Ронсар воспел ее образ в стихах.

Теперь многие стали поговаривать о намерении Марии покинуть Францию. Но она ожидала какого-то знака или знамения, которое бы указало ей путь.